VII. Дискуссия в дворцовом интерьере, или Сравнение Ненависти и Любви

Стены гостиной затянуты пурпуром и золотом. Мягкий зеленый диван с оттоманкой. В пару с ним — два кресла, так и манят погрузиться, поджав ноги, прикрывшись клетчатым пледом. Овальный столик красного дерева на причудливо изогнутых ножках. Как в Версале или Петродворце. Резной комод. Средневековый, рыцарский. Как в замках на Луаре. Владик видел почти такой в одном из любимых своих фильмов «Ларец Марии Медичи». Напротив окна — картина в золоченой раме. Длинноволосый мальчик в мерцающем голубом атласе. Круглую шляпу с пышным пером держит в руке. Белоснежное кружево воротника и манжетов. Серебро филигранной вышивки. Улыбка. А глаза все же печальны. Репродукция была в учебнике истории. Владик часто ею любовался. Но одно дело в учебнике, а тут… Зоя Петровна поймала его зачарованный взгляд. Взяла сзади за плечи. Пригладила волосы. — «Мальчик в голубом». Напоминает мне Лешу. В защитном стекле отразилось на полотне лицо Владика. Руки на плечах сжались. — Ты… Ты так на него похож… Он застенчиво улыбнулся. — Зоя Петровна, у вас… Как на картинах. Или в фильмах про старинную жизнь. — Историю любишь? — Очень! Это Гейнсборо. Томас. В 1770 году позировал Джонатан Баттел, сын торговца скобяными товарами. Аристократом его художник нарядил. А еще… После Первой мировой войны полотно купил американский железнодорожный магнат — миллионер Генри Хантингтон. Сделка в 728 800 долларов на тот момент была рекордной. Когда в последний раз перед отправкой показывали в 1921 году в Лондонской Национальной галерее, директор написал на обороте слова прощания от лица всех англичан. — Да ты, голубчик, знаток! Про надпись впервые слышу. У меня же вот копия только. Неизвестный автор. XIX век. В антикварной лавке купила. Лешенька… Она резко вдруг отвернулась и отошла к окну. Встала спиной. Вглядывалась вдаль, чтобы скрыть набежавшие слезы. — Зоя Петровна… Расскажите. Пожалуйста, — теперь он осторожно тронул ее за плечо. — Хорошо, — обернулась она с улыбкой. — Ты ложись только вот на диван. Лечить будем. И говорить. Владик лег. Приподнялся. Спустил штаны. Смущенно зарделся. Зоя Петровна завозилась с пузырьками, подошла с тряпицей, смоченной в каком-то растворе, и не удержалась: — Ох, как он тебя, Владик… В ванной-то старалась не увидеть «лишнего», а сейчас вот… рассмотрела. Мальчишка напрягся. Вытянулся чуть ли не звенящей струной. Густо исполосованная багровым и синим попа сжалась. Уткнулся лицом в руки. Шепот. Сухой, чуть слышный и оттого еще более страшный. — Сволочь! Убью, как собаку! И эта… Ненавижу! Всех ненавижу! Зоя Петровна помолчала, кусая губы. Присела рядом на диван. Положила руку Владику на спину. — Ты думаешь, это решит проблему? Ненависть? Он передернул плечами. Рывком обернулся. В глазах плескалась злость. — А он?! А она?! Им, значит, можно?! Скосил взгляд на попу. — Так вот! Да?! Прижался щекой к подушке, лицом в стену. Багряно-золотой узор расплывался из-за навернувшихся опять на глаза слез. Владик зло сморгнул их — хватит уже на сегодня! — Нет. Нельзя, — голос учительницы, негромкий, но уверенный, разрезал сгустившуюся было тишину. — Ни им, ни кому бы то ни было. Поэтому я увезла тебя оттуда. Но не для того, чтобы ты озлобился на весь мир! Владик… Она провела рукой по волосам, по напряженной (снова напряженной!) спине. И продолжила неожиданно мягко: — Ты хороший человек. И тебя сегодня обидели. Страшно обидели. Непредставимо. Незаслуженно. Так бывает в жизни. Когда кажется — весь мир против. Но ты его не черни. Ты не можешь быть хорошим для всех. Не должен! Не обязан! Помолчала. — Ненависть не лучший советчик, Владик. Возненавидев сейчас тех, кто тебя обидел, ты ничего не исправишь. Только потеряешь себя самого… Я знала голод, испытала предательство, видела смерть… Я потеряла сына! Но вижу в людях хорошее. Верю, что счастье есть. В каждой судьбе. Только надо его найти. В себе. В других… Да, добро должно быть с кулаками! Но когда так, как сейчас говоришь ты, — ты один из них. Тех, кто так с тобой! Ты хочешь стать таким? Он рывком развернулся. Смотрел в упор. Скулы свело, брови хмуры, глаза мечут искры. И вдруг растекся улыбкой. Печальной и виноватой. — Простите, — прошептал смущенно. — Ничего, Владик, ничего… Она легонько, понимающе провела ладонью по щеке, ощущая сильнейшее желание прижать к себе этого паренька крепко-крепко, исправляя этими объятиями все, что было плохого в его, Владислава Головина, жизни. — Знаешь… Леша — когда маленький был, помладше тебя еще — все мечтал машину счастья изобрести. Чтобы все несчастья узнать заранее можно было и предотвратить. Фантазер был… Да вот только не прожить жизни без несчастий… Видимо, зачем-то и они нужны. — Счастье… А какое оно, Зоя Петровна? Айййссс… — Больно, милый? Я осторожненько… А счастье, Владик, оно у каждого свое. У Леши вот небо было счастьем. Он без неба жизни не мыслил. С детства бредил полетами. Все тетрадки на полях самолетиками были изрисованы… — она задумчиво улыбнулась, — все модели самолетов знал наизусть, начиная с Первой мировой… У меня другое счастье — моя работа. У тебя тоже наверняка есть. Только вот счастья в чистом виде не бывает. Он снова лег. Позволив ей все же заняться израненной попой. — Несчастья… Нужны… Я его понимаю. Лешу. Он в пилоты поэтому пошел? Уййй… Небо… Свобода, чистота, звезды… Ох… Нет-нет, все хорошо… Так зачем же нужны несчастья? — Возможно, для того, чтобы оценить то хорошее, что у нас есть. Сегодня тебе впервые довелось испытать сильную боль, и я говорю не о боли физической, хотя и о ней тоже. Боль от того, что близкий тебе человек… — Не близкий он мне, — подумал Владик, но промолчал. — А ведь до этого в твоей жизни не было серьезных потрясений, — продолжала тем временем Зоя Петровна, обильно смазывая мазью. — Задумывался ли ты об этом? Ценил ли? Ведь не у всех в жизни так… Несчастья — это своего рода противовес… Я знаю, Владик, что мама тебя очень любит. Зоя Петровна едва заметно нахмурилась — маму давно стоило поставить в известность, но звонок ей на работу ничего не дал. Сказали, что Анна Алексеевна на смене и освободится только поздно ночью. Может, и к лучшему, не надо пока ее волновать. — Мама! Владик вскинулся. Чуть не сел на блестящую мазью попу. Соскочил с дивана. — Мама… Любит! Вы говорите: любит! Но… Как тогда? Почему? Я же слышал… Он мерил комнату из угла в угол. От картины к окну. Путаясь в сползших до щиколоток штанах и не замечая этого. — Если бы… Если бы она твердо сказала: нет… — глаза увлажнились. В какой уже раз за день! Досадливо мазнул по лицу от локтя до сжатой в кулак ладони: не плакать! — Он… Он бы не посмел! Замер у портрета. Весь в ярком луче закатного солнца. Она смотрела. В горле стоял ком. Был Владик сейчас такой… Абрисно-тонкий. Как святые у Караваджо. Нежный. Словно ангел с полотна Боттичелли. Хрупкий. Как лица кисти ван Дейка. Как же с ним могли так поступить?! Опять откуда-то из глубины тугой спиралью поднялась ярость. Нелюдь! Зверюга! Зоя Петровна очень ясно помнила свое желание вцепиться, забыв начисто обо всей своей учительской сдержанности, в волосы с позволения сказать «отцу». Владик… Сколько же все это нам теперь придется выправлять… И мама… Конечно, с мамой будет разговор. Только вот как она отреагирует на ситуацию, Зоя Петровна не знала. А вдруг действительно… Вдруг она одобряет действия мужа. Что тогда? Как жить мальчишке в одном доме с этими людьми? Владик словно уловил ее мысли. Сник. Разом. Голова упала на грудь. — Не виню! Ни ее. Ни его. Мама… Любимая мама… Мальчик… Только не уходи опять в свои мысли. Не сегодня. Не сейчас! Не надо бередить такую свежую еще рану. С бедой надо переспать ночь! — Владик… Пойдем-ка мы с тобой чаю попьем, — резко сменила она тему. — Подтяни уж штаны-то. Зоя Петровна говорила обыденным тоном. Будто и не было только что этой сцены. Будто и не стоял Владик перед ней такой… Неземной. Просветленный насквозь трагизмом случившегося. Словно живая картина. А глаза! Так смотрит Христос на ликах Андрея Рублева. Распятый. Всеблагой. Всемилостивый… Дрожь пробирала от этого взгляда. Нет, мальчик! Все еще будет у тебя хорошо! Обещаю! — Пойдем. Там остыло, наверное, уже все.