32. цунами по коже;

я не могу —

я ничего не знаю

ты смотришь глазами лайки

на берегу

на то, как идет цунами

по коже твоей Атлантики

♫ Немного Нервно — Atlantica

      Солнце в зените плавило границы реальности, заставляя воздух над дорожками зоопарка дрожать от марева. Они отошли от террасы с жирафами в тень эвкалиптов, направляясь за мороженым, и вдруг…       …и вдруг мир исчез. Будто кто-то выдернул пленку из кинопроектора.       Кадр первый: рыжая шерсть жирафа.       Кадр второй: ослепительный блик на стекле небоскреба.       Кадр третий… пустота.       Он видел перед собой женщину — она шла впереди, покачивая бедрами, и знал, что должен ее знать, что она — самое важное, что у него осталось, но он не мог вспомнить ее имя. Он не мог вспомнить, какой сейчас год, и даже перестал понимать, кто он сам.       Мозг лихорадочно перебирал обрывки образов: золото, маски Дали, запах типографской краски, крик… нет, не то.       Что же делать…       Четко он осознал, чего делать нельзя: он не мог позволить этой женщине увидеть его таким. Уничтоженным. Сломленным. Он смотрел на нее, молясь, чтобы она не обернулась и не заметила, что мир вокруг рассыпается в серую пыль.       «…в один момент все, что ты считал твердым, стабильным и настоящим — может просто рассыпаться на атомы…»       «…это состояние после бомбежки…»       «…все вокруг стало квантовым…»       Голос зазвучал в голове — знакомый, родной, будто объясняющий это жуткое состояние. Ее голос? Той девушки, что шла впереди?       Тогда она говорила, что ее мир рассыпается. Он был уверен, что она имела в виду себя.       Если он спросит, кто она, или кто он такой — ее мир рассыплется снова, а этого ни в коем случае нельзя допустить. Он должен защищать ее, даже если не помнит, кто они и где, потому что она — его.       Девушка обернулась — черные волосы взметнулись в воздухе, на него уставились пристальные темные глаза.       Какая же она была красивая.       Темные глаза… в памяти снова что-то заворочалось.       «Только не говори, что у меня глаза, как агаты. Это прозвучит как самый банальный подкат на свете.»       Глаза… как агаты.       Агаты…       Агата?       — Андрес, — немного раздраженно сказала девушка, — идем за мороженым? Жарко ужасно, этот Сидней просто какое-то пекло. А потом сувениры, а то я растаю, пока туда доберемся.       Андрес. Сидней. Мороженое. Сувениры.       Берлин на секунду прикрыл глаза, собираясь по кусочкам. Он — Андрес де Фонойоса. Ему сорок пять. Он в Австралии, Сидней, где они скрываются после ограбления Королевского Монетного двора Испании. По паспорту здесь он — Диего Ривера. Девушка перед ним — лучшая фальшивомонетчица Европы, Агата Хименес, она же Найроби, по паспорту здесь — Кармен Ривера, его жена. Он привез ее в зоопарк Таронга, чтобы порадовать, потому что у нее ПТСР и потому, что он ее любит.       Мозаика была восстановлена.       — Разумеется, дорогая, — отозвался он, и, сделав шаг ближе, коснулся ее локтя, просто чтобы убедиться, что она материальна. — Мороженое — это меньшее, чем я могу искупить вину этого невыносимого солнца.       Она ничего не заметила. Она ничего не поняла. Она немного нервно улыбнулась краем губ и зашагала рядом с ним к ярким вывескам Taronga Food Market.       От высоких потолков павильона эхом отражались сотни голосов, детский смех и перестук подносов. Солнечные лучи падали сквозь панорамные окна, ложась на пол длинными яркими полосами. У одной стены тянулась бесконечная витрина с сэндвичами и выпечкой, у другой — дымились чаны с фиш-энд-чипс, а в центре возвышалась стойка с мороженым. На открытой террасе под бежевыми зонтиками стояли столы, а за невысоким ограждением открывался вид на Сиднейский залив. Чайки патрулировали края столов в надежде на забытый ломтик картофеля, туристы в мятых льняных рубашках и ярких кепках лениво щурились на солнце, официанты в фирменных футболках цвета хаки лавировали в толпе с ловкостью акробатов.       — Я хочу что-то огромное и сладкое, — сказала Найроби. — И ужасно вредное. А ты какое будешь? Тебе тоже нужно охладиться.       Внутренне Берлин вздрогнул — неужели все же заметила, что с ним что-то не так?..       — Ты же не манекен, — ворчливо продолжила она, — хотя успешно им притворяешься. Такой идеальный, аж тошно.       В нем окончательно что-то щелкнуло и встало на место. Положив ладонь Агате на поясницу, Андрес подошел к стойке.       — Мы возьмем самое большое, что у вас есть, — произнес он, обращаясь к пареньку за прилавком. — Тройную порцию. Ваниль, бельгийский шоколад и… что это ярко-розовое? Малина? Пусть будет малина. И полейте это всем самым вредным, что у вас найдется под рукой. Карамелью, орехами, шоколадной крошкой. Не скупитесь, юноша.       Агата засмотрелась на то, как он уверенно достает из бумажника купюру и кивает продавцу, не глядя на сдачу, и пропустила момент самого мороженого; Берлин обернулся к ней, держа в руках огромный вафельный рожок, напоминающий скорее факел, чем десерт, с горкой разноцветных шариков под тяжестью карамельных нитей.       — Твое огромное и вредное.       — Это перебор, — пробормотала Найроби, принимая это сахарное чудовище. — Я же просила мороженое, а не… архитектурное строение.       — Для тебя, Агата, я готов построить даже империю из сахарной ваты, — Берлин улыбнулся, обхватил ее за плечи и направил в сторону открытой террасы сквозь толпу, аккуратно огибая бегающих детей.       — А сам? — спросила она, подозрительно сузив глаза. — Где твое мороженое?       — Мое удовольствие сегодня иного свойства… — начал Андрес, но Найроби его перебила:       — Слушай, если сахар не дотягивает до твоего уровня, хотя бы воды себе купи, мистер Исключительный. У меня нет никакого желания разбираться с твоим тепловым ударом.       — Ты само очарование, — тепло улыбнулся Берлин. — Твоя способность превращать акт милосердия в строгий выговор из полицейского протокола… это поистине уникальный дар.       — Я сказала, покупай воду, — отрезала Найроби.       Он послушно кивнул, достав из кармана еще одну купюру и принимая от продавца запотевшую бутылку.       — Ты права. Было бы слишком неэстетично валяться на раскаленном гравии у твоих ног и портить тебе аппетит.       Агата молча, но очень красноречиво приподняла бровь.       Берлин отвинтил крышку и сделал глоток, не сводя с нее глаз.       Мороженое она ела, не облизывая, а кусая, и слизывала капли с губ кончиком языка, совершенно не пытаясь выглядеть соблазнительно или изящно, но при этом умудрялась быть изящнее всех балерин Гранд-Опера вместе взятых.       — Ты смотришь на меня так, будто впервые видишь человека, — смущенно пробормотала Найроби.       — Возможно, так оно и есть, — Андрес улыбнулся краем губ.       — Точно перегрелся, — фыркнула она. — На всякий случай: сейчас две тысячи двадцать четвертый, февраль, и ты обещал мне квокку.       Две тысячи двадцать четвертый. Февраль. Квокка. Видимо, игрушечная, раз она упоминала сувениры. Он уже и так вспомнил дату, но теперь, когда это было озвучено, картинка в голове стала еще ярче.       Андрес наконец отвел взгляд от ее губ и посмотрел в глаза.       — Я не перегрелся. Я просто… ослеп от избытка прекрасного, но, как видишь, быстро восстанавливаю зрение.       Найроби хрустнула вафельным рожком.       Боже, она хотела всего лишь квокку. Она не просила колье из «Картье» или виллу на побережье — она хотела квокку. Плюшевое недоразумение с глупой улыбкой. Берлин смотрел на нее — взлохмаченную, ворчливую, сосредоточенную на тающем десерте — и чувствовал, как внутри растет почти болезненное желание скупить для нее и весь магазин, и весь этот город, но знал, что если бы предложил ей это все, она бы посмотрела на него как на сумасшедшего и посоветовала выпить еще воды.       Это было так мило — как она заботилась, чтобы он не свалился от теплового удара, и при этом умудрялась выглядеть так, будто делает ему одолжение, не пуская в мир иной прямо сейчас.

***

      Taronga Zoo Gift Shop был расположен на возвышенности: плоская крыша с широкими навесами создавала спасительные тени, огромные стеклянные стены отражали проплывающие в небе редкие облака и верхушки деревьев, в витринах были выставлены гигантские плюшевые кенгуру, сонные коалы и целые семейства улыбающихся квокк.       Как только они вошли, перед ними оказалось огромное искусственное дерево — на ветвях висели сотни плюшевых коал всех размеров, от брелоков до гигантов размером с прикроватную тумбу. Справа тянулись бесконечные стеллажи с плюшевыми игрушками, слева красовались аутентичные бумеранги, расписанные узорами в традициях аборигенов, широкополые шляпы из кожи кенгуру и стильные походные фляги. В глубине сверкал отдел аксессуаров.       — Вау, — протянула Агата. — Это просто какое-то святилище.       — И ты в нем — богиня, а я, — Берлин чуть склонил голову, — буду твоим верным жрецом.       Найроби снова стало ужасно неловко, но, похоже, ему действительно это нравилось; подойдя вплотную, Андрес склонился к ее уху.       — Проси жертв, — прошептал он. — Не скромничай. Укажи пальцем на любого из этих меховых идолов, потребуй самые нелепые носки в этом полушарии, возжелай все, что блестит на тех стойках. Моя карта сегодня — твой неограниченный доступ к радости, и я с величайшим наслаждением принесу эти подношения к твоему алтарю.       Агата сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Что ж…       — Квокка, — она сняла с верхней полки игрушку размером с терьера, прижимая к себе.       Берлин поклонился, принимая зверя из ее рук, чтобы нести следом.       Найроби шагнула к стенду с древесиной, где выбрала настоящий бумеранг из дерева мулга с узором в виде Радужного Змея, а потом тут же перешла к музыкальным инструментам, извлекая из чехла складной диджериду. У витрины с украшениями ее взгляд упал на браслет с необработанным опалом. У полок с книгами она взяла самый большой фолиант «Dreamtime» с мифами о Времени Сновидений и набор для рисования охрой с натуральными пигментами, какими пользовались древние художники в пещерах. Потом сорвала с крючка акубру и нахлобучила себе на голову, затянув кожаный ремешок под подбородком. Далее в корзинку отправились деревянная статуэтка безротого духа Ванджина, парусиновая сумка с картой Южного Креста и Небесного Эму, и наконец — флакон ароматического масла «Sandstone» с запахом раскаленных скал и диких цветов.       Все это было для нее, но…       Агата посмотрела на Берлина. Может, ему ничего этого и не было нужно, но плевать.       — А это тебе, — заявила она, отправив в корзину самые дорогие запонки из черного опала и серебра. Затем — шелковый шейный платок с аборигенным принтом; Агата сомневалась, что ему понравится дикарский узор, но если бы не понравилось — она забрала бы себе. Следом — кожаный тревел-кейс для документов из буйволиной кожи, деревянную ручку из боксита, бронзовое пресс-папье в виде Сиднейской Оперы, брелок-открывалка в форме челюсти крокодила (с тем же расчетом: если он не захочет — Найроби бы нашла этому применение), набор органического мыла с ароматом лимонного мирта и эвкалипта, карманный компас в латунном корпусе с гравировкой Южного Креста, и каменная фигурка ехидны.       Берлин принял подарки так, словно это были ордена за высшее мужество.

***

      Часы на башне указывали примерно половину второго. Солнечный свет отражался от светлого песчаника дорожек и стеклянных фасадов так ярко, что все вокруг превращалось в дрожащее марево.       Берлин замер на пороге, надевая темные очки.       — Тридцать пять в тени, не меньше, — констатировала Найроби. — Я голодная. Ты, наверное, тоже. Давай найдем какое-то место, где подают что-то австралийское? Буш-фуд. Что-то прямо жуткое вроде эму. Кенгуру и крокодила я уже пробовала.       — Ты поражаешь меня своей кровожадностью, — произнес Андрес, неторопливо шагая по раскаленной дорожке. — Еще десять минут назад ты смотрела на этих птиц с таким благоговением, будто они — твои ближайшие родственники по линии Сновидений. Я почти ожидал, что ты начнешь гладить их по этим нелепым шеям. А теперь… ты хочешь подать их к столу?       — Куры меня тоже умиляют, — фыркнула Агата. — И коровы. И поросята. И что теперь — не есть ничего? К тому же, я уверена, что эму, который попал в меню, был редкостной сволочью.       Они нашли кафе на открытой веранде над склоном холма — крышей ему служили ветви вековых эвкалиптов. Берлин провел Найроби к угловому столику, скрытому от остальных посетителей пышными папоротниками, и отодвинул ей плетеное кресло.       Недолго думая, Агата заказала стейк из эму, покрытый хрустящей корочкой из дробленых семян акации, сушеного лимонного мирта и ягод горного перца. Рядом с ним на тарелке было пюре из жареного батата и хрустящие листья солянки. Андрес выбрал барамунди и бокал Шардоне из долины Ярра.       — И на десерт… для леди, — он бросил взгляд на Найроби, — принесите ламингтон.       Корочка на стейке хрустела, как песочное печенье, но сразу же таяла. Семена акации чем-то напомнили ей жареный фундук, перец обжигал холодом кончик языка, а мясо эму оказалось по вкусу похожим на телятину, но с привкусом дичи.       — Хочешь попробовать? — предложила Агата прежде, чем задумалась, кому предлагает.       Может, он хотя бы сейчас выразится про дикарей? Про первобытные вкусы, которые в ней воспитал Кадис? Тогда она скажет, что он сам фальшивый маркиз, и все наконец вернется на круги своя…       — С огромным удовольствием, — произнес Берлин, аккуратно перехватил ее запястье, потянул к себе, и, не дожидаясь, пока она опомнится, наклонился и съел кусочек мяса с ее вилки.       Вот паршивец, даже тут умудрился вести себя… так. А дальше что? Реально нацепит на себя тот платок с узорами? Он же специально! Он не ради эму это делает!       Андрес прожевал медленно, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к вкусу, и совершенно вызывающе облизнул губы. Агате захотелось кинуть в него бумерангом.       — Знаешь, — заговорила она, прожевав сладкое пюре. — По поверьям аборигенов, солнце — это яйцо эму. Одна женщина-дух бросила его в небо, оно разбилось о кучу хвороста и вспыхнуло. И сам эму в небе есть; Угольный Мешок — это его голова. А еще есть легенда о том, что раньше эму были королями неба, но так как они были слишком заносчивыми, другие духи обманом заставили их обрезать крылья. Зато они знают все тропы и их считают хранителями воды. Представляешь, кого мы только что съели?       — Какая ироничная эпитафия для обеда, — усмехнулся Андрес.       Закончив с мясом, Агата пододвинула к себе ламингтон: бисквит был покрыт блестящей глазурью из шоколада и розового сиропа и посыпан кокосовой стружкой. Взяв двумя пальцами, откусила — во рту смешалась сладость бисквита, молочная мягкость глазури и нечто неуловимо солоноватое.       — Хочешь? — протянула она кусочек Берлину.       Он откусил ламингтон прямо из ее пальцев и с неприкрытым наслаждением слизнул с губ кокосовую стружку. Найроби покраснела.       Это же тоже специально!       Вдруг Агата отчетливо представила, как он мог бы так же коснуться языком ее тела. Так же нарочито медленно и плавно… она тут же встряхнула головой.       Стоп. Хватит. Срочно перевести тему.       — А кокос, — Найроби повертела в пальцах пирожное, демонстрируя стружку, — аборигены считали земным двойником луны, потому что он такой же круглый и белый внутри. И верили, что если пить кокосовое молоко в полнолуние, можно увидеть свои Сновидения.       Берлин потянулся через стол и осторожно смахнул крошку с ее щеки.       — Значит, в твоем меню сегодня и солнце, и луна?       — Вроде того, — пробормотала Найроби.       А потом подумала — да какого черта? они же оба взрослые люди! — и уверенным голосом добавила:       — И ты.       Время на террасе кафе замерло. Даже стрекот цикад будто стал тише. Его пальцы дрогнули на ее щеке, и зрачки расширились, затопив радужку чернотой.       — И я? — повторил Берлин шепотом с такой жаждой, что по ее спине пробежала целая армия мурашек. — Значит, солнце, луна… и я в качестве основного блюда? Если это приглашение в твой личный Сон… — он скользнул взглядом по ее губам, — я принимаю его без права на пробуждение.       Когда он накрыл ладонью ее запястье, Агата по-хозяйски притянула его руку к себе и, глядя прямо в глаза, коснулась его рта кончиком пальца. Провела по нижней губе, оставляя след шоколадной глазури, и подалась вперед так, что поля акубры создали для них темный шатер.       — В Сновидениях боги берут то, что хотят, — прошептала она, и почти поцеловала, но в последний момент увернулась и резко встала. Подхватила пакет с квоккой, закинула на плечо сумку и направилась к выходу, покачивая бедрами.       — Счет. Немедленно, — услышала Агата за спиной глухой голос Берлина, а потом — скрежет отодвинутого кресла.       Отлично. Вечер начинал быть томным.

***

      До Воклюза было ехать прилично, и Агата решила, что десять минут тишины — это слишком щедрый подарок для его самообладания. Как только они вылетели на шоссе, она отстегнула ремень безопасности и, игнорируя протестующий писк датчика, придвинулась вплотную к нему и по-хозяйски опустила руку на бедро, сминая ткань брюк.       Стрелка спидометра дрогнула.       — Ты сказал, что ты — основное блюдо, — прошептала Агата ему на ухо, пока он пытался сосредоточиться на обгоне. — А я очень голодна.       Берлин глухо рыкнул, крепче цепляясь за руль.       — Агата… мы на трассе, — процедил он сквозь зубы.       — Мне плевать, — парировала она, скользнув другой рукой под его рубашку и царапая ногтями напряженный живот. — Мне плевать на трассу, на Сидней и на то, что ты обо мне подумаешь. Ты даже своего имени не вспомнишь, когда я закончу.       Когда машина встала на светофоре, Найроби перекинула ногу через центральную консоль, оказываясь наполовину на нем, и уверенно расправилась с верхней пуговицей его брюк.       Берлин зажмурился, вжимаясь затылком в подголовник. В голове проносились обрывки воспоминаний — лица, имена, пафосные приемы в Париже, свадьбы в замках — и все это горело, превращаясь в пепел под ее руками. Оставалась только она.       Вспыхнул зеленый, и он ударил по газам так, что шины взвизгнули, оставляя на асфальте черные полосы. Одной рукой удерживал руль, другой намертво вцепился в колено Агаты, притягивая еще ближе к себе, если это вообще было возможно, и плавясь заживо здесь и сейчас.       Наконец они влетели во двор виллы, и он заглушил мотор, но не успел даже вытащить ключ — Найроби навалилась на него, вжимая в сиденье.       — Как тебя зовут? — прошептала она, дразняще отстраняясь на миллиметр.       Андрес смотрел на нее затуманенным и абсолютно безумным взглядом.       — У меня… нет имени.       — Сегодня оно тебе и не понадобится, — хищно оскалилась Найроби.

***

      Дверь виллы захлопнулась за их спинами. Берлин не стал ждать, пока они дойдут до спальни или хотя бы до дивана в гостиной — ему нужно было коснуться ее прямо здесь, и он прижал Агату к стене рядом со столиком с такой силой, что по дому пронесся глухой удар. Акубра отлетела к подставке для зонтов.       Найроби рванула пуговицы на его рубашке, поцеловала до укуса, обхватила лицо ладонями, притягивая к себе. Со стоном он подхватил ее под бедра, поднимая и прижимая к стене, колено вошло между ее ног, она вскрикнула, запрокидывая голову — увидела в зеркале отражение блеска опала на своем запястье, а потом зеркало задрожало.       Берлин опустил ее на край консольного столика, смахивая локтем какую-то вазу — ваза разлетелась вдребезги. Плевать. На все было плевать.       Горячие губы прижались к ее шее, поцелуи обжигали, Агата охнула, но не стала растворяться в ощущениях — силой схватила его за волосы, запрокидывая голову назад, так, чтобы он был вынужден поднять на нее взгляд.       — Ты хотел видеть Сновидение? Так смотри!       Берлин издал хриплый надрывный стон, поспешно избавляясь от остатков одежды. Толкнул ее на консоль, вошел резко и глубоко, тут же заглушив поцелуем сорвавшийся с губ крик, и Найроби впилась ногтями в его голые плечи, проводя по спине и оставляя длинные царапины. С каждым движением зеркало ударялось о стену, выбивая ритм.       — Агата…       — Тихо, — она приложила палец к его губам. — Молчи. В Сновидении нет имен.       Берлин осекся на полуслове, ускорился, двигаясь еще быстрее и резче. Агата медленно очертила пальцами его лицо, будто пытаясь запомнить на ощупь — губы, веки, скулы. Резкие глубокие движения — и эти нежные касания.       В Сновидении нет имен… и их не было; это не была потеря памяти, он помнил все, но в то же время — нет. Не хотел помнить. Все было где-то там, в другой жизни, за порогом. Здесь была она, он был в ней, он тонул в этом первозданном океане ее родины — по коже шло настоящее цунами.       — Смотри, — потребовала Найроби.       Резко скрестив ноги на его пояснице, она притянула еще ближе, не позволяя двигаться в том ритме, что задавал он. Прикусила за плечо, сжала пряди на затылке, прошептала в губы:       — Сейчас!       Сейчас. По позвоночнику пробежал удар молнии; он был готов закричать или откинуться назад, но она снова схватила его лицо в ладони и впилась в губы поцелуем, буквально выпивая этот крик, выпивая все его существо — все его мысли, всю его гордость, весь он перетекал в нее через этот поцелуй. Даже его тело уже подчинялось не ему, а ей — она разрешала оргазм. Он уже ничего не контролировал, он просто оказался внутри взрыва, потому что она так сказала.       Вкус ее губ смешался с металлическим привкусом крови. Руки задрожали — он не мог сжать их сильнее или разжать. В пояснице будто натянулась тетива, внутри взорвалась волна, гравитация перестала действовать на секунду — а потом земля вернулась.       Берлин уперся лбом в ее ключицу.       — Агата… — глухо прошептал он. — Что это было?       — Сновидение, — хихикнула Найроби. — Но можешь называть это и дионисийскими мистериями, тоже звучит неплохо. А что?       — Ничего, просто ты только что провела через меня разряд в миллион вольт, уничтожила мою память и стерла координаты… — он перехватил ее ладонь, прижимая к своей щеке.       — Мне тоже было хорошо, — довольно заулыбалась она. — Ты же не против, если я на ужин закажу пиццу?       Берлин замер, не зная, смеяться ему или окончательно признать свое поражение перед этой стихийной честностью. Все его бывшие жены в такой момент ждали бы, что он будет читать Рильке, клясться в вечной верности на пяти языках или, как минимум, обсуждать сложность их душевной связи, а Агата просто констатировала факт: ей было хорошо и теперь ей хочется пиццу.       — Да, — с обожанием прошептал он, целуя ее ладонь. — Заказывай самую огромную пиццу в этом полушарии. С ананасами, с морепродуктами, с чем угодно… если это поможет тебе не улетать обратно в Сновидения слишком быстро.       — Пепперони, — решила Агата. — И какой-то жутко вредный напиток. А тебе, — сощурилась она, — огромный молочный коктейль с тремя шариками ванильного мороженого и горой взбитых сливок. А то ты в зоопарке чуть не расплавился.       — Боже, — рассмеялся Берлин. — Ты абсолютно лишаешь меня шанса на элегантный финал этого дня.       — Себе тоже закажу, — подытожила она, поднимаясь на ноги и даже не пытаясь прикрыться. — Хочешь элегантности — можешь выставить свет по Караваджо, чтобы пепперони выглядели как символ эпохи Возрождения.       Сделав совершенно грациозное па из пасодобля, Агата резко развернулась на каблуках (хотя каблуков на ней не было, звук послышался именно такой) и скрылась в полумраке лестницы.