33. солнце, я становлюсь твоим лучом;

солнце, я становлюсь твоим лучом

я режу кожу и оголяю нервы непритворно

соли не будет мало тем, кто станет первым

слово утонет в голосе минутной боли

♫ Ночные Снайперы — Солнце

      По глазам ударил ослепительный блик от прожектора спецназа. Металлическое крошево посыпалось на пол, смешиваясь с гильзами. Грохот очереди отразился от стен, и чей-то крик оборвался на середине.       «Они знают, где мы. Хельсинки, бери Найроби, я их задержу».       «Я сказал: уходи! Если они пройдут, всем крышка!»       «Кто-то должен остаться в коридоре.»       «Ты же сама говорила, что я сексист…»       Он стоял в проеме хранилища. Грохот стал невыносимым, вибрируя в костях. Хельсинки схватил ее, отрывая от земли и будто даже не замечая, как она брыкается — потому что они должны были уйти все вместе! Что значит — он должен остаться? Почему вдруг он должен остаться?!       Агата зажмурилась до боли в веках, повернулась, хватаясь за что-то — сама не понимала, за что. Просто это было теплое, это казалось надежным, было рядом и пахло чем-то очень знакомым — смесь дорогого табака, холодного сандала и чего-то металлического. Она спрятала лицо в этом тепле, прижавшись щекой к чему-то надежно твердому — а потом поняла, что это.       Точнее, кто.       Черт.       Стоп, что Берлин забыл в ее кровати?       …а, ну да. Медленно Агата вспомнила и это — это его кровать, к своей она не собиралась приближаться еще месяц после того, как увидела там паука.       Отлично. Просто прекрасно. Ей снова приснился кошмар и она в него вцепилась. До сих пор Найроби гордо спала, отвернувшись к стене, кроме тех случаев, когда у них был секс — но в кровати это было всего один раз — а теперь…       Может, он не проснулся?       Агата расцепила руки и очень осторожно приоткрыла один глаз, глядя из-под ресниц.       Комнату озарял утренний свет, падая тонкими полосками через жалюзи. За окном надрывались кукабарры. Берлин лежал лицом к ней — на щеке у него отпечатался след от складок простыни. Конечно, он не спал, было бы странно, если бы спал; он выглядел так, будто проснулся задолго до нее.       — Доброе утро, — произнес он шепотом.       Доброе. Очень. Охренеть просто какое доброе.       Найроби открыла рот, чтобы заявить, что ей приснилась какая-то дичь, но тут же закрыла — а с чего, собственно, она должна оправдываться? Они спят в одной кровати. Да, она его обняла. Да, она имела право. Если сказать про сон — будет хуже, тогда она признает, что ее опять накрывает чертов ПТСР, а так… она будто проявила нежность. Ничего не произошло. Все нормально. Так и должно быть.       — Эти чокнутые птицы когда-нибудь затыкаются? — проворчала она, садясь и потирая веки.       — Конечно, нет, дорогая, — бархатно отозвался он. — Орать — это их национальный спорт.       Агата встала, прошла к окну, закрывая жалюзи плотнее, и снова краем глаза посмотрела на него. Берлин лежал, подперев голову рукой — наполовину обнаженный, болезненно элегантный, с этим следом на щеке… А у нее во сне только что он оставался в том коридоре, и кто из них тогда настоящий? Тот, в Монетном дворе, или этот?       Хватит. Они оба настоящие, сказала себе Агата. И тот, и этот, и оба — те еще… личности. И она должна перестать сходить с ума.       Развернувшись, она зашагала на кухню.       Дождавшись, когда ее шаги затихнут, Берлин сел на край кровати, открыл ящик тумбочки, достал блистер, вытряхнул на ладонь таблетку, сглотнул горький пластик без воды и закрыл глаза.       «Что ты несешь?»       «Что ты задумал?»       «Мы должны уйти вместе!»       «Ненавижу!»       Она бормотала неразборчиво, но ее голос звенел у него в ушах. Ей снова снились кошмары, она цеплялась за него так, будто только он мог удержать ее мир от распада на атомы, а потом — начала ворчать про чокнутых птиц. Конечно, просто чокнутые птицы. Она снова была там, под пулями, и что, если продолжит запирать этот ужас внутри, и из-за этого однажды просто не проснется?       Андрес потер лицо. Даже спросить у нее про этот сон было нельзя — она все равно ничего не скажет, только еще сильнее закроется. То ли не доверяет, то ли боится выглядеть слабой, то ли боится, что он ее бросит — будто это возможно… но какой бы ни была причина, суть оставалась одна. И Агата оставалась одна со своими призраками, а он был одним из этих призраков. Он был главным ее призраком.       На фото из зоопарка снова не было ее самой — только та фотография, которую сделал он у коал, и все. Остальное — набор разнообразных зверей, шершавая кора эвкалипта, тени от павильонов, Сиднейская опера на другом берегу, сам Берлин — его рука, поправляющая манжету, его затылок на фоне океана, его отражение в стекле вольера с рептилиями, его бокал с вином на столе в кафе… а ее не было. Ни одного случайного селфи. Ни одной тени ее улыбки. Она задокументировала все, от коал до его запонок, но стерла себя из этого дня.       С кухни потянулся аромат кофе и тостов. Заиграла музыка — как стон перетянутой струны. Акустическая гитара зазвучала с металлическим дребезгом, а потом вступил высокий и почти плачущий голос.       «Cuando yo…       Cuando yo me…       Me muera…»       Берлина бросило в дрожь. Она будто примеряла смерть, как платье, крутясь перед зеркалом. Пустота на фотографиях, теперь это…       Он почти побежал на кухню.       — Ты решила устроить поминки в восемь утра? — это прозвучало резче, чем ему хотелось. — Выключи это. Немедленно.       Найроби обернулась от кофемашины, вскинув бровь.       — Какие поминки? Это Розалия.       — Она поет о том, что будет, когда она умрет, — глухо прорычал Андрес, остановившись у кухонного острова.       — Ну да, — Агата усмехнулась краем губ. — А еще она поет о любви. И о серебре, и о черных косах. И у нее потрясающий голос, разве нет?       Черные косы…       Берлин засмотрелся на то, как ее черные волосы рассыпались по плечам. Те самые черные косы.       «Que con tus trenzas       Que trenzas de tu pelo negro…»       Гитара взорвалась веерными ударами по струнам. Ритм стал ломаным и синкопированным, голос поднялся в почти запредельный регистр.       Сделав два быстрых шага, Андрес рывком притянул Найроби к себе и зарылся лицом в пахнущие шампунем пряди. Она замерла, покачнувшись и чуть не уронив чашку.       — Да чего ты, — пробормотала Агата. — Это же просто музыка.       — Для меня это никогда не просто музыка! — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, не выпуская из кольца рук. Взгляд метался по ее лицу, жадно фиксируя каждую деталь: родинку, тень под глазами, след кофе на губе. — Я вытащил тебя в этот райский уголок на краю земли не для того, чтобы ты слушала пророчества о финалах. Я хочу, чтобы ты гремела этой посудой, ругалась на птиц, танцевала свой чертов рэп… Что угодно, только не примеряй на себя этот саван!       Найроби зависла — сказать, что он псих, когда он так очевидно за нее боялся, было бы гадко, а сказать, что бояться нечего, было бы бесполезно. Пока она думала, вселенная пришла на помощь — за панорамным окном раздался такой звук, будто кто-то провел гвоздем по стеклу.       Берлин вскинул голову.       На сетчатой двери террасы висело нечто черное и кожистое. У него были огромные перепончатые крылья и острая мордочка с блестящими глазками-бусинками. Существо оскалилось, обнажив мелкие клыки, и снова издало нечеловеческий вопль, похожий на скрежет.       — Матерь божья, — охнул Андрес, инстинктивно заслоняя Найроби собой.       Агата выглянула из-за его плеча.       — Это же летучая лисица, — засмеялась она, но смех тут же оборвался — зверек запутался в сетке, и, отстранившись от объятий, Найроби решительно направилась к выходу на террасу, на ходу сворачивая полотенце в жгут.       — Агата, стой! Эта летающая крыса переносит половину списка болезней из учебника микробиологии! — практически зашипел Берлин ей в спину.       — Ой, захлопнись! Она просто напугана, — Найроби дернула ручку двери. — У нее лапа застряла в этой твоей чертовой дизайнерской сетке. Помоги мне, а не стой там как памятник!       Берлин закатил глаза, схватил со стойки длинные щипцы для барбекю и последовал за ней, на ходу запахивая шелковый халат.       Зрелище на террасе было достойным кисти Босха — огромный кожаный мешок с рыжим мехом на загривке неистово бился, издавая нечто среднее между визгом циркулярной пилы и плачем грешника. Размах крыльев лисицы был таким, что она закрывала собой добрую треть обзора на залив.       — Так, — скомандовала Найроби, накидывая полотенце на морду зверя, чтобы тот не видел ее рук. — Прижми этими клешнями край сетки. Только не вздумай ее ущипнуть! Ранишь животное, я тебя самого в эту сетку закатаю!       — Какая трогательная забота о фауне, — процедил Андрес, вытягивая щипцы на максимальное расстояние. — А о том, что твой муж может закончить это утро с сорока уколами в живот, ты не подумала?       — Ты из какого века? — фыркнула Агата. — Уже давно колют внутримышечно в плечо.       Берлин снова закатил глаза и осторожно завел стальные бранши под проволоку. Лисица почувствовала движение, дернулась с удвоенной силой и когтистая лапа полоснула воздух в паре сантиметров от его пальцев.       — Давай, еще чуть-чуть! — приказала Найроби, прижимая сверток к сетке. — Представь, что это замок в хранилище, только орет и воняет мокрой собакой!       Вопреки ворчанию, Андрес действовал ювелирно. Щелчок, нажим щипцами… и лапа существа освободилась. Найроби ослабила хватку полотенца — лисица с тяжелым хлопаньем крыльев сорвалась с сетки, чуть не задев Берлина по лицу кожистым краем крыла, и неловко спланировала в сторону эвкалиптов.       На террасе воцарилась тишина.       — Вот и все, — хихикнула Агата. — Она улетела.       За живой изгородью, отделяющей их участок от соседского, показались Стэн и Эбби. Только тогда Берлин осознал, что сцена на террасе со стороны выглядела как кадр из очень странного артхаусного фильма.       — Эй, Диего! — крикнул Стэн, расплываясь в добродушной улыбке. — Я смотрю, ты осваиваешь австралийское кунг-фу против летучих мышей? Сильный ход, дружище!       Берлин мгновенно выпрямился, цепляя на лицо маску небрежного аристократизма, и перехватил щипцы так элегантно, словно это была трость с набалдашником.       — Доброе утро, Стэн, Эбби! — отозвался он, лучезарно улыбаясь. — Видите ли, Кармен решила, что наше примирение будет неполным без акта милосердия к местной фауне, а я, как кающийся грешник, просто не мог отказать ей в поддержке.       Найроби картинно прислонилась к его плечу, тут же включаясь в игру.       — Он просто пытается загладить свою вину, — весело крикнула она. — После того позора в ресторане, когда этот гордец бросил меня одну с чеком…       — Я уже извинился, дорогая! — Берлин притянул ее к себе, целуя в висок. — И коалы в зоопарке были лишь первым взносом. Эта лисица — второй.       Эбби сокрушенно покачала головой.       — Ох, Диего, ну ты и фрукт! Кармен, не прощай его слишком быстро, пусть еще повоюет с саранчой! Мы зашли сказать, что вечером устраиваем барбекю у бассейна. Придете? Будет настоящий австралийский сидр.       — Мы будем счастливы, — ответил Берлин, не сводя глаз с Найроби. — Кармен как раз хотела обсудить с тобой уход за эониумами.       Агата незаметно, но чувствительно ущипнула его за бок.       Удовлетворенные увиденным семейным счастьем соседи скрылись за кустами.

***

      Солнце медленно опускалось к заливу, окрашивая небо в оттенки розового и апельсинового. Дневная жара сменилась морским бризом, напоенным ароматами соли и жасмина. Сквозь оглушительный стрекот цикад иногда слышались далекие гудки паромов.       На заднем дворе соседей пахло жареным мясом и розмарином. Радио играло какой-то старый австралийский рок. Стэн в шортах и фартуке с надписью «Grill Master» возился у барбекю. Эбби разливала ледяной сидр по жестяным банкам.       Андрес стоял в стороне, уперевшись бедром в деревянные перила террасы, сжимал запотевшую банку с сидром так, будто это был хрустальный бокал с винтажным Шамбертеном, и всем своим видом демонстрировал вежливый интерес.       Агата нарядилась в летящий сарафан цвета хаки с тонкими лямками, открывающими плечи и ключицы, и он не мог отвести от нее глаз — в этом скромном платье она казалась более обнаженной, чем в любом наряде с вырезами. На запястье у нее блестел браслет с опалом, купленный в зоопарке, и периодически она дотрагивалась до него, то ли просто так, то ли чтобы заземляться, как советовала доктор.       — Представляешь, смотрю я в глазок, а там — морда! — восторженно заулыбался Стэн. — Сидит, жует мой лучший сорт яблок и даже не моргает. Кармен, тебе стоит проверить свои сетки на окнах, эти ребята наглее, чем сборщики налогов!       Внутренне Берлин содрогнулся — его воображение, воспитанное на европейской классике, живописи Ренессанса и строгой геометрии мадридских улиц, отказывалось принимать этот австралийский бестиарий. Поссумы, летучие лисицы, пауки в спальнях… Мир вокруг них словно состоял из челюстей, когтей и немигающих глаз.       — Мы уже имели сомнительное удовольствие познакомиться сегодня утром с одним… крылатым гостем, — произнес он, скрывая брезгливость за светской иронией. — Кармен проявила удивительное милосердие. Я бы предпочел вызвать службу дезинсекции или, в крайнем случае, экзорциста, но она решила, что мы обязаны спасти это… создание.       — Ой, да ладно тебе, Диего! — Эбби махнула рукой, весело глядя на Агату. — Ты просто городской парень. К этому привыкаешь. Скоро начнешь давать им имена. Нашего воришку мы зовем Фредди.       — Фредди? — весело хихикнула Найроби. — Какая прелесть. Потому что у него острые когти, и он скребется в стекло? Ну, как в фильме про Фредди Крюгера?       — Именно! — Стэн со смехом вскинул щипцы для гриля. — Мы его так прозвали в честь Фредди Меркьюри, потому что он орет по ночам на заборе, как на стадионе «Уэмбли», но твой вариант подходит этому мелкому дьяволу гораздо больше!       Андрес тонко улыбнулся, приподняв банку с сидром. Внутри него разливалось странное чувство — смесь досады на этот австралийский примитивизм и тепла: Агата смеялась, подхватила нелепый разговор о грызунах, вплела в него киноклассику и окончательно очаровала соседей. Она была в своей стихии, она умела находить общий язык с кем угодно — от заложников до закаленных преступников, и все ее любили, и заложники, и преступники, а теперь и эти австралийцы.       Стэн снял с решетки первую порцию стейков.       — Кармен, бери тарелки, — скомандовал он. — Эбби, доставай соус с чили.       Агата послушно потянулась за тарелками, и лямка сарафана соскользнула с плеча. Она не заметила, но Андрес завис, не в силах отвести глаз.       Они расположились на террасе за столом, заставленным мисками с салатами, поджаренным хлебом и огромным блюдом с мясом. Эбби зажгла несколько свечей с цитронеллой, чтобы отпугивать насекомых. Стэн первым уселся во главе стола, по-хозяйски отодвинув в сторону банку с пивом.       — Ну, за добрососедство! — провозгласил он, когда все наполнили тарелки. — В Воклюзе трудно найти людей, которые не смотрят на тебя как на пустое место, если у тебя яхта короче десяти метров, так что нам с вами повезло.       Эбби с материнской нежностью наблюдала за тем, как Найроби с аппетитом принялась за еду.       — Кармен, дорогая, ты ешь так, будто три дня была в море. Мне нравится твоя энергия. Обычно наши знакомые дамы только ковыряют лист салата.       Агате мгновенно стало неловко, хотя ничего плохого соседка не имела в виду. Она покосилась на Берлина — тот резал свой стейк с такой точностью, будто проводил микрохирургическую операцию, и каждая складка на его рубашке казалась художественным замыслом.       Зараза такая. Хоть бы вилку уронил, что ли, или кетчупом запачкался… Но нет, сидит, весь идеальный, как по линеечке.       — Кармен просто еще не привыкла к местным порциям, — мягко произнес Андрес.       — Это просто слишком вкусно, чтобы ковыряться, а не есть, — честно сказала Найроби, снова дотронувшись до опала на запястье.       — Вот! Слышал, Стэн? — Эбби просияла, всплеснув руками. — Хоть кто-то оценил твои маринады по достоинству! Кармен, ты просто чудо!       Стэн довольно заурчал, придвинув к Найроби миску с домашним соусом.       — Золотая женщина! Диего, ты ее за это на руках должен носить. Слушай, Кармен, если этот твой эстет начнет ворчать про калории или неправильный сорт чили, просто звони нам!       — О, с калориями мне повезло, — белозубо заулыбалась она. — Сколько бы ни съела, не толстею. Подруги меня за это ненавидели.       Подруги?       Андрес прищурился. В его голове моментально открылась картотека на Агату Хименес и досье тех людей, о ком она рассказывала.

📂 ДОСЬЕ №02-М: МАРИСА («Тифозная Мэри»)

Статус: подруга юности, ныне — домохозяйка в Барселоне (проверить наличие связей). Психотип: сентиментальный экстраверт, потребитель массовой культуры, низкий уровень критического мышления.

Ключевые характеристики (со слов Объекта):

Внешность и амбиции: сахарный сироп с блестками. Пыталась пробиться в модельный бизнес, используя Агату как инструмент. Результат: нулевой. Отсутствие таланта компенсировалось одержимостью шмотками и побрякушками. Интеллектуальный уровень: заставила Агату смотреть «Сумерки». Биологическая выносливость: крайне низкая. Стала нулевым пациентом в инциденте с морепродуктами.

Связь с Объектом (Агатой):

Творческий симбиоз: Агата набила руку на ее портретах. Миллиард снимков. Разрыв: Мариса выскочила замуж и укатила в Барселону. Классический финал для посредственности.

_____________

📂 ДОСЬЕ №05-М: МАТЕО ДЕ ЛА КРУС

Статус: мертв. (Объект утверждает: «возможно, в новом круге»). Место знакомства: Севилья, Академия изящных искусств. Психотип: меланхоличный идеалист, эскапист, интеллектуал-самоучка.

Ключевые характеристики (со слов Объекта):

Атрибутика: длинные волосы (тип «хиппи-интеллектуал»), вечный термос с чаем в +30°C. Постоянное чтение Гессе и буддийских сутр. Философия: Колесо Сансары, Майя (иллюзия). Учил Агату, что мир — это сон.

Обстоятельства финала:

Локация: Севилья, мост Триана. Факторы: дождь, трамвайные пути, плохая видимость, неисправный мотоцикл. Реакция Объекта: внешнее безразличие («Пожалуйста, не надо приписывать лишних драм»). Пометка красным карандашом: ложь. Она помнит все до секунды — и дождь, и то, что ей обо всем сказала девчонка, с которой она иногда пила кофе, и пару по истории искусств, на которую опоздала. Это ее первая большая потеря.

_____________

      С Тифозной Мэри она дружила с Кадиса. С детства или с подросткового возраста; скорее — с детства, так как их характеры, судя по всему, кардинально различались, и все же Агата терпела рядом с собой кого-то вроде Марисы и даже тратила на нее время и пленку. Но еще она упоминала, что у них была «компания». А теперь — «подруги».       Конечно, у нее были подруги. У нее должно было быть много друзей, и среди них точно были парни — в Монетном дворе она легко поладила с Хельсинки и Денвером, в Сиднее сразу же начала общаться с этим Габриэлем… и у нее был старший брат. Точнее, есть старший брат. Она могла общаться с его друзьями.       — Кто же из подруг тебя ненавидел? — светским тоном произнес Андрес; спрашивать у жены прямо, с кем она дружила, было бы идиотизмом, но это звучало просто как уточнение.       — Ой, да все, — засмеялась Агата. — Мариса говорила, что я ведьма, а Лусия каждый раз просто тряслась от злости, когда видела, как я уплетаю третью порцию чуррос на завтрак. Хотя, — на секунду задумалась она, — Беа вроде бы никогда не психовала насчет этого. Зато злилась на то, что я вечно забывала кошелек.       Беа и Лусия, мысленно зафиксировал Андрес.       Стэн весело подмигнул.       — Диего, да твоя жена — генетический феномен! Эбби вот только посмотрит на пирог с маракуйей, и нам обоим приходится пробежать лишние пять километров вдоль побережья!       — Что ты! — неподдельно возмутилась Агата. — У Эбби же такие скульптурно мягкие линии скул и подбородка! Это создает идеальную игру светотени. Ты же как… — она восхищенно посмотрела на соседку, изучая взглядом, — как с полотен Тициана или Рубенса, и если похудеешь хоть на миллиметр в лице, то потеряешь свой ренессансный шарм!       — О боже, Кармен… — розовая от смущения Эбби прижала руки к груди. — Мне никто никогда такого не говорил. Я всегда думала, что я просто… ну, аппетитная.       Так вот почему девушки с ней дружили, осознал Берлин. Агата была тем солнцем, в лучах которого каждая из них начинала казаться себе особенной. Она находила в них то, чего они сами в себе не видели.       А для мужчин в своей компании она была… о, она была своим парнем, но при этом оставалась ослепительной женщиной. В Монетном дворе она выстроила вокруг себя целый мужской бастион: Хельсинки смотрел на нее с преданностью домашнего пса, Денвер бежал к ней за советом, когда не знал, что делать с чувствами. Берлин был уверен: все мужчины, которых она знала, падали к ее ногам, потому что она давала им иллюзию, что они — ее защитники, ее братья, ее герои… и делала это совершенно искренне.       И Андрес влюбился в нее в Монетном дворе ровно по той же схеме. Она дала ему ощущение, что он все еще может быть героем — что он может быть ее королем, пока она — его королева. Она же действительно верила в него. Она смотрела на него в редкие минуты перемирия так, что он забывал о диагнозе. Она делала его лучше, чем он был на самом деле.       При этом он оказался в одной очереди за ее вниманием с парнями из Кадиса, которые травились мидиями, и со Стэном, который сейчас уставился на нее, приоткрыв рот.       — А ведь я тебе это постоянно твержу, Эб! — наконец Стэн обрел дар речи и с восторгом хлопнул ладонью по столу. — Слышишь? Профессионал говорит! А ты все — «пробежка», «салат», «джинсы не сходятся»… Да к черту джинсы, если ты как у Рубенса! Я-то не знал, как это по-умному назвать, все бубнил: «Тебе идет, милая, не надо худеть». А тут — ренессансный шарм!       Берлина накрыло ледяной волной ярости. Он чувствовал себя участником какого-то унизительного флешмоба «Полюби Найроби и почувствуй себя героем». Они же все для нее — пластилин. Он сам, Стэн, Хельсинки, тот несчастный с мотоциклом… Они все просто натурщики, которым она дорисовывала нимбы, чтобы им было не так страшно жить в этой серости — и он попал под то же самое солнце, под которое попадали все, кто находился в радиусе пяти метров от Агаты Хименес.       Даже Серхио. Серхио тоже попал в этот список. Этот аскет, этот человек-калькулятор, который запрещал себе любые чувства — тоже грелся в лучах ее солнца, потому что Агата видела в нем мессию, некую титаническую личность, которая спасет их всех. Она и ему дорисовала нимб. Она нашла подход к самому закрытому человеку в Европе.       Он оказался в одной очереди не только со Стэном из Воклюза, но и со своим собственным братом.       Боже, даже заложники. Те несчастные в Монетном дворе. Берлин же видел, как они работали, как они печатали деньги с каким-то фанатичным блеском в глазах, когда она стояла над ними. Она внушила этим клеркам, этим маленьким людям с их серыми жизнями, что они — часть великой истории. Она дала им миссию и сделала их героями их собственного заточения. Она влюбила в себя жертв.       Холодная ярость сменилась почти экзистенциальным ужасом.       Агата меж тем сидела рядом и с совершенно довольным видом жевала пирог из маракуйи.       Стэн смотрел на нее с каким-то по-детски завороженным обожанием и словно сам становился сытее и счастливее от того, что эта женщина ест с таким аппетитом.       Даже обычный пирог превращался в руках Найроби в божественный нектар.       Берлин поймал себя на мысли, что если бы сейчас она предложила Стэну бросить все и пойти грабить банк штата Новый Южный Уэльс, тот бы просто уточнил, во сколько выезд.       Ему хотелось перевернуть этот чертов стол, вышвырнуть Стэна с его восторженным лицом за забор и содрать с Агаты сарафан, чтобы добраться до той женщины, которая не является солнцем для всего мира, а принадлежит только ему.       Стоп.       Он одернул себя так резко, словно натянул поводок на горле бешеного пса.       Агата не манипулировала и не строила стратегию по обольщению Стэна или заложников. Она просто жила. Она ела этот пирог так, будто он был последним в мире, и улыбалась соседям просто потому, что вечер был теплым. Она не была виновата в том, что люди вокруг нее превращаются в спутники. Солнце не виновато в том, что светит и дарит жизнь.       Повода для злости не было. Ни одного.       Если он сейчас устроит сцену, то снова ее потеряет, и, может, уже насовсем. Может, даже буквально насовсем… если это станет последней каплей и подтолкнет ее к краю.       Вечер потек дальше — Эбби рассказывала о местном рынке, Стэн хвастался своим садом, Агата вставляла меткие комментарии, заставляя всех смеяться, а Андрес был воплощением кастильского спокойствия.       Внутри же у него шел совсем другой процесс.       Каждое новое имя требовало контекста. Ему нужно было знать все. Не из ревности (так он лгал самому себе), а чтобы понять структуру ее мира, и стать не просто одним из, а единственным необходимым элементом.       Потом нужно ее расспросить. Заставить (конечно, очень мягко) вывернуть все карманы памяти, чтобы заменить каждого мужчину в ее жизни собой и переписать прошлое так, чтобы в конце каждой истории стоял он.       Агата ела пирог и улыбалась Эбби, не подозревая, что Берлин только что включил ее друзей в список своих личных врагов, которых нужно изучить и обезвредить.