8. любовь, как случайная смерть;

бесконечно красивые ночи

телефонный звонок как инъекция морфия

как мне увидеть тебя среди прочих?

все случится после

если случится после

♫ Земфира — Любовь, как случайная смерть

      Двадцать пять тысяч девятьсот двадцать секунд.       Господи, какой позор.       Позже Берлин осознал глубину своего провала. Он хотел звучать весомо, хотел, чтобы она почувствовала тяжесть каждого мгновения, которое он провел в одиночестве, а прозвучал как ворчливый отец, проверяющий время прихода дочери с дискотеки. «Доказать независимость». Он почти физически ощущал привкус этого нравоучительного пафоса на губах. Глупо. Напыщенно. Не сексуально.       Она не стала оправдываться или злиться. Она поднялась наверх и зло хлопнула дверью, а потом спустилась — переодетая, расслабленная, пахнущая уличным ветром — и поставила перед ним чашку кофе. Молча. Как ставят миску псу, который только что облаял прохожего.       Зараза.       А потом она просто заказала пиццу, и пока он выстраивал в голове декорации для великой ссоры, жевала Маргариту и смотрела какое-то бессмысленное шоу по телевизору. И отключилась почти мгновенно — для нее этот вечер закончился вместе с титрами.       Для него же все только началось.       Он признал, что хочет ее, и теперь у него не осталось брони, а она просто констатировала это как факт. Как погоду за окном. Теперь он был не загадочным принцем воров, а просто мужчиной со скверным опытом пяти браков. Или, что еще хуже, действительно импотентом, потому, что для его отсутствие действий при наличии желания выглядело для нее именно так.       Но… если он ее коснется — он влюбится окончательно (хотя, черт возьми, он уже там по уши). А если он влюбится, а она уйдет (а она уйдет, ее сон сейчас — это уже манифест будущего ухода) — он просто не выдержит. Его психика, и без того расшатанная Хельмером и близостью финала, просто схлопнется.       Хватит.       С этого момента Андрес де Фонойоса возвращается к заводским настройкам. Никаких нотаций, никаких жалоб на синапсы, никакого подсчета времени. Он будет безупречным — элегантным, ироничным и неуловимым. Если она хочет «проветриваться» — пусть, но когда она будет возвращаться, она должна находить здесь не тень больного старика, а мужчину, чей интеллект и харизма бьют током сильнее, чем солнце в Роксе.       Но он не коснется ее первым. Ни за что. Это вопрос его выживания. Если он инициирует близость — добровольно наденет ошейник. Он будет соблазнять, но взглядом, интонацией и тем, как будет пить вино или поправлять манжеты. она должна сама перешагнуть черту. Она должна признать, что этот сложный тип в соседней кровати нужен ей больше, чем прогулки по Сиднею.       А этот ее художник… Да пусть она смеется с этим французом, пусть позирует и пьет свой лонг-блэк. Ей все равно некуда уйти, так что он начнет спрашивать о Габриэле с легкой и почти отеческой улыбкой. Пусть она думает, что он исцелился от ревности и гадает: неужели он больше не боится ее потерять?       Он уже был за чертой. Он был влюблен так, что это граничило с безумием, и собирался затянуть ее за эту же черту — стать самым интересным человеком в ее жизни и заставить ее влюбиться, и если в конце этого пути его ждет крах и одиночество, то он хотя бы погибнет как Берлин — в лучах собственного величия и в ее объятиях.       На этом Андрес успокоился и заснул.

***

      Золотистый свет австралийского солнца полосовал спальню через жалюзи, рисуя на полу длинные яркие дорожки. Агата открыла глаза и пару секунд просто смотрела в потолок, а потом посмотрела на соседнюю кровать, где должен был обретаться Берлин.       Берлина там не было.       Агата сонно моргнула. Это было… это немного пугало. Может, он просто ушел в ванную или на кухню, а может, проснулся, не понял, где находится и ушел куда-то в никуда… хотя нет, тут же одернула себя она. Бесшумно он бы не ушел. Она бы услышала — после ограбления у нее был очень чуткий избирательный слух: она могла не проснуться от криков птиц или громкой музыки, но чужие шаги рядом почуяла бы мгновенно. Кроме того, если бы он тронул дверную ручку, сработала бы пищалка, которую он же и установил.       И наконец, кровать была идеально заправлена. Вряд ли человек, проснувшийся в незнакомом доме, рядом с незнакомой женщиной, не помнящий даже собственного имени, стал бы аккуратно заправлять постель перед тем, как помчаться куда-то в неизвестность.       Значит, память на месте. Пока что.

***

      Столешницы из искусственного камня отражали утреннее солнце так ярко, что на них больно было смотреть без очков. Андрес стоял у окна, прислонившись бедром к подоконнику. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, от него пахло дорогим одеколоном и свежестью, и он уже успел выложить на блюдо ломтики папайи и два идеально поджаренных тоста. Рядом стояла маленькая розетка с джемом. Выглядело это как натюрморт, который жалко портить едой.       — Доброе утро, Агата, — произнес он, не оборачиваясь. — Кофе готов. Я взял на себя смелость добавить каплю мускатного ореха.       Агате мгновенно полегчало — было непохоже, что он собирается читать ей нотации.       — Доброе утро, — она взяла чашку с кухонного острова, запрыгивая на высокий стул. — Мне казалось, что сегодня моя очередь. В смысле… завтрак. Но не стану мешать твоей инициативе.       Берлин медленно обернулся к ней, слегка приподняв одну бровь, скользнул взглядом по ее растрепанным волосам, по халату, остановился на лице и тонко улыбнулся.       — Дорогая, после вчерашней пиццы я пришел к выводу, что отдавать кухню в твои руки — это преступление против гастрономии. Я слишком люблю жизнь, чтобы начинать утро с картонного привкуса фастфуда. Считай это актом милосердия. Или эгоизма, если тебе так удобнее.       — Ладно, — Агата пожала плечами. — Без проблем. Хотя ты слишком категоричен, Маргарита вчера была хорошая.       — Твой непритязательный вкус всегда меня поражал, — процедил Андрес. — Находить радость в расплавленном сыре низкого качества… твой француз тоже предпочитает простые решения?       Внутренне Агата хихикнула: вот оно. Ее француз. С виду Берлин успокоился, но этот француз его до сих пор грыз — и пожалуйста. И пусть грызет. Он же не ревнует. Она не вызывает у него ничего, кроме когнитивного диссонанса. И Маргариту она заказала картонную, и независимость свою доказала как-то не так…       — Пиццу мы не заказывали, — безмятежно сказала Найроби, — но кофе он мне купил очень… интересный. Кажется, мокко на темном шоколаде с морской солью. Или копченый латте. Что-то авторское и соленое. Прикольный вкус.       — Какая вульгарная попытка замаскировать посредственное зерно, — сухо усмехнулся Берлин.       Внутри у него проворачивался ржавый нож. Значит, этот художник купил ей кофе. Авторский. Соленый. Значит, они заходили в кафе. Допустим. Пять минут на заказ кофе. Тридцать минут на беседу. А остальные шесть с лишним часов? Отель? Мастерская этого Габриэля? Заднее сиденье машины?       — Надеюсь, ты помнишь, что мы вообще-то в розыске, и заходить в номера отелей с первым встречным — это не самая блестящая стратегия выживания? — не выдержал он.       Найроби вскинула брови.       — Я понимаю, что ты считаешь меня идиоткой, но это уже слишком, тебе не кажется?       — За семь часов Интерпол успел бы поднять по тревоге два штата, а случайный знакомый может запомнить каждую родинку на твоем лице и сдать за вознаграждение, эквивалентное стоимости хорошей виллы в Тоскане, — отрезал Берлин. — Если ты решила, что австралийское солнце превратило нашу жизнь в романтическую комедию, то я вынужден тебя разочаровать.       — За семь часов в центре Сиднея камера на каждом углу считывает сетчатку триста раз. Если бы Интерпол хотел нас взять, они бы сделали это еще на выходе из аэропорта, — спокойно парировала Найроби, отпив глоток кофе. — Ты просто бесишься, потому что я ушла, хотя сам сказал «иди куда хочешь». Но ты думал, что я не уйду, да?       Сука, с восхищением подумал Берлин. Она читала его, как открытую книгу.       — Ты слишком высокого мнения о моей заинтересованности в твоих перемещениях, — сказал он вслух как можно более холодным тоном. — Какое поразительное самомнение. Я надеялся, что у тебя хватит здравого смысла не превращать наш временный союз в фарс.       — Слушай, — не выдержала Найроби, — если тебе было так паршиво от того, что я где-то там хожу, ты мог взять телефон и написать «ты где?». Или у тебя избирательная амнезия и ты забыл, как это делается?       Берлин замер. Медленно перевел взгляд на свой телефон, лежащий на краю острова, а затем снова на нее.       — Ты действительно хочешь, чтобы я превратился в одного из тех жалких мужчин, которые каждые пятнадцать минут проверяют статус «в сети» и требуют отчета о каждом выпитом глотке?       — Нет, что ты, — Найроби одним глотком допила кофе и спрыгнула со стула. — У тебя же хватит здравого смысла не превращать наш временный союз в фарс?       Не дожидаясь ответа, она вышла из кухни. Берлин не двигался, глядя на ее пустую чашку с кофейным ободком на дне. Раньше она била по голове трубой, а теперь била смыслом, и это было… почти красиво. Почти достойно восхищения, если бы это не было так чертовски больно.       Теперь он превратился в соседа по дому, который сварил кофе и зачем-то устроил из этого драму.       Идеальное утро с треском провалилось.

***

      Солнце стояло в зените, превращая тени в угольно-черные пятна у подножия деревьев. Белоснежные стены виллы отражали ультрафиолет так, что казалось, будто само здание светится изнутри. Воздух над асфальтированной подъездной дорожкой мелко дрожал. Прохладно было только под раскидистыми ветвями жакаранды, чьи фиолетовые цветы, опавшие на траву, уже начали подсыхать, превращаясь в хрустящий ковер. В тишине был слышен лишь монотонный звон цикад и то, как автоматический чистильщик лениво ползал по дну бассейна, ритмично постукивая о бортики. Иногда где-то в глубине сада внезапно безумным хохотом вскрикивала кукабарра.       Из-за закрытой двери спальни Найроби доносился глухой бит — она слушала какую-то современную испанскую дрянь, и басы били Берлину прямо в нервные окончания. Если бы кто-то заглянул в окно, то увидел бы элегантного мужчину, который заботливо убирает следы завтрака — он даже напевал что-то из оперы, чтобы перебить этот гул из ее комнаты.       Но…       Может, она включила музыку, чтобы скрыть звуки уведомлений. Или чтобы задать ритм для… чего?       Андрес очень живо представил, как она лежит на кровати. Ее халат наверняка распахнут — в такую жару кондиционер едва справляется. Она держит телефон над лицом, щурится от яркости экрана, и… печатает? Или… приподнимается на локтях, поправляет волосы и отправляет фото этому… мазилке, который пускает слюни в своей вонючей мастерской, глядя на экран.       Они взрослые люди. Она имела на это право. Она была замужем, но брак был фиктивным. Она могла развлекаться с кем угодно.       Каждый раз, когда музыка в ее комнате затихала (может, она записывала голосовое?), Берлин замирал и превращался в слух, чуть не прижимаясь ухом к стене, как последний ревнивый дурак из комедии Мольера. Но он был выше этого, и просто драил и без того чистую кухонную поверхность.       Сначала с улицы раздался ннеприятный скрежет — будто кто-то проводил наждачной бумагой по раскаленному песчанику террасы. Скрип. Скрип-скрип. Берлин замер, сжимая в руке влажную салфетку, и впился взглядом в панорамное стекло.       Никого. Только пустой шезлонг и ослепительный блеск плитки.       Затем раздался такой звук, будто на пол упал мешок с цементом, а следом — уверенное ритмичное клацанье. Цок. Цок. Цок.       В проеме открытой раздвижной двери показалась голова — массивная, тупоносая, покрытая жесткой бурой шерстью. Маленькие черные глаза-бусинки не выражали ни страха, ни почтения. Розовый кожаный нос задвигался, ловя запах.       Берлин стоял, не шевелясь.       Вомбат с грацией бульдозера перевалился через невысокий порожек, и когти с неприятным резонансом ударили по полированному керамограниту. Пыльный бок зверя коснулся ножки дизайнерского стула, и стул, который стоил как бюджет небольшого городка, жалобно пискнул, отъезжая в сторону под напором сорока килограммов живого веса. На Берлина вторженец внимания не обратил, похоже, считая его еще одной деталью интерьера, и целеустремленно зашагал вперед, ведомый запахом папайи.       — Эй… — голос Андреса в тишине прозвучал непривычно тонко. — Пошел вон. Пошел.       Он сделал резкое движение полотенцем. Вомбат с достоинством древнего божества поднял голову, посмотрел на него с абсолютным превосходством, издал нечто среднее между ворчанием и шипением, а затем, решив, что переговоры окончены, уперся плечом в кухонный остров. Тяжелая каменная плита даже не шелохнулась, но фарфоровая посуда звякнула, и ломтики папайи подпрыгнули на блюде.       Вомбат понятия не имел, кто такой Андрес де Фонойоса и что такое Монетный двор. Вомбат хотел фрукты. В голове Берлина, где еще секунду назад разворачивались шекспировские страсти с участием французских художников и кружевного белья, воцарилась звенящая пустота.       И что делать с этим зверем? Пристрелить?       Вариант был самым простым, но… Андрес представил, как фонтан крови пачкает девственно-белую стену и столешницу из искусственного камня. Ошметки шерсти в папайе. Запах пороха, смешанный с ароматом мускатного ореха. Это было вульгарно. И куда девать тушу? Вытаскивать на глазах у соседей? Или ждать Найроби? Она высмеет его и скажет, что он испугался хомяка-переростка. Это будет окончательным моральным крахом.       Может, позвать Найроби?       Слово «Агата!» уже почти сорвалось с губ, но он прикусил язык так сильно, что почувствовал вкус железа.       Нельзя. Это значило расписаться в собственной беспомощности и признать, что великий Берлин, который вел за собой отряд смертников в Королевский монетный двор, не может справиться с грызуном без коленного сустава. Она выйдет из своей комнаты — сонная, разгоряченная перепиской с этим своим Габриэлем, с телефоном в руке — и увидит его, загнанного на кухонный остров.       Лучше пустить пулю в висок прямо здесь. По крайней мере, в некрологе напишут: «Он ушел красиво», а не «Его победил вомбат».       Вомбат тем временем перешел к активным действиям, решив, что ножка кухонного острова — это корень дерева, который мешает ему пройти к заветной папайе, и… хрусть.       Дорогой шпон треснул под напором когтей.       По позвоночнику Берлина пополз холодный пот. Это было почти физически больно — видеть, как разрушается его идеально выверенный мир.       — Послушай, ты… — прошептал он, медленно обходя остров и стараясь сохранять дистанцию. — У нас с тобой нет конфликта интересов. Я не претендую на твою нору. Ты не претендуешь на мой завтрак. Давай разойдемся как джентльмены.       Вомбат поднял голову — в его маленьких глазках отразилось солнце и абсолютное отсутствие совести. Широко зевнув, он продемонстрировав резцы, способные перекусить палец, и сделал еще один шаг вперед.       Берлин попятился и уперся в край холодильника.

***

      Агата лежала на животе, раскинув руки поверх прохладных простыней, и ей было восхитительно… никак. Перед глазами плыли строчки Маркеса — бесконечные Аурелиано, семейные проклятия и дожди из желтых цветов. Из динамика телефона, брошенного рядом, лениво лился голос Розалии — ломаные ритмы фламенко, смешанные с агрессивным битом.       Габриэль не писал уже пару часов, и это было прекрасно; ей льстило его внимание, но переписка сейчас казалась слишком энергозатратным занятием. Пусть рисует свои эскизы.       А Берлин… в это тягучее марево сиесты злиться на него было просто лень. Пусть делает, что хочет, хоть заводит любовницу, хоть планирует штурм австралийского казначейства, лишь бы у него оставались на месте мозги.       Перелистнув очередную страницу, Найроби поняла, что больше всего прямо сейчас ей хочется пить, и медленно поднялась с кровати. Музыку выключать не стала — пусть Андрес наслаждается ее вульгарным вкусом. Искать сандалии тоже не стала, выходя в коридор босиком.       Сначала она увидела Берлина — тот застыл у холодильника в позе фарфоровой статуэтки, которую забыли убрать в сервант. Лицо его выражало такую гамму чувств, будто он обнаружил в своей коллекции вин бутылку дешевого портвейна.       А на полу сидел…       — О Господи… — восхищенно прошептала Найроби.       На полу сидел толстенький, плюшевый, меховой и очень уютный вомбат. У него были круглые и смешно подрагивающие ушки, мокрый носик-пуговица, и толстые короткие лапки с розовыми подушечками.       Медленно, боясь спугнуть это чудо, Агата опустилась на корточки. Вомбат, почувствовав новое присутствие, медленно — очень медленно, как подобает существу, познавшему дзен, — повернул голову, прищурил маленькие блестящие глазки и издал короткое сопение, похожее на чих котенка-переростка.       — Маленький мой, ты откуда такой взялся? — прошептала Найроби, протягивая руку.       Вомбат неуклюже перевалился с боку на бок и, издав тихий довольный хрюк, уткнулся носом в край ее халата.       — Агата, убери от него руки, — прошипел Берлин сверху, все еще не решаясь покинуть свою позицию у холодильника. — У него когти размером с мои десертные ножи. И он только что пытался демонтировать нашу кухню!       — Ой, перестань, — фыркнула Агата, расплываясь в улыбке. — Он просто пришел на сиесту. Ему жарко.       Берлин молча наблюдал, как она осторожно касается кончиками пальцев пушистой макушки. Вомбат подставил под ее ладонь широкую голову и блаженно зажмурился, превращаясь в абсолютно счастливый меховой кирпич.       Внутри у Андреса закипела какая-то совсем уже постыдная горечь. То есть, он часами выстраивал образ холодного недосягаемого интеллектуала, вымерял каждое слово и каждую интонацию, но она ушла от него в другую комнату под грохот испанских басов, а этот грязный косолапый комок шерсти просто зашел с улицы, хрюкнул — и получил все. Вомбату не нужно цитировать Бодлера и уметь отличать Пино-нуар от Каберне. Ему достаточно просто быть… теплым? Мягким?       Найроби гладила зверя так нежно и самозабвенно, как никогда не касалась его, и внутри все горело от желания оказаться на месте этого вомбата — просто чтобы она так же коснулась его виска. Это была иррациональная и полностью абсурдная ревность к животному.       Берлин наконец отлип от холодильника и, стараясь обходить вомбата по максимально широкой дуге, направился к мойке — нужно было чем-то занять руки, чтобы не вышвырнуть этого зверя к чертям в сад.       — Надеюсь, ты в курсе, что у них часто бывают вши? — все же процедил он, не оборачиваясь. — И что твоя сиеста с этим пыльным ковриком может закончиться визитом к дерматологу? Хотя, учитывая твое увлечение соленым кофе, я уже ничему не удивляюсь.       Агата хихикнула, почесывая зверька за мягким ушком.       — Серьезно? Ты ревнуешь меня к вомбату?       Этот вопрос прилетел ему в спину как отравленный дротик. Берлин обернулся к ней с достоинством оскорбленного монарха, сохраняя на лице выражение ледяной брезгливости.       — У тебя поразительная способность сводить любую интеллектуальную дискуссию к уровню подросткового романа. Просто… наблюдать, как женщина, способная обвести вокруг пальца службу безопасности Монетного двора, сюсюкает с… этим меховым недоразумением… это зрелище, достойное жалости.       Вомбат издал урчание старого холодильника и в экстазе завалился на бок, подставляя Найроби обтянутое мехом пузо.       — К тому же, позволь напомнить: ревность подразумевает наличие конкуренции. Ты действительно полагаешь, что я — я! — могу конкурировать за твое внимание с существом, чей IQ равен влажности этого пола? Это оскорбительно, дорогая, — Берлин поправил и без того идеальный манжет. — Просто оскорбительно.       Агата начала осторожно почесывать зверька вдоль позвоночника, и тот смешно засучил задней лапкой в воздухе.       — Впрочем, — сухо отрезал Андрес, — если тебе так комфортно в его компании, я не смею мешать. Возможно, он — единственный собеседник в этом доме, чей уровень рефлексии соответствует твоему сегодняшнему настроению.       Развернувшись, он начал демонстративно расставлять чашки в шкафу, производя гораздо больше шума, чем требовалось.       Найроби тронула носик вомбата кончиком пальца, склонилась ниже, почти касаясь лицом пушистой макушки, и прикрыла глаза.       — И не забудь вымыть руки с хлоркой, — добавил Берлин, не оборачиваясь. — Я не собираюсь оплачивать счета за лечение от экзотических лишаев, которые ты подхватишь от своего нового фаворита.       Он что… действительно ревновал к вомбату?       Найроби посмотрела на Берлина. Он стоял прямо, как натянутая струна, и сжимал полотенце так, будто пытался свернуть несуществующую шею.       С одной стороны, это было мило. Даже трогательно. Командир ограбления, один из самых опасных преступников Испании прямо сейчас ревновал ее к горе пушистого меха, и читал целые лекции, почему это не так. С другой… это было странно. Ладно Габриэль. Габриэль — человек. Мужчина. С ним у Агаты в теории может быть роман. Какие-то поцелуи и даже секс, и это понятно, а вомбат? Это же… ну, вомбат. Ей что, доказывать, что она его любит больше, чем вомбата?..       Да она его вообще не любит!       Он даже то, что к ним заглянул очаровательный зверек, умудрился превратить в трагедию!       Если он так же себя вел со всеми теми пятью женами — неудивительно, что они его бросили. Хотя лично у Найроби желания уйти не появилось — она и так не могла уйти, даже если бы сильно хотела, потому что идти было некуда, но и в теории тоже. Швырнуть в него чем-то тяжелым — да, но не уйти насовсем.       Желания язвить тоже не было — это прозвучало бы как-то… некрасиво, так что Агата решила, что ей плевать на то, что он там выстраивает у себя в голове, и продолжила чесать вомбата, вдохновенно воркуя с животным.       Берлин стоял, вцепившись в край мойки так, что мрамор под пальцами казался податливым. Ее мягкое воркование вонзалось внутрь раскаленной иглой.       — Кто тут у нас такой ласковый? — шептала Найроби с такой беспримесной нежностью, которую он не слышал от нее никогда. — Маленький мой… хороший мой… ты же прелесть, правда? Самое доброе существо во всей Австралии…       Берлин закрыл глаза. В голове, как заезженная пластинка, всплывали ее слова, обращенные к нему.       «Ты больной эгоистичный мужик с манией величия».       «Мерзавец».       «Сволочь».       «Дыра в памяти размером с Гранд-Каньон».       И много других эпитетов.       Он думал, что она просто не умеет по-другому, но оказалось, что она могла быть ласковой и мягкой, и могла называть кого-то «хорошим». Просто этим «кем-то» был меховой кирпич весом в сорок килограммов, который вонял сухой травой и не умел даже завязать галстук.       В груди у Берлина заворочалось что-то темное и совершенно иррациональное. Он, Андрес де Фонойоса, мастер манипуляций и эстет, до смерти, до дрожи в коленях хотел, чтобы она так же — хоть раз! — провела ладонью по его виску и сказала это нелепое «хороший мой». Без сарказма. Без яда. Без упоминания его мании величия.       Он почувствовал себя обкраденным. Самым наглым образом. Эволюция, природа и Найроби объединились, чтобы выставить его дураком.       — Ты закончила этот… сеанс нежности? — голос прозвучал неестественно хрипло. Он так и не обернулся. — Если твой «хороший мальчик» закончил дегустацию моих туфель, я бы предпочел вернуть себе право собственности на кухню.       Найроби тихо хмыкнула, продолжая почесывать зверя.       — Ой, не будь такой сволочью хотя бы при нем. Не пугай ребенка.       «Сволочью». Опять. Классика.       — Ребенка? — Берлин наконец обернулся. — Агата, это животное. Грызун. Он не понимает твоих сантиментов. Ему нужен сахар и нора. В отличие от него, я — человек, который пытается обеспечить твое выживание, но от тебя я слышу только диагнозы моего психического состояния.       Вомбат лениво приоткрыл один глаз.       Берлин замолчал, понимая, что сорвался и выдал себя с головой; это прозвучало как крик брошенного любовника, который ревнует к плюшевому мишке.       Найроби подняла на него глаза, глядя со странным внимательным любопытством, от чего ему захотелось провалиться сквозь этот идеально чистый пол прямо в преисподнюю.       Секунда. Две.       В голове Андреса сработала аварийная сирена. Логика, отточенная десятилетиями манипуляций, выстроила цепочку мгновенно: если она сейчас откроет рот — она скажет правду. Если она скажет правду — ему придется ответить. Если он ответит — он признает, что этот меховой комок на полу стал последней каплей в чаше его одиночества, а признать это — значит отдать ей ключи от своей тюрьмы и стать беззащитным. И позволить ей уйти так же, как уходили те пятеро до нее. И тогда его мир, и так держащийся на честном слове и лекарствах, просто превратится в пыль.       Он не мог позволить ей произнести ни слова.       — Впрочем, — он резко оборвал тишину, — твое увлечение зоологией утомляет меня гораздо сильнее, чем я предполагал.       Найроби моргнула. Берлин сделал шаг назад, чуть не задев плечом дверцу шкафа, и поправил манжет так яростно, будто испачкался чем-то невидимым и позорным.       — Развлекайся. Корми его, спи с ним, делай что угодно, — он пошел к выходу, чеканя шаг. — У меня есть дела поважнее, чем наблюдать за этим… этим вертепом.       Не глядя на нее, он почти выбежал из кухни. Найроби услышала, как его быстрые нервные шаги удаляются по коридору, как хлопает дверь кабинета и как в замке дважды проворачивается ключ.       На кухне снова воцарилось марево сиесты. Музыка из ее комнаты продолжала играть где-то вдалеке. Вомбат, почувствовав, что атмосфера разрядилась, снова закрыл глаза и уютно засопел.       Прекрасно, подумала Агата. Просто потрясающе. У него поехала крыша.