Кориолан

Кориолан Сноу часто посещал лабораторию в Цитадели и для протокола наведывался в самую гадкую и секретную ее часть с безгласыми. Он не остановил традицию Капитолия отрезать язык за измену самым опасным предателям, а некоторых из них превращать в переродков. Уродцы с жабрами тянули к нему свои когти, а трансплантированные фрагменты тел животных извивались на человеческой коже. И Сноу уже давно не нервничал при их виде, как тогда, будучи мальчишкой, случайно забредшим не в ту секцию, но на миг, когда в одной из стеклянных клеток ему померещился Сеян, он натурально вздрогнул. Кориолан выучил множество уроков доктора Волумнии Галл наизусть. Основательница Отдела экспериментального оружия Капитолия, его преподаватель из Университета и проводник в высшую лигу интриг и правил, давно кормила червей где-то под землей, но когда он машинально просмотрел смету главного отдела и приказал лаборантам продолжать работу, ее понимающая жуткая усмешка возникла в сознании: Что такое ложь, как не попытка скрыть слабость? Охота за утраченной любовью, погоня за ускользающей тенью — это все одно. Безумие. Может, именно чтобы не считать себя полным психом, именно по столь вопиющей причине более чем полтора года пока Люси Грей была так близко, под носом, тут, в Капитолии, и носила под сердцем его дитя, Кориолан оставался одиноким волком, избегая любых вечеринок и неформальных встреч с общественностью, хоть это могло негативно повлиять на его рейтинг. И несмотря на то что «Panem et circenses» снова являлось девизом восстановленной послевоенной жизни в столице, снабжаемой и хлебом, и зрелищами дистриктами, президент Сноу не думал о развлечениях. Задача явно не из легких — получив пост после Равинстилла, в первый год правления ему пришлось реформировать не только военно-воздушные силы, урегулировать цены и вернуть старый закон о запрете налогообложения имущества жителей Капитолия, но и пересмотреть «Договор с повинными в мятеже дистриктами», первоначальный вариант которого оказался слишком лояльным к этим дикарям — и в свете все новых и новых бунтов совет Капитолия при последней правке добавил пункт о публичной казни в каждом из дистриктов перед Домом правосудия за любые попытки подстрекательства к заговору. Бесспорно, он уже сейчас превосходно исполняет политические обязанности верховного лидера Панема — стратегическое чутье, стальные нервы и волевой характер передались ему по наследству — и полностью контролирует свою маленькую империю, вдохновленный Римом, легендами о полководцах и славе дома Сноу. Совершенно очевидно, что без единой власти, способной держать людей в страхе, они пребывают в состоянии войны против всех — и какой в этом смысл? Хаос, страшный беспорядок и смятение. Гноить тяжелой физической работой, вешать, стрелять на поражение. И возможностей не будет на подобные глупости. Большинству работяг не нужно иметь свободное время — Кориолан видел к чему это приводит на черном рынке в Котле. Пьянки, драки, нищета. — Она снова наглоталась таблеток, — помощник передает ему копию истории болезни из психиатрического отделения, и Кориолан лишь устало потирает переносицу, нехотя отвлекаясь от изучения дипломатической переписки. Сноу больше интересует куда подевались запасные чернила и почтовая бумага с фамильной монограммой из письменного стола. Очередная инфантильная попытка Кардью обратить его внимание на себя — раз третий за месяц? Ему пришлось хорошо постараться чтобы Капитолием не ползли слухи о том, как бывшая невеста президента вновь пыталась покончить с собой. Кориолан Сноу знает что их брак по расчету был изначально правильным решением. И ему немного жаль эту идиотку. Взять в жены Ливию Кардью, как он всегда планировал, было разумно, расчетливо, но Люси Грей и ее беременность испортила его планы. Занимаясь с ней любовью, он не думал о предохранении, о последствиях… И теперь не мог позволить чтобы его наследник, в котором текла кровь великого рода Сноу, оставался полусиротой Бэйрд с шахтерским именем и испорченной судьбой. О нем наверняка бы позаботились Плинты, мальчик точно не скитался бы в поисках еды по помойкам, как они в свое время с Тигрис, и даже получил бы хорошее образование в Академии с протекцией военнопромышленного магната, но так рисковать в планы Кориолана Сноу не входило. Быстро избавиться от Кардью не получалось — ее отца-банкира поддерживали всяческие чиновники из Министрества, поэтому Кориолану пришлось действовать осторожно и выжидать подходящего момента. И он ненавидел Люси Грей, оставляющую длинный кровавый след в его сердце своими сумасбродными выходками; Люси Грей, наотрез отказавшуюся уезжать из Капитолия когда это было необходимо ради его дальнейшей стратегии. Люси Грей, среди белого дня потехи ради залезшую на него в оранжереи, превращая Сноу в первобытное животное — он желал ее сильнее чем мог себе позволить. Сноу привык манипулировать и распоряжаться чужими судьбами на раз-два. С Люси Грей же никогда ничего не поймешь до конца. Обычные правила ей не писаны. Такая вот загадочная натура. С приветом. В других обстоятельствах и остальных людей это, возможно, интригует, но для Кориолана — отвратительно. Он вспомнил, как на Жатве она прятала змею в складках платья. А после хлесткого удара мэра прямо в лицо он еще долго замазывал ее синяк на скуле косметикой Тигрис, чтобы не спугнуть спонсоров. В день ее родов он ставит на уши всю больницу, перекрыв целое акушерское крыло, приемный покой и все возможные выходы своей охраной. — Это мальчик, — сообщает ему взволнованный акушер-гинеколог, бывший коллега доктора Галл. — С ребенком и с ней все хорошо, кровопотеря была серьезной из-за предлежания плаценты и родов раньше срока, но нам удалось ее скорректировать. Сноу приоткрывает рукой жалюзи на окне — спящая Люси Грей все еще держит сына у себя на груди. Он зол — как она посмела в очередной раз выжить после своего предательства, как посмела почти умереть и принести в этот мир их невинное дитя. Она не имела права так подставлять его. Ей еще многое нужно объяснить — почему она так решила, почему оно того стоило и почему не ему одному решать, как правильно. Кориолан скрывается от нее в собственном государстве, от аляповатых, вычурных афиш с ее музыкантами из нового ансамбля, уродующих спокойные тона шумных магистралей жемчужины Панема — но все равно отдает приказ присматривать за ней и ее окружением своим людям, будто зная, что окончательно потеряв ее, он потеряет важную, хоть и уже почти мертвую, часть себя. Будто зная, что его темнота хочет, чтобы они жили вместе, отбросив навязанные роли и надуманные образы. Только так и никак иначе. Кориолан все еще видит по ночам кошмары — ящики лимской фасоли, взрывы, заполняющая пустой желудок томатная паста и чувство беспомощности, когда обезумевшая от горя Мадам-Ба волочит его в нарядном велюровом костюмчике с перрона после известия об убийстве отца. Они должны были встречать его как победителя, но локомотив привез лишь тело. В отличие от матери, он не знал его, Красса Сноу, но всегда боялся. Легко оступиться, сделать один неверный шаг, принять рисковое решение, не придать значение очередной мелкой интриге, выпить чуть больше яда чем положено — и навсегда рухнуть с пьедестала. Все дело, наверное, в бесконечной ночи. Во тьме, скрывающей кровожадных демонов, в разрухе и запустении, медленно поглощающей мир без его вмешательства. В глухой безнадеге, чтобы пробуждаться именно в такие моменты, когда все особенно плохо. Кориолану холодно. Почему-то это всегда бывает именно так — в одиночестве за закрытыми дверьми, холод вцепляется в него особенно сильно, особенно неприятно. Потому что именно ночами Сноу особенно понимает, насколько же он ненавидит быть один. Насколько же скучает. И к чертям все и всех, всю вынужденную конспирацию и противостояние, потому что его разрывает от невозможности быть физически рядом. Сноу наивно решает что теперь будет по-другому, что теперь они под одной крышей, а значит он наконец-то получил и приз, и девушку. Прошло уже несколько месяцев, но первое — и единственное — что она предприняла, согласившись остаться тут, с ним, был договор. Черт возьми, она заставила его подписать договор. Он усмехается про себя — это уже далеко не та девчонка, боготворящая его за печенья Сатирии и отчаянно пытающаяся привлечь спонсоров своими песенками о бывших. Конечно, после их бурных дебатов со швырянием предметов он внес кое-какие выгодные для себя правки, хоть прийти к единогласному решению было еще сложнее чем когда-то давно Равинстиллу склонить к сотрудничеству после Темных времен особо вероломные дистрикты. Я, Кориолан Сноу, своей подписью обязуюсь никогда не препятствовать общению Ксанфа Сноу и его матери, Люси Грей Бэйрд, а также не вредить ей, ее близким и не мешать ее стремлениям прямо или косвенно. Сноска: под стремлениями в том числе имеется в виду свобода передвижений, выступлений и воспитания ребенка. В свою очередь Люси Грей Бэйрд обязуется проживать с Кориоланом Сноу в Президентском дворце, предупреждать о поездках Ксанфа Сноу в город и каждый день являться на ужин в главной столовой. В случае уклонения от исполнения любого из пунктов одной из сторон, другая сторона оставляет за собой право единоличного проживания с Ксанфом Сноу до его совершеннолетия. Если по стечению обстоятельств никто из родителей не сможет исполнять свои функции, прямым опекуном Ксанфа Сноу станет Тигрис Сноу. И хоть Кориолан замечает морщинки сомнения между бровями Люси Грей, она ставит свою подпись рядом с его. Приглашенный нотариус наконец заканчивает читать нестерпимо скучные нюансы и жестом велит пожать друг другу руки. Она пристально и дерзко глядит прямо в глаза, кожа Люси Грей мягкая и теплая с редкими мозолями от струн, и Кориолан все еще не может забыть ее порывистое движение к нему в тот зимний вечер, в вечер когда она поцеловала Сноу первой и приняла его ладонь. И теперь он вынужден подавлять свой интерес. Игнорировать. Отрицать, не отрицая — чтобы не спровоцировать острую реакцию собственного тела всякий раз когда она играет с их сыном в саду и наклоняется так низко, что он даже на расстоянии видит ее аппетитную небольшую грудь в вырезе и просвечивающие через ткань кофты соски, и руки Люси Грей сами собой взмывают вверх в слабой попытке прикрыть их и бессовестный румянец на щеках, выдающий ее с потрохами. И он ненавидит себя, свой хваленый самоконтроль за совершенно неуместное возбуждение, преследующее его при одном ее виде и формирующее уже условный рефлекс. Ненавидит как она повиливает бедрами и иногда, изредка, скользит юрким язычком по непривычно накрашенным губам. Близость — и недоступность Люси Грей — сводят его с ума. Люси Грей живет в Президентском дворце в гостевых покоях, и он ее почти не видит. Она нарочито избегает Сноу и прячется словно от заразной болезни даже в те редкие моменты, когда у него выпадает лишняя минута в забитом графике. Кориолану докладывают о ее простонародных попытках кормить их сына без прислуги, купать его и даже переодевать. Ездить без шофера, пропадать в сомнительных клубах и часто оставаться на ночевки у Тигрис. И о ее странных тренировках, из-за которых он теперь не может посещать свой тренажерный зал. — Ты снова опоздала на наш семейный ужин, дорогая. Ксанф уже спит, — он первым нарушает гнетущую тишину за длинным пустым столом, обращаясь к изрядно задержавшейся на очередной репетиции Люси Грей — уже второй раз за пять дней. — Я пока не решил оставлять тебя в живых или убить самым мучительным, медленным способом, который существует благодаря нашим новым разработкам — так что даже смерть на арене покажется подарком судьбы. Люси Грей лукаво опускает свои карие глаза, но он успевает считать в них страх. Правильно, пусть боится его как раньше. Вокруг них безмолвно снуют слуги, меняя блюда, и она увлеченно наблюдает как ее бокал наполняется ламбруско. Интересно, сидела бы она с таким же непоколебимым выражением лица сейчас, кипятив грязную болотную воду где-то на севере? — Но я все еще тут, — она жадно отпивает, всем своим видом показывая, что готова швырнуть в Сноу подсвечник. — К тому же, в таком случае тебе не видать Ксанфа. Пусть лучше его воспитает Тирис, чем уничтожишь ты, превратив в себя — в наследника кровожадного диктатора. Она вежливо улыбается официанту и тихо спрашивает его, запинающегося мальчишку, откуда у него такой запоминающийся акцент, и Кориолан пытается побороть глупые навязчивые мысли, снова лезущие в голову. Остроумная. Желанная. Забавная. Только его. Он сглатывает, чувствуя во рту соленый металлический привкус, и расстегивает воротник рубашки на верхнюю пуговицу когда Люси Грей резко отодвигается от стола, не притронувшись к содержимому тарелки. — Пора идти. Надо еще навести красоту в своей камере на случай, если меня найдут мертвой утром. И Ксанфа поцеловать, — она подходит к нему, пошатываясь — видимо успела наклюкаться джина где-то в баре по пути, и демонстративно тянется через стол к букету цветов. Макает белую розу в его вино, и бутон вмиг окрашивается красным цветом. Люси Грей запихивает размякшие лепестки себе в рот и жует их, будто самую изысканную сладость. Кориолан, конечно, сразу начинает вскипать, а она неожиданно смеется — он различает нотки обреченности в ее смехе. И проворно чмокает его в щеку, оставляя на нем темно-алую помаду. — Спокойной ночи, господин президент. Кориолан вытягивает руку чтобы остановить ее, но ловит лишь воздух. Все его тело наполняет тяжесть, словно в венах течет не кровь, а расплавленный свинец. В одну из таких длинных ночей он слезает с кровати, не дожидаясь кошмаров, идет, осторожно ступая босыми ногами. Пузырек со снотворным почти пуст. Кориолан быстро минует бесконечные мраморные залы, клюющих носом караульных у двери ее спальни, жестом приказывая им отойти. Сноу все еще ощущает на себе последствия бессонницы. И дрожь. Дрожь, стирающую годы между ними, выжигающую одиночество. Тьма — и не только она — зовет, тянется к ней. Он решает, что достучится до Люси Грей. Потому что не хочет, потому что не может больше быть без нее, и потому, что чувствует — они связаны. Он хочет залезть к ней под покрывало, вжаться в нее всем телом, утонуть в ее запахе и ощутить гребаную безмятежность хоть на несколько минут — как когда-то давно, в их первую ночь вместе. Ксанф посапывает в старой кроватке Кориолана, которую Сноу специально отыскал среди пыльных залежей нераспроданной мебели на складе Плюриба Белла, уже пожилого контрабандиста-музыканта, ведь когда-то им с Мадам-Ба пришлось выменять ее за несколько пакетов сухого молока. Люси Грей притащила от Плинтов кота — и он встречает Кориолана предупреждающим шипением вместо мурлыканья, устроившись у ног их сына как его верный страж. Стоит Сноу поправить подушку под головой малыша, белоснежный гладкошерстный кот вспрыгивает. Ему далеко до Пушинки Белл по части гостеприимства. Кориолан бросает взгляд на пустующую двуспальную постель с балдахином, и уже готов разнести всю комнату и поднять охрану, но сладкий сон сына сдерживает его. Он ищет ее дальше сам. И находит. Люси Грей так близко. Кориолан закрывает на мгновение глаза, вдыхает — холодный воздух, выдыхает, вдыхает вновь — горячий жар. — Люси… Он понимает, где оказался — куда вторгся — за секунду до того, как сделать еще несколько шагов по ледяной плитке. Влажный жар, мелкие капельки, оседающие на лице Сноу. Душевая кабина в ее покоях совершенно прозрачная. Люси Грей в душе, Люси Грей… обнажена и стоит под струями воды. Такого Кориолан не решается представить себе в самых смелых мечтах. И не может на нее наглядеться. Тишину между ними нарушают лишь прерывистые, рваные выдохи его легких и шум воды. Осознание этого растекается по жилам подобно морфлингу, который ему последний раз кололи после ранения в колено, полученного во время конфликта во Втором дистрикте, и боль в ноге, мучившая Сноу вот уже несколько недель, отступает. Их взгляды встречаются через чуть запотевшее стекло. Он читает Люси Грей, знает ее потаенные мысли. Все эти мучительные месяцы является участником тех долгих — якобы случайных — переглядок за столом. И сейчас, когда дело заходит еще дальше, Кориолан будто бы чувствует ее слабость — как акулы чувствуют кровь в воде. Слабость к нему. — Корио, я не… — вяло протестует Люси Грей. — Ты промокнешь. Не стоит… Это правда — он действительно промокнет, если сделает еще хоть одно движение вперед. — Мне раздеться? — в горле пересохло, и его голос звучит совсем хрипло. — Хочешь, чтобы я разделся? — Убирайся! Даже не думай что я… — она явно преодолевает неловкое оцепенение и бросает в него мыло, пугаясь ухмылки Сноу. Многообещающей, какой-то очень хитрой ухмылки. Это ложь — настоящий ответ «да», и Кориолан это знает. Он знает Люси Грей лучше и глубже, чем она знает себя сама. Кориолан делает это медленно. Нарочито-медленно, будто специально дает ей возможность полюбоваться собой — есть чем. Люси Грей всегда называла его красавчиком. Раздевается так неторопливо, словно бы у них есть все время мира, а не эти жалкие минуты, вырванные у поздней ночи. Бросает пижамные штаны к ее вещам на полу. — Ты устроила военную базу в моем спортзале, Люси Грей, — насмешливо заключает Кориолан, избавляясь от боксеров. Створка душевой кабины открывается так легко, словно бы только этого и ждала. — Из-за тебя я не мог принять душ раньше. Он перед ней без одежды. Тугие жгуты мышц, кубики пресса. Она решается посмотреть вниз. Стирает последний внутренний барьер в голове. Кориолан великолепен как в юности — и Люси Грей явно не забыла этого — уголок его губ приподнимается в самодовольной полуулыбке, когда он замечает ее плохо скрываемый интерес. Кориолан забирается под теплые струи воды. Запах персикового мыла все еще исходит от ее тела. Он забывает о своем страхе непривычной открытости и уязвимости — с ней даже он не имеет значения. — У тебя хватает душевых в других комнатах, — Люси Грей немного смущенно запинается, вжимаясь острыми лопатками в стекло, и внутри Сноу все зудит в тягучем предвкушении. Кориолан знает какой порочной бывает его женщина. Она уже не та стыдливая и незапятнанная Люси Грей Бэйрд, которую он целовал на Луговине. О нет. — Я лишь хочу быть во всеоружии. Ради безопасности нашего сына. Она тренируется почти каждое утро — кинжалы, копья, лук, мишени. Его субтильная Люси Грей внушила себе что Ксанфу тут что-то может грозить — три уровня охраны, камеры наблюдения и лучшие няни, и Кориолану никогда не понять что ждать от ее несносного характера дальше. Он наблюдает за ее остервенелыми движениями на одном из экранов в кабинете, и когда рука ее тренера, морпеха-здоровяка из Первого дистрикта, задерживается на ее талии чуть дольше положенного, Сноу увольняет его к чертовой матери. Оставляет в живых — хоть и жалеет об этом. Смогла бы милая бедняжка Люси Грей убить кого-то на опережение, не в целях самозащиты, по собственной воле? В конце концов, она даже пыталась стать охотницей в Тринадцатом чтобы выбраться наружу, насколько он знал. Как и то, что девушка продолжала корить себя за каждую смерть на Голодных играх — и наверняка все еще считала себя убийцей. Хотя она не переступала красную линию в противоположность ему. Ее хрупкость не помешала ей выиграть, секретным оружием Люси Грей всегда были не кулаки, и уже сейчас он видел как ловко та сумела очаровать почти всех его людей во Дворце. — Покажи мне какой-нибудь прием, — Сноу склоняется с высоты роста, ведет рукой по ее горячему мокрому телу, ладонью смазывая, растирая капельки воды. Они блестят бриллиантами среди пятен свежих синяков после недавнего неудачного приземления на мат. — Тот громила наверняка научил тебя многому. Ревность делает его таким ненасытным, таким голодным. Люси Грей замирает от его касаний, прикусывая свою нижнюю губу в нервном напряжении. Ее темная бровь приподнимается вверх в немом вопросе. И как во сне Люси Грей шагает ближе. Его птичка… Обхватывает его напряженный член рукой, медленно проводит вверх-вниз по стволу. В ее взгляде затаенный вызов, тлеющий темный огонь, и она не отрывается от глаз Кориолана — смотрит в них так, что ему вдруг становится жарко. Очень жарко. Сноу облизывает внезапно пересохшие губы. Завороженно, зачарованно, он наблюдает за ее рукой, за движениями. Ее хватка то крепкая, то дразняще-расслабленная, и Кориолан изнывает от мягких и несмелых, но умелых ладоней. Быстрее, медленнее, меняя ритм. Ее пальчики скользят по чувствительной головке, срывая тихий вздох с его — и ее — губ. Кориолан не выдерживает, перехватывает инициативу. Тянется к ее губам жадно, голодно, покоряя и пробуждая, и она позволяет. Ее губы искусанные и кровоточащие — и самые желанные для него. Влажный зной разливается внизу, делая член болезненно-отекшим, а потребность войти в нее просто невыносимой. — Сахарная, — с хриплым шепотом Сноу прижимает ее к стене душевой кабины, перехватывая оба запястья сильной ладонью. — Я позволю тебе растаять разве что от стонов… Она скоро получит то, о чем подсознательно мечтает — и даже больше. Его ловкие пальцы скользят по ее телу вниз, от чувствительного изгиба шеи, по выступающим косточкам ключиц к темнеющим затвердевшим соскам и плоскому животу. И ниже. Кориолан неторопливо, нагло и уверенно ласкает ее пальцами, неприкрыто наслаждаясь откликом. От одного касания к напряженному, набухшему бугорку ее пронзает нервно-болезненное удовольствие. Люси Грей стонет, не скрывая, как ей хорошо, как ей нравится… Она требовательно хнычет, всхлипывает, почти насаживаясь своими складочками на его пальцы. В конце концов, ее тело никогда не умеет ему лгать. — Какая же ты чувствительная, — шепчет он, прикусывая мочку ее уха. — Разведи ноги шире. Девушка подчиняется — ей нравится его властная уверенность. Кориолан всегда знает — как надо, как лучше, как правильно. Сейчас все по его правилам. Она бесстыдно раскрывается его каменно-твердому, налившемуся кровью члену. Сноу и сам скучал. Сейчас, когда они сливаются воедино, когда он резко и жадно, рывками, движется внутри нее, он понимает насколько ему не хватало ее — горячей, тесной и покорной. И как невыносимо было просто смотреть издалека — особенно когда она позволяла своим музыкантам или другим мужчинам хлопать себя по плечу и когда смеялась над их примитивными шутками. Кориолан придушил бы любого из них. Они играют с огнем. Они — их отношения — и есть потаенный огонь, грозящийся вырваться наружу, выжигая все на своем пути. Устои и нормы, порядок и контроль, Капитолий и дистрикты. Люси Грей всегда была его главным испытанием. Это капитуляция здравого смысла — полная, совершенная и окончательная. И Кориолан делает то единственно правильное, что должен был сделать уже давно — сплетает нити их жизней неразрывным плетением, делая их едиными. После он относит ее в ее кровать, и она открывает глаза там, в его руках. Смотрит на него с чуть мечтательной поволокой, чувствует его, дышит им. На него накатывает щемящая нежность — как когда-то давно на концерте по случаю дня рождения командира Хоффа, когда она написала ему песню. Этот мир такой темный и страшный, Мне столько случалось терять, Что я разучилась уже доверять. Вот почему я тебя так ценю — Ты чист, словно первый снег. С тех пор много много воды утекло — и сейчас эти слова казались скорее издевательством наивной души, попыткой вычистить угольную пыль из-под ногтей и ботинок на резиновой подошве, ведь его снег переливался чернотой и цепочкой из кровавых следов. — В этом году же не станут проводить новые Голодные игры, правда? Ты отменил их после смерти Галл, Корио? — он останавливается у ее бедер, совершенно обескураженный внезапным вопросом, но не прекращает целовать ее чистую кожу. Оставлять клеймо — мое, мое, тоже мое. — Ты хитрюга, — Кориолан замечает ее попытку отодвинуться от него, он не в силах признаться, что хоть для нее он и вправду может сделать все, что только она пожелает, игры не входят в категорию все. Он понимает болезненную травму Люси Грей и желание той стереть все из памяти — но они необходимы. Сноу так считает — и не он один, ведь это не просто способ наказать дистрикты, а непрерывное сражение, которое способен контролировать Капитолий, схватка с самим собой, подтверждающая что даже самые невинные и уязвимые — подростки, способны на жестокость, на убийство, если речь заходит о выживании, просто потому что такова природа человека. И его любимая тому доказательство. Но, к счастливому для Люси Грей стечению обстоятельств ему не придется ей лгать — сам совет Панема в связи с сокращением бюджета настоял на том чтобы не проводить Голодные игры ближайшие два года. А дальше — кто знает. — Спасибо, Корио, — Люси Грей целует его в отчаянии, поднимающем волной все те прежние, подавленные и когда-то невозможные чувства. Она накрывает его ладонь своими пальцами, и засыпает. В кольце его крепких рук все та же девчонка, не принадлежащая ни одному из дистриктов, бросившая вызов всему Панему своими бунтарскими песнями и своей живучестью. Странная парочка — дети, так рано лишившиеся родителей, одинокие, отчаянно нуждающиеся в присутствии один одного, но твердо решившие идти до конца, каждый в своем. И она все время сбегала — от Сноу и тянущего разочарования в нем, цепляясь за доступное, за близкое, за понятное. За Сеяна, которого сама же и уничтожила. Выжгла из сердца еще одной напрасной жертвой. Перед глазами встают картины из прошлого: вот он, Кориолан Сноу, набивает карманы подтаявшим льдом из автомата в столовой, вот он учит плавать Мод Беж, вот она подвернула ногу и они по очереди с Плинтом несут ее на руках в старый деревянный домик Кови на конце Шлака, а Люси Грей заливисто смеется на ее песни о Клементине и идет с ними рядом, вот они с Сеяном лениво рыбачат под вечер, прежде чем вернуться в казарму к Улыбе и остальным. Он мне как брат! Они доверяли друг другу, ободряли, поддерживали, делились последним; каждый знал, что его спина надежно прикрыта. Можно ли вернуть доверие или если честнее — подобие доверия того, кого уже однажды предал? И кто предал тебя? — Люси Грей Сноу, теперь только так, — он говорит совсем тихо, и она уже давно спит, окончательно расслабившись в его объятиях. И задумчиво целует ее в висок, понимая, что она больше не призрак, она теперь с ним. Его. Навсегда. Снег в ее влажных волнистых волосах тает. Жить вместе — или умереть вместе. Раствориться в ней, в ее безграничном утешении, впустить в душу умиротворение, а в сердце — вымученную любовь.

***

— Доброе утро, Коржик, — Люси Грей откусывает вафлю и стирает джем с подбородка Ксанфа. К столу подают кексы из его любимой булочной и солнечные лучи проникают в комнату, освещая лицо самой драгоценной птички во всем дворце. Кориолан откладывает утреннюю корреспонденцию и перемещает свой стул ближе. Он подается вперед, пронзенный этим чувством — отчаянной потребностью быть сейчас с ними. Люси Грей взволнованно вздрагивает, а его сын сначала немного недоверчиво смотрит на ложку с яблочным пюре в руке Сноу, но все же открывает рот. — Господин президент, — запыхавшись, его советник, лысеющий мужчина средних лет, влетает в столовую. — Вас ждут через двадцать минут в Военном министерстве. Существует угроз… Он останавливает его речь одним жестом, понимая что Ксанф уже требует свой завтрак. Впервые за долгое время он находит дела важнее государственных. И это так приятно — странно и приятно. Их маленькая скромная церемония в саду проходит идеально, без единого проныры-журналиста, и когда Люси Грей усаживается за рояль, демонстрируя свою осторожную игру немногочисленным гостям, Кир, деловой партнер Плюриба Белла и еще один старый музыкант, обучающий ее, ободряюще поднимает вверх оттопыренный большой палец. После того как Люси Грей занимает свое место рядом с ним, аплодисменты еще долго не смолкают. Кориолан гордится ее талантом, ее умением вдохновлять и вызывать у людей переживания. С ней ее старый ансамбль — он приказал привезти их из Двенадцтого на праздник, и хоть манеры и одежда Кови буквально кричат о бедности и лишениях, темно-карий взор Люси Грей наполняется слезами благодарности, и Сноу позволяет им остаться на несколько дней. Он не упоминает о медосмотре и вакцинации, которую им провели сразу по прибытию на центральный вокзал. — Я больше не вижу в твоем взгляде то сильное сходство с отцом, — наклоняется к нему Тигрис и сжимает ладонь. — После возвращения в Капитолий, во время учебы в Университете каждое утро на меня будто смотрели его холодные жуткие глаза. — Опять начнешь о матери? — он усмехается, понимая что музыка и веселые баллады больше не вызывают в нем настолько сильное отвращение, как раньше. Или может дело в ней, в Люси Грей. Любопытно, что именно успела рассказать ей кузина об их семье, ведь Люси Грей еще долго сопротивлялась величеству Красса Сноу в качестве имени для ребенка. — Нет, — Тигрис отрицательно качает головой. — Ты не похож ни на мать, ни на отца. Сейчас ты — это просто ты, Корио. Они вместе смотрят как Люси Грей с подросшей Мод Беж нарезают огромный глазированный торт и разносят его гостям. Старина Страбон Плинт краснеет и неловко принимает свой кусок, пока Ксанф увлеченно тянется к длинным сережкам «ма» с разноцветными камнями. — Мы все догадывались что это твой малыш, — кузина неотрывно глядит на мальчика и тепло улыбается. — Сложно не увидеть в его кудряшках тебя. Мадам-Ба сейчас была бы очень, очень удивлена. Она ведь даже купила новую шляпку с перышками на вашу с Ливией Кардью свадьбу. Но Люси Грей — это было неизбежно, так ведь? Кориолан кивает, переключая все свое внимание на жену — первую леди Панема, сидящую с гитарой на высоком стуле в центре импровизированной сцены, усыпанной подвесными гирляндами и напольными фонариками. Она настояла на том, чтобы разбавить композиции в саду разными цветами, но оставила его розы — и красные, и белые. — У меня на ваш счет хорошее предчувствие, — Тигрис ласково треплет его по плечу и спешит к племяннику, донимающему икрящийся подол платья ее начальницы Фабриции своим пристальным вниманием и шоколадом на ладошках. — Ой, кажется, я сейчас лишусь работы. Кориолан подносит к губам шампанское, возвращаясь к любованию Люси Грей. Под конец вечера она посылает ему томный взгляд, хлопая по карману на своей шубке — тайное послание, их старый жест принадлежности друг другу. Иногда она его провоцирует. Вот как сейчас, когда он уступает влечению, стягивает с нее через голову ремешок гитары и легко поднимает с табурета, унося со сцены — всегда хотел это сделать. Когда Люси Грей зарывается пальцами в его светлые волосы, когда в его руках ерзает нетерпеливо, намекая, что хочет поцелуев ниже, еще ниже. Когда тянет наверх, теряя на ступеньках туфли. Когда обвивает ногами его бедра и хрипло стонет, зная, что это разрушит весь его самоконтроль и выпустит наружу желание. И он будто пьет ее — жадно и ненасытно, укрывая снежным одеялом, под которым ничего не видно. Между ними почти никаких тайн — кроме тех, которые они хранят вместе против всего мира. И тех мрачных и нехороших секретов, его собственных, которые ей нельзя открывать. Пока. Какая-то часть Сноу отчаянно надеется, что пока. Временно. И что Люси Грей будет однажды готова услышать их все. А пока что их ждет прекрасное будущее. Вместе.

***

Кориолан чувствует острую боль в грудной клетке, и кто-то с потугами тянет его за плечи по сырой, мокрой, раскисшей земле. Это настоящая битва, бомбардировка повстанцами сердца Капитолия — его дома, и Сноу накрывает агонизирующая боль его жутких ран и адские крики, рвущиеся изнутри. Сеян. Его ярость смешивается с разъедающей кислотой, особенно когда они сталкиваются грудь в грудь, особенно когда Плинт держит за руку его испуганного ребенка. Сеян поднимает его и прижимает к себе, и Ксанф заходится от истошного плача. Люси Грей вопит, отбивается, и ее отчаянная борьба причиняет новую вспышку боли. Она слишком далеко, чтобы доползти к их сыну. Слишком далеко, чтобы докричаться до него, до Плинта. Хотя она и кричать не может. Сноу снимает оружие с предохранителя и убивает несколько повстанцев, пока высвободившаяся Люси Грей появляется словно из ниоткуда и цепляется в него мертвой хваткой. На теле — кровь, а ее расширенные адреналином зрачки напоминают несколько галактик сразу. Он закрывает ее своим телом, и ее громкое сбивчивое дыхание режет спину. — Па-па-па, — Ксанф порывается к ним, пронзительно вскрикивает и снова плачет, и Кориолан полностью парализован. Он впервые называет его так. У него не остается сил даже на то, чтобы ненавидеть себя, свою излишнюю беспечность перед нападением — он решил что все обойдется несколькими стычками в дистриктах — и туманящую разум зацикленность на приятных семейных заботах. Но он никогда не был как его отец — и Сноу опускает прицел автомата, не отрывая напряженный взгляд от своей маленькой копии с карими глазами. Отпускает Сеяна, чтобы не навредить Ксанфу. И единственное, что помнит дальше — кто-то запускает пулеметный огонь и он падает. — Ты обещал, Сноу, ты, твою мать, обещал мне, — он делает над собой усилие, пытаясь приоткрыть тяжелые веки и разобрать знакомый голос, и почти проваливается в бессознательное состояние. Окровавленный, полумертвый — или он уже умер? Горло сжимает так не вовремя подступившей паникой, и он будто со стороны наблюдает за упрямо прислушивающейся к биению его сердца Люси Грей. Она должна чувствовать удары, должна понимать, что он жив. И никогда, никогда не возвращаться туда, в то страшное мгновение авианалета, в ту отвратительную черную дыру и невыносимую тишину после. Видимо его сердце все же остановилось, замерло, и он лежит неестественно-неподвижно, изучая ее пустыми светло-голубыми глазами. Вспоминает как когда-то на арене Люси Грей стащила с его тела горящую балку, и вот сейчас, под звуки охваченных огнем планолетов, хаос и взрывы, она с ним, она не подкидает его одного, в состоянии крайнего неистовства давит и давит своими окровавленными ладонями на его грудную клетку с такой силой, что ломает сразу несколько ребер. Сноу потерял сотни миротворцев. Сыновей, мальчишек, которые верили ему, слушали его приказы. Он не помнит лица своих жертв, павших от яда, но лица солдат он забыть не сможет. И они остались там, на мрачно-серой равнине вместо Президентского дворца, из которого словно бы вытерли все прежние краски. Даже его кровь кажется угольной в предрассветной темноте. — Не смей! Не смей умирать, Корио, — Люси Грей тянется к нему, дышит вместо него, выжимая последние миллилитры воздуха из всего того, что остается еще в ней. Он смотрит на Люси Грей, на свою жену, на свою первую и единственную любовь, на ее безумство, до краев наполненное искренностью и страхом потери, и улыбается — на его зубах кровь, его гримаса похожа на оскал дикого зверя: — Пообещай что убьешь меня сама, как всегда и хотела, Люси Грей. Она становится главным уроком Кориолана Сноу. Люси Грей одержима им настолько же, насколько и он одержим ею, их связью, и Кориолана даже не удивляет, что вместо того, чтобы попытаться исполнить его просьбу и добить, она целует его — против всех законов природы. Ее губы все еще хранят мягкость, что-то мимолетно-невинное. Хоть Люси Грей и ненавидит его, она любит его, и без него ей недолго осталось. Она не хочет жить без него. Без него и Ксанфа. — Уходи. Оставь меня, — требует он и касается ее щеки — с тенью нежности. Пусть хоть она выживет. Вместо ответа Люси Грей лишь сильнее прижимает кусок своей юбки к его ране, останавливая кровотечение, и сердито похлопывает по карману его пальто, чем задевает заледеневшую, почерневшую душу Сноу. Ее глаза увлажняются, будто бы кровь проступает в них. Кориолану кажется, что он читает ее мысли, и, конечно, так оно и есть. Ему вовсе не кажется. Жить вместе — или умереть вместе. Пепел в ее расплетенных волосах напоминает ему заснеженные розовые сады на плоской высокой крыше родного пентхауса. Изображение с гербом Капитолия выгорает до полной черноты, небо покрывается утренней дымкой из костров, а в воздухе кружится миллион снежинок. Но Сноу знает что ни одно шоу не окончено, пока не пропоет треклятая сойка-пересмешница. КОНЕЦ