Люси Грей

— Держи руки так, чтобы я их видела, — предупреждает Люси Грей, готовая сопротивляться до последнего. Сеян всегда был прирожденным стрелком и еще во время службы получил прозвище Снайпер, хоть оно его и бесило. Я слишком хорошо обращаюсь с оружием из-за обязательно-принудительных тренировок с отцом, не забывает Люси Грей. Сколько с ним людей? Какие шансы что он выстрелит прямо ей в спину, если она сейчас же кинется к выходу из зоопарка? — Ты все еще боишься меня, — еле слышно шепчет бледными губами он, с досадой. Поднимает руки вверх, показывая что безоружен и один. Смотрит на нее так, как когда-то в бункере. Будто не знает, чего от нее ждать и готовится к худшему, к нападению, к атаке, но при этом надеется… Не она возвела между ними ту непробиваемую стену. — Подойдешь еще ближе и я сломаю тебе нос. Уверена, мне это доставит удовольствие. Что-то вспыхивает в его взгляде — на одно короткое мгновение, когда он смотрит на нее, на ее платье и яркий вечерний макияж — что-то такое, что на полминуты возвращает ее в их беззаботные счастливые дни в Олдборо с беседами до утра, чтением вслух и сумасшедше-наивными идеями как заставить правительство Капитолия отменить тессеры для бедняков и решить проблему с дефицитом продуктов в самых захудалых дистриктах. — Только не говори, что вместо конвейера из детишек-солдат ты основал в Тринадцатом музыкальную школу, — Люси Грей зла, но Сеян не двигается, и она напряженно ждет, что же дальше. Снова попытается пристыдить ее из-за Сноу? Внушит мысль что ее ребенок им всем что-то должен? — Помимо всего прочего, я получил неплохое образование в Академии и обучил тебя многому, что знал сам, — его голос звучит тихо и глухо. Отросшие волосы забраны в небрежный хвост. — Школу для музыкантов, как я думал, откроешь ты. — Конечно, — возмущается она. — Где-то после того, как перестала бы считать себя сумасшедшей и медленно умирать от нехватки солнечного света и вкуса пюре из репы. Или, как ты тогда сказал — перестала бы быть полезной? Он не отвечает. Смотрит на нее так, как когда-то давно, когда Люси Грей открыла глаза после долгого сна и автоматной очереди Кориолана — в поезде, стремительно набирающем ход подальше от Двенадцатого. Он перевязывал ее раны, веселил своими историями и кормил хлебом. — «Ма» каждый раз плачет, перебирая твои детские вещи, — она пытается поселить в Сеяне раскаяние и чувство сомнения в правильности своих действий. — Мы могли бы быть счастливы в том домике у гор, если бы ты не испортил все своими играми в повстанцев. Помнишь, ты так хотел стать медиком? — Мы могли бы быть счастливы в ненавистном тобой бункере, ведь Сноу наконец-то оставил нас в покое. Ты же все прекрасно понимала, и все равно сбежала как только услышала что он стал президентом, — сдавленно произносит Сеян, и его жестокая правда зашкаливает, — надеялась что твоя любовь к нему что-то изменит — изменит его деспотичную натуру, беспощадную к врагам и алчную к власти? Думаешь мало тех, что желает ему смерти? И как скоро она потянет за собой тебя и ребенка? — То есть ты, — в горле ком — разбухший, тяжелый ком, мешающий говорить и дышать, — пришел защитить меня? Да? Да, Сеян? Лучше уж болтаться по всему Панему как мусор, скрываясь от того, кто меня чуть не застрелил словно зверушку, чем и дальше терпеть тебя, решившего что вместо сумасшедших песенок и баек Люси Грей лучше заниматься ядерными исследованиями и разработками оружия. Отлично! Спасибо, Сеян! Между прочим, я лишь планировала жить на Луговине и продавать козье молоко в Котле. Но мне с вами нет покоя нигде. — Тогда почему ты все еще в Капитолии, Люси Грей? Надеешься что Сноу когда-нибудь снизойдет до тебя и вашего сына? Мы все для него лишь дикари. Первобытные варвары с примитивными традициями и жизнями. И знаешь, это я тогда отыскал ваш с Мод Беж адрес в Шлаке, когда мы еще были миротворцами. Твой великий Кориолан Сноу изнывал от жары и уже хотел поскорее вернуться в казарму. Невозможно-теплая ладонь Плинта касается ее запястья, ее судорожно сжатых в маленький кулак пальцев. Он осторожно дотрагиваться губами ее лба, но в ее душе одна большая дыра. — Прости. Я очень сожалею что тебе пришлось через все это пройти. Люси Грей поднимает голову, и в ней нет ни грамма недавнего испуга: — Отпусти. Просто отпусти меня, Сеян. Для нас все завершилось еще в Тринадцатом. — Вижу, мы по разные стороны этой войны, Люси Грей, — она ненавидит его голос. Такой — тихий, вкрадчивый и преследующий ее в кошмарах. Там Сеян все еще наполнен добротой, состраданием, умением прощать. Она ненавидит его не меньше за Сноу, и ненависть на губах соленая, горькая и ржавая — как кровь и слезы. — Все могло бы закончиться иначе. Но ты сделала свой выбор. Это никогда не было ее войной. — Ты так жаждешь разрушения — чем ты лучше него? — выплевывает она, окончательно теряя веру в его человечность. Сейчас, когда Плинт снова появился на ее пути, она может выплеснуть все — и боль, и гнев. Он не имел права превращать личные счеты в хаос восстания, прикрываясь идеалами революции, просто не имел. И Люси Грей прикусывает язык и беззвучно проклинает все на свете, особенно то, что когда-то сделало их — Сеяна и Кориолана — близкими друзьями, улыбающимся ей с фото времен Академии в доме его родителей; все, что заставило ее связаться с ними. Она, девчонка из самого бедного, непривлекательного и высмеиваемого дистрикта, прижатая к стенке как и остальные Кови серыми телами миротворцев — без контроля закон не исполняется, наступает хаос. Контролирующая сила должна превышать силы контролируемого — слова Сноу, от которых ей хочется блевать. Из-за нынешних порядков ее друзьям запрещено даже наведаться к ней в Капитолий, потому что они не могут покидать Двенадцатый. И если бы не связи мистера Плинта, ее бы депортировали туда сразу после выписки из больницы. Последняя живая победительница Голодных игр лишь хотела надеяться. Верить, что где-то есть место, где ей будет хорошо. Хотела вернуть к свету Сноу — вернуть к себе Корио — а оказалась втянута в жестокую мясорубку. Жертва, способная лишь бежать, скрываться, рискуя погибнуть. Он мог просто позвать ее семь лет назад и Люси Грей самолично смастерила бы петлю для шеи Кориолана Сноу. Семь лет назад она бы помогла. Но теперь уже было слишком поздно. Каким бы кровавым диктатором он не был, Люси Грей была еще хуже. Она не могла жить в мире без него, она позволяла ему править и воплощать в реальность свои больные амбиции, позволяла невинной крови и дальше стекать холодными ручьями с его короны — Сеян был прав во всем, что касалось Сноу. — Гитару забери, — лезвие его слов проходит насквозь. — Хотя будет сложно исполнять баллады о любви без своей хорошенькой головы на плечах, когда мы придем. Он растворяется, исчезает, словно ей все приснилось, почудилось; но подарок Плюриба Белла как никогда материальный, и струны все еще подчиняются ей. Люси Грей кажется, что она задыхается — старая вывеска зоопарка скрипит грустной потерянной мелодией, а холодный ночной воздух обдает удушающим жаром. Она понимает — ничего не окончено, пока не споет сойка-пересмешница.

***

Люси Грей оставляет машину Тигрис на парковке у высоких небоскребов на Корсо, и старается не привлекать внимания. Хоть по выходным жители Капитолия и просыпаются не раньше десяти утра, она все равно чувствует себя под микроскопом. Жаль, что нельзя задвинуть шторы, закрыть ставни, как-то отгородиться от шпионящего ока Панема. Идет снег, и в свете сонного проспекта он кажется разноцветным — красным, желтым, синевато-белым. Она достает из багажника стопку новых плакатов с нарисованным изображением ее профиля и громким «Только в эту субботу, звезда вечера Люси Грей Бэйрд и ее сладкий голосок, приходите в наш клуб на Десятой улице», и метель подхватывает парочку листов, кружа их над бордюрами и фонарями, унося на пустующие розовые клумбы Мадам-Ба на крыше. Тигрис не выращивает там ничего. Девушка поправляет волосы в зеркале заднего вида и стирает искусственный румянец со следами пудры. Она сегодня позволила себе несколько шотов водки; их выступление было настолько популярным, а репертуар удачным, что ее новый коллектив настойчиво угощали выпивкой за счет заведения. Еще в машине Люси Грей пересчитывает заработок, и довольно подмечает — совсем немного и они с малышом смогут переехать подальше от мистера и миссис Плинт, потому что спокойно смотреть им в глаза она больше не может. — Не волнуйся, мы отлично проведем время, — родители Сеяна усаживают его себе на колени, и Люси Грей невольно не может не залюбоваться счастливым выражением ее сына, зачарованным новой погремушкой. К ее стыду, они справляются с ним гораздо лучше чем она сама. Мистер и миссис Плинт слишком привязались к ее ребенку, считая его своим внуком. Страбон Плинт каждый день после работы деловито прохаживается с ним в парке, называя это любимым занятием. В такие моменты Люси Грей не узнает в нем того опасного человека, которого так боялся и презирал Сеян — беспринципного и жадного к деньгам промышленника из Второго, в свое время принявшего сторону президента Равинстилла и поспособствовавшего победе Капитолия над дистриктами производством оружия, боеприпасов и амуниции. Купившего им пропуск в высший свет. Она заходит в теплый подъезд их дома и видит как несколько миротворцев, спускающихся с верхних этажей, по очереди докладывают кому-то обстановку по рации. Ее никто не замечает и немного пьяная улыбка девушки быстро гаснет. Люси Грей встревоженно прибавляет шаг, продвигаясь в противоположную сторону, и кто-то из них задевает ее плечом, почти сбивая с ног. Лестничная площадка на этаже Плинтов испачкана подтаявшими отпечатками сапогов, пустая и темная. Из-под приоткрытой входной двери пробивается узкая полоска света и немногочисленные голоса, сливающиеся в один общий шум. Окна открыты настежь, на карниз падает снег, и мистер Плинт что-то бурно обсуждает с один из миротворцев, угрожая своим адвокатом.«Ма» в одной ночнушке прячет измученные сожалением веки в ладони: — Люси, прости, мы ничего не могли сделать. Глава группы миротворцев хмурит брови, смиряя ее с ног до головы суровым взглядом. Он уже в летах, физиономия багровая, и редкие седые пряди волос с надеждой зачесаны назад. Белоснежный кот по кличке Айс, давно ставший членом семьи, облизывает лапу и недовольно наблюдает за происходящим, вдавившись в уцелевший угол на кухне. Его подчиненные по-хозяйски прочесывают каждый миллиметр жилища со специальными приборами, ищут прослушку под столами и стульями, выкидывают вещи из шкафа, и в грязной луже на паркете оказываются ее замечательные сценические наряды, расшитые разноцветным бисером. — Мисс Бэйрд, откройте Вашу сумку и снимите все украшения, — один из них останавливает ее автоматом и бестактно стискивает за кисть — она все еще носит золотой браслет со змеей. Его руки шарят по ее телу на предмет оружия. Ей всегда было интересно, учат ли их на базах специально так унижать достоинство людей. — Оставайтесь не месте до окончания обыска. Распоряжение президента. Ей хочется засмеяться миротворцу прямо в лицо, потому что в этом весь президент Сноу — найти, выследить, уничтожить. Люси Грей демонстративно швыряет ему сумку и с дурным предчувствием устремляется в детскую комнату. Пустота внутри подозрительно глухая и гулкая. От страха сводит живот, и сдерживая крик, она зажимает рот ладонью. Кроватка ее сына пуста. Она будто бы замирает, застывшая, замороженная, и морозный ветер, коснувшийся ее открытой кожи на солнечном сплетении, проникает точно в сердце.

***

На улице все еще идет снег, и он белый, чистый, большими хлопьями — не похож на тот снег, к которому привыкла Люси Грей за свою жизнь — и уж тем более в Двенадцатом. И его много. Его слишком много. Даже при такой видимости она различает планолет с красной эмблемой Капитолия, садящийся с другой стороны от главных ворот Президентского дворца. Она не помнит, успела ли накинуть на себя пальто в спешке — ей было не до этого, ей не хватает сил сосредоточиться, усмирить трясущиеся руки, вести себя разумно. Наверняка нужно было дождаться Тигрис и уже вместе с ней добиваться аудиенции у этого дьявола. — Я не уйду, мальчики, — топает посиневшей от холода ногой Люси Грей, и с каждым словом зубы предательски стучат все сильнее. Если будет нужно она разведет костер. — Передайте что я не уйду пока не увижу своего ребенка. В Капитолии посчитают, что смерть от переохлаждения, без битвы и без крови, не слишком захватывающее зрелище, но что поделать. Я не уйду. Они смотрят. Смотрят с неким сожалением, пониманием. Люси Грей не хочет видеть за их мундирами настоящих людей — со своими мечтами, тревогами, судьбами, бессознательно превращая охранников президента в серую безликую массу служителей системе, в ручных псов, но они все же из плоти и крови. К удивлению, ее не начинают избивать — смена такая, наверное, или ей просто повезло. Ведь для них убить жителя дистрикта — то же, что муху прихлопнуть. Вид у нее решительный, но она так бледна, губы побелели, а ресницы склеились инеем в паучьи лапки. Люси Грей подпитывает только ненависть: когда ее энергия закончится, толку будет мало. — И в самом деле, не пропадать же такой красоте, — через несколько часов один из них передает ей шерстяную накидку и она обращает внимание на парня с веснушками и рыжей непослушной копной, торчащей из козырька, и он совсем молодой — лет девятнадцать от силы. Лейтенант. — Начальник дежурства меня прикончит за это, но я не могу допустить чтобы вы тут потеряли сознание от холода, мисс. — Отведите меня к сыну, пожалуйста, — голос дрожит, она дотрагивается до него с надеждой, считывая в нем слабину — и он действительно уступает. Колючие снежинки кусают за щеки. — Он там, в Президентском дворце, ему всего год и месяц. Заматывается до уровня глаз, чтобы ее никто не узнал, и лейтенант проводит Люси Грей через несколько пропускных пунктов, представляя новой кухаркой, и уже внутри дворца все еще стоит рядом, пытаясь незаметно для остальных заговорить с ней снова. Девушка знает — это может стоить ему не только работы. — Я родом из Двенадцатого, — он аккуратно снимает с нее накидку и опускает зеленые глаза, прощаясь у кухни. — Потом нас перевели во Второй и я был на Вашем выступлении в Олдборо два года назад. Дальше Вы сами — президент в восточном крыле. Будьте осторожны. Такому голосу нельзя исчезать. Люси Грей долго петляет по длинным коридорам в приглушенных золотистых цветах, путаясь в лестницах и поворотах — их так много. Разукрашенных лучшими произведениями искусства, хрустальными люстрами и зеркалами — множеством зеркал, и ей сразу понятно, кто не может прожить без своего великолепного отражения. Тяжелые темно-алые гобелены, ангелы с арфами, толстые ковры — ступать по ним словно по облакам. Если весь остальной Капитолий пытался угнаться за технологическим прогрессом, то тут, словно в старой шкатулке, остановилось время — наследие тысячелетней цивилизации, причудливые лепнины и изысканная мебель, и в Люси Грей нет ни капли восхищения окружающей обстановкой, и раньше приходилось видеть дома богачей, она думает лишь о том что за любой такой предмет можно целую зиму кормиться какой-нибудь шахтерской семье в Шлаке. — У вас есть разрешение на пребывание в этой части дворца? — она слышит строгий мужской голос, и немедлено сворачивает направо. Прячется за одну из античных скульптур во внутреннем дворике и понимает, что заблудилась. Сердце уходит в пятки, но охранник минует статую Минотавра и направляется в другую сторону, не замечая ее. Люси Грей так некстати ловит флешбеки — в появившихся после теракта повстанцев тоннелях под ареной Мизен, Коралл и Теннер брызжа слюной и выкрикивая оскорбления, пытались достать их с Джессапом с помощью трезубца. Она вздрагивает от обрывков непрошеных воспоминаний. Девушка осматривается по сторонам, но кроме монотонного шума фонтана, утопающего в горшках с морозостойкими сортами любимых цветов Сноу, набивших ей оскомину, не слышит никаких звуков или присутствия других людей. Она идет дальше, налево, короткими перебежками пересекая большой светлый холл. Невольно засматривается на белый рояль в самом центре — интересно, кто-то на нем играет или это очередной музейный экспонат? В ноздри въедается приторный знакомый аромат — в каждой из комнат. Сразу два миротворца преграждают ей путь, но Люси Грей ловко обходит их и остервенело толкает перед собой очередную дверь, которая, судя по охране, ведет прямо в покои президента, и запах роз становится просто невыносимым. — В чем дело? — осанка безупречна, вместо костюма домашний шелковый халат, Сноу сидит на расстеленном на полу одеяле, сосредоточенно складывая перед собой деревянные кубики, и лениво поворачивается вполоборота. — Я же сказал затолкать ее в машину и отвезти обратно на Корсо. И пусть даже не пробует снова куда-то сунуться. С самого утра у меня нет настроения делать опознание замерзшего тела и объясняться с журналистами. — Должна тебя расстроить, Корио, но сегодня обошлось без моей смерти, — она рассерженно высвобождается из цепкой хватки одного из охранников и подходит ближе, совершенно не обращая внимания на винтовки, направленные прямо на нее. Люси Грей видит за широкой спиной Сноу окруженного игрушками светловолосого малыша в праздничном жилете с бабочкой и бросается к нему. Лазерные снайперские точки мигают у ее сонных артерий — ребенок радостно подползает к ней, делая несколько неуверенных попыток встать на ножки. Он сразу же признает маму и норовит словить весело блестящие точки на ее шее, подражая их коту Айсу. Она всегда знала — как-нибудь, когда-нибудь, непременно настанет день, и он попытается разлучить их. — Удивительно — ты всегда найдешь способ пролезть в замочную скважину, Бэйрд. Оставьте нас. Все, — говорит Кориолан спокойно, движением руки приказывая опустить оружие. Задерживает долгий пристальный взгляд на названной гостье, на ее голых посиневших ногах в осенних туфлях и острых коленках, отчего Люси Грей становится дурно. — Интересную вещь мне тут сказали. Ты, кажется, вспомнила о существовании сына. В клубе сегодня выходной или спиртное закончилось? Его движения выверенные, а башенка из кубиков до омерзения идеальна, как и все, к чему он прикасается. Люси Грей все еще прижимает к себе годовалого младенца с опаской, и он довольно лепечет мамама. Она немного выдыхает — с ним все в порядке. Если бы злость Люси Грей можно было превратить в оружие, ее хватило бы, чтобы разнести парочку дивизионов или атомных станций в Пятом дистрикте. Она враждебно сопит, не в силах ответить ему что-то внятное, и порывисто чмокает свою самую большую драгоценность в светлую макушку. Мальчик хныкает, когда Люси Грей не дает ему снова вернуться к игре. К игре со Сноу. — Почему у нашего сына до сих пор нет имени? — его голос с предательским надломом, и он резко поворачивает голову обратно к ней, даже не пытаясь скрывать уязвленную гордость. — Ты была так занята песенками в очередном кабаке что бросила его родителям Сеяна? Или может поиск женишков не оставлял времени подобрать имя ребенку? Кошка в подворотне и то более ответственна. Люси Грей сама не находит ответа, хоть и понимает, что это не правильно и назвать его рано или поздно придется. Но боится этого как огня, боится что он вырастет и станет так похож на отца. — Конечно, ты вправе меня судить, — она старается сдерживаться, противостоять ему, но эмоции перехлестывают через край. — Ведь ты у нас отец десятилетия, Коржик. Что вообще такого важного случилось, что твоя надменная президентская задница вдруг вспомнила о сыне? С каких пор ты больше не стыдишься нас? Его губы напряженно смыкаются в тонкую линию — так, будто он борется с самим собой. Кориолан пристально, не моргая, наблюдает за тем, как малыш увлеченно вытаскивает из немного взъерошенной прически Люси Грей заколки. Точно также он смотрел на нее после их долгой разлуки за столом у Плинтов. С той невозможной тоской, с тем тщетным желанием, безуспешно стремясь опомниться и отгородиться от нее за маской безразличия. Люси Грей убеждает себя, что застрявшие в уголках ее глазниц слезы — это от смены окружающей температуры, а ярость — от того, что Кориолан Сноу хотел украсть у нее то единственное, что заставляло ее продолжать жить. Она должна была убить его. Или вернуть. Или все же убить. Но сама… — Я не знаю, что ты там себе придумал, но не позволю чтобы Ливия Кардью что-то с ним сделала, когда узнает что он тут, — уже более спокойно добавляет она, со смятением понимая, что Кориолан придвинулся к ней и сыну вплотную, прижимаясь своим телом. Порядком замерзшая, она против воли ощущает приятное расслабление от его физического присутствия. — Ливия Кардью тут больше не появится, — его рука ложится на ее бедро. Ледяная — как у мертвеца, ледяная даже сквозь ткань ее юбки и кожаную черную перчатку — он все еще скрывает шрам от змеи. Но к удивлению, ей жарко. И она ее не скидывает. — Я давал обещание ее отцу, но не ей. А его на днях застрелили — кучка мятежников, пытающихся таким образом пошатнуть наш валютообмен хоть на несколько суток. Мне нужно организовать похороны, выбрать нового управляющего Центральным банком и все такое. Скучные правительственные штуки. Как выгодно, думает Люси Грей; выгодно сваливать все на повстанцев. Еще кто-то в это верит? Пару месяцев назад она видела тут разве что Сеяна, но ему это знать совершенно не обязательно. Теперь любое вторжение казалось ей почти нереальным, выдуманным событием, и она очень надеялась что никакой войны снова не будет. — Мятежники, ага, — фыркает она, позволяя сыну слюнявить свой ажурный воротник ситцевой блузки. — В Каптолии они сейчас на каждом шагу. Не неси чушь, Корио. Генерала Антония тоже прикончили повстанцы? Он как-то странно усмехается, приятно удивленный проницательностью своей птички, и Люси Грей становится плохо от осознания — ей это нравится. Нравится хрипловатый, завораживающий смех Кориолана вне зависимости от того, что вызывает в нем такую реакцию — сам по себе он очаровывает ее. Но смеется он не просто так. Он убийца. Нет настроения делать опознание тела и объясняться с журналистами. Она забывается кто перед ней. Или нет, и прекрасно отдает себе отчет, что гораздо ужаснее. — Между прочим, всем этим цирком с похищением ребенка ты до смерти напугал не только меня, но и Тигрис, и миссис Плинт, эту чудесную и добрую женщину, да еще и испортил мои платья для выступлений, и уже только за это я готова тебе хорошенько врезать… Именно поэтому она вскидывает руку к его посерьезневшему напряженному лицу, именно поэтому касается — и захлебывается, тонет в поднявшейся внутри мутной волне собственных чувств — потому что это прикосновение все еще вызывает в ней трепет. Монстр с красивыми голубыми глазами. Малыш у ее груди затихает, когда Королан приподнимается на локтях. Люси Грей широко распахивает глаза — и вот он нависает над ней. Смотрит сверху — дерзко, откровенно, дразняще. Их сын перелазит через их руки, возвращаясь к игрушкам. — Это ты не захотела быть со мной, — змеиное дыхание Сноу почти на ее губах. — А ребенком я больше рисковать не собираюсь, сейчас очень опасно и дальше позволять шататься Страбону Плинту с коляской по городу. И я куплю тебе новые платья, Люси Грей. Она почти уверена, что он не станет просить прощение. Зачем, когда можно обманом и силой прокрасться в ее дом, исказить факты для общественности, подчистить неугодных людей и для пущей убедительности их воспоминания с помощью яда ос-убийц. Вывернуть все в свою пользу. — И сейчас того же мнения, я не позволю тебе отнять его. Засунь свои платья сам знаешь куда. Твои подачки не сотрут мне памяти. Вещь, вещь, вещь… — Люси Грей, — шепчет нечеловечески привлекательный Кориолан Сноу, с силой тянет на себя, и она приземляется в его объятия. — Я же обещал когда-то — тебе не сбежать из моей спальни. Ты сама пришла сюда. Он как заклинатель змей превращает ее ядовито-гремучие чувства в ручные. От одной этой мысли внутри враз становится сладко и безнравственно. — В жизни не видела больше зеркал и гобеленов с библейскими мотивами, — закатывает глаза она. — Вкус у тебя какой-то извращенный и претензионный, Сноу. Ты знаешь сколько школ или столовых можно открыть за побрякушки в твоих коридорах? Ей бы было проще если бы он вот так не касался ее. Его пальцы — холодные, длинные — всегда так приятно ощущались на ее нежной коже. И плавные движения… ох, вот как он делает так, что она вдруг становится очень, очень чувствительной? Она целует Корио зло и как-то нерешительно, каждой клеточкой осуждая себя — потому что почти сошла с ума за это время. Почти сошла с ума, задохнулась его горьковато-терпким ароматом, перегрелась под палящим солнцем и замерзла внутри — одна, без него. Ее злость и потребность в нем так сильны, что он покоряется. Целует в ответ, но не так робко и осторожно, как это делала она, нет. Голодно, как будто и он… Все еще имеет свои слабые стороны. Болевые точки. И они тут, в комнате. Она чувствует на своих хрупких плечах эту странную, почти бетонную, конструкцию из трех людей и не имеет малейшего понятия что ей с этим делать. — Я думала назвать его как мужчину-шахтера, который приютил нас, шесть сироток Кови, в Двенадцатом, — она тяжело дышит, потому что Сноу втягивает ее в новый, более глубокий поцелуй с языком, с силой сжимая ребра. — Помнишь, мы заполняли анкету перед интервью? Он умер от туберкулеза за год до того. Он помнит — она видит это на его лице. Они оба помнят их неуместный для трибута и ментора флирт, помнят как подрагивали его красивые пальцы, заполняющие каллиграфическим почерком графы — замужем? — и его сильное смущение на ее — к тебе-то наверняка девушки выстраиваются в очередь за квартал. Что-то настойчиво царапает ее в бок. — Ксанф, — Кориолан нехотя отстраняется от ее губ, и вместе с Люси Грей будто завороженный смотрит как пухлые детские ручки протягивают ей до боли знакомый предмет. Подвеску с сойкой-пересмешницей. — Я хочу дать имя нашему сыну в честь его деда. «Светло-золотистый» на древнегреческом. Мы устроим пышный праздник сразу после похорон Кардью. Для нее это уже слишком. Что он себе возомнил? Люси Грей теперь все забыть и плясать на чьих-то белых косточках? Она поднимает ребенка на руки и порывается уйти, поскорее уйти из этого пугающего алмазного замка с миллионом помещений и ловушек, в которых можно потеряться. — Люси Грей, — его голос настигает ее у двери, странный и настойчивый. — Я почувствовал сразу, что ты тут. Во дворце. Мне не нужны для этого ни камеры слежения, ни маячки. Она оборачивается. Он — Корио, Кориолан, Сноу — протягивает к ней руку. Без перчатки, ладонью вверх. — Не уходи. Останься со мной. Это же так легко. Так просто. Протянутая рука и этот взгляд, полный невозможной и какой-то болезненной надежды. Как будто это она, Люси Грей, его мираж — ускользающий и обманчивый, недостижимый, но отчаянно желанный. Она не отвечает, потому что ее кошмары начинают превращаться в реальность. И какая-то ее часть ждет подвоха, ждет продолжения, длинного списка унизительных условий, из-за которых он сможет управлять ею как марионеткой, дергать за невидимые ниточки, но Кориолан больше ничего не говорит. Снежинка падает на его раскрытую бледную ладонь. Она уйдет, и все снова закончится — это будет очевидно правильное решение, для нее. Ему останется лишь пустота. То, на что он заслужил. С каждым мгновением затянувшейся тишины его вера тает, и Сноу опускает голову с тоскливым смирением, но все еще держит руку перед собой. Люси Грей всегда обладала удивительной волей к жизни, всегда восхищала Кориолана Сноу, и она обязательно будет счастливой без него — наверняка будет более счастливой без него. О, как же сильно он ошибается. Она так устала бежать от себя. Люси Грей подходит, не выпуская их сына из рук, и сжимает его ладонь. Его темнота ее больше не пугает.