«Встреча двух личностей подобна контакту двух химических веществ: если происходит какая-либо реакция, преобразуются оба»
© Карл Густав Юнг © Кен Канеки
Распластавшись по нерасстеленной кровати, Тоука блуждала взглядом по потолку своей комнаты. Только что она без ведома Нишио, его девушки и Кена вернулась домой из заброшенной церкви, в которой на произвол судьбы был оставлен их общий противник — Шуу Цукияма. Многое, очень многое из произошедшего требовало от неё сейчас долгого и тщательного обдумывания: на грани упразднения стояли её текущие жизненные приоритеты, а отношение к тем, кого она думала, что знала грозило бесповоротно поменяться. И тем не менее, по какой-то странной причине сознание девушки не прекращало напоминать ей о другой, совершенно отвлечённой от этих рассуждений мысли.
Где-то внутри неё находился теперь совсем небольшой кусочек Кена Канеки.
Тоука и сама не заметила, в какой момент её собственная ладонь невольно нырнула под ткань измятой футболки и тесно прижалась к коже живота. Хоть злосчастный Гурман был уже окончательно повержен, возлюбленная Нишики — спасена из его лап, кусочек этот, сыгравший в схватке решающую роль, был до сих пор бесцельно заточён где-то там, в пустующем лабиринте её внутренностей; его помощь больше не нужна была ей, но, учитывая, сколько времени уже успело пройти, что можно было сделать с этим теперь, в самом деле?.. Маленькой частичкой её близкого приятеля этот жалкий шмоток всё ещё, по большей части, человеческого мяса продолжал согревать её изнутри своим живительным, сытым теплом и приятным ощущением наполненности, как бы глубоко ни просачивался в недра её нутра.
«Кажется, я начинаю понимать тебя, Цукияма… — не без великого стыда призналась самой себе старшая Киришима. — Но из-за этого всё меньше понимаю себя…»
Оставшаяся наедине после изнуряющей смертоносной битвы, она наконец-то могла чувствовать себя настолько сентиментально и разнеженно, сколько ей втайне хотелось этого всегда. Не вынимая руки из-под футболки, Тоука так и сомкнула очи, мечтая, чтобы это ощущение могло продлиться вечно.
— …печалился, если бы я погибла… Канеки… внутри меня, настоящий… — эти слова застыли на её губах, когда Морфей забирал её в свои объятья.
Когда она открыла глаза, стены её комнаты уже окрасились цветом предрассветной зари. Тоука осознала, что продремала остаток ночи в бессонном забытьи, даже не снимая с себя ободранной одежды. Только начав раздеваться, она вдруг вспомнила и о том, что по приходу домой так и не побывала в душе. И вот, оставляя за собой по полу след из сброшенной одежды, семнадцатилетняя девушка плелась по своей квартире в сторону ванной. Будучи уже на подходе к ней, та стянула с себя оставленные напоследок носки и ступила за порог полностью голая.
Перебрасывая босую ногу через ближний край ванны, она внезапно почувствовала, как в окрестности её копчика — там именно, откуда у кроликов меховым помпоном обычно торчал хвостик — мельком пробежалась щекотливая дрожь. Замерев в таком нерешительном положении, Тоука обернулась назад и недоверчиво поглядела в сторону унитаза с опущенной на сиденье крышкой. Хорошо присмотревшись, можно было заметить, насколько толстый слой пыли покрыл не только всю его конструкцию, но и кнопку смыва, и края опущенной крышки тоже.
«В другой раз», — решила она, повернувшись обратно и переступив край ванны второй ногой.
Доселе ощутимый отголосок того вчерашнего тепла никуда не думал деваться из низин её брюшной полости. Она не готова была распрощаться с ним так быстро.
Спустя примерно час девушка-гуль, наряженная в подобающую чёрно-белую форму, которую приукрашивал красный девичий галстук, была уже на полпути к своей человеческой школе. Она редко пользовалась услугами общественного транспорта, но сегодняшнее развязное утро было одним из тех особенных, когда ей приходилось делить вагон подземного поезда с удушающей толпой мужчин средних лет, душный запах которой не вызывал у Тоуки даже намёка на аппетит. Наскоро выпитая чашка утреннего эспрессо недовольно ворчала что-то прямиком из её нутра, привлекая нежеланное внимание других пассажиров. Должно быть, оно не одобряло своей компании.
Всякий раз минуя на втором этаже «Антейку» дверь в уборную или же проходя по коридору мимо школьного туалета, она продолжала, отлынивая, твердить себе одно и то же:
«Мне и до дома несложно потерпеть. Разве я куда-то тороплюсь?»
По возвращении домой же, она проводила остаток дня за учебным столом в своей комнате, принимала душ, всё так же недоверчиво глядя на унитаз со словами: «Не сегодня, я слишком устала», — и ложилась спать. Так происходило изо дня в день, почти что на протяжении целой недели. Поначалу Тоука перестала пить эспрессо по утрам — затем и по вечерам: его неугомонное поведение доставляло проблемы её крепкому сну как ничто другое. Все те мысли и выводы, которые она приобрела в ночь сражения с Гурманом, постепенно ускользали и улетучивались из её внимания одно за другим: Канеки вытеснял их — определённая его часть, по крайней мере. Но с течением времени даже инородному теплу, которое излучал этот фрагмент внутри неё, не оставалось ничего, кроме как угасать и рассасываться, из насыщающего очага превращаясь в некомфортную тяжесть. Старшеклассница сама понимала, что этому рано или поздно суждено было произойти, и поэтому одним вечером она собрала воедино всю имевшуюся в себе решительность.
Раздевшись до гола, она не поспешила сразу, как обычно, лезть в ванну. Подойдя вместо этого ближе к унитазу, игнорировать инстинктивный зов к которому больше не могла, она нагнулась вперёд и кончиками пальцев осторожно оторвала его пыльную крышку от сидения. Внутри его белоснежно чистая воронка никак не изменилась с последнего раза, как Тоука видела её — больше двух недель тому назад, ещё в начале ноября, когда заставила себя съесть целую кастрюлю домашней готовки Йорико, своей школьной подруги. С того самого момента Тоука не приближалась к нему даже на шаг. До сегодняшнего дня…
Она выпрямилась и обернулась круго́м, оказавшись лицом к умывальнику и зеркалу прямо над ним. Оно ещё раз напомнило ей о стройности её щуплого туловища, о чёрном цвете её коротких, но пышных волос, отдававших натуральной тёмной синевой, и каштановом оттенке одного голубого глаза, что всегда выглядывал из-под них. А также о милой круглой родинке, которой, точно пятнышком нестираемых чернил, кто-то капнул в детстве на правую из её грудей. Приземлив свою компактно сложенную, кроличью попу на самый край белого обода, девушка по привычке обняла живот обеими руками и согнулась пополам. Её румяные коленки столкнулись вместе, а носки стоп оторвались от ледяного пола. Всё тело Тоуки боязливо дрожало в предвкушении — и оно имело свои на то причины.
Вовремя отрыгивать свои ежедневные сэндвичи с джемом в школьной уборной ей было совсем нетрудно, а неприятности это могло доставить только желудку. Тот первый и последний раз, однако, когда она попыталась насильно кормить себя нечеловеческим мясом, потушенным Йорико с картофелем, вряд ли по сей день полностью забылся её травмированной пищеварительной системе — вряд ли он забылся даже унитазу…
Но пока Тоука неусидчиво об этом тревожилась, зажмурив глаза, она даже не сразу заметила, что негромкий всплеск воды под ней оказался уже позади.
Скромный излишек покинул её тело с такой непринуждённой лёгкостью, так незаметно и беспрепятственно это произошло, что на щеках её незвано выступил румянец. Свой путь он проделал не слишком торопливо, но и без упрямых задержек, не объявил о своём уходе бестактным басом и не притормозил на полпути, чтобы нерешительно втянуться обратно: всё выдалось настолько естественным и безукоризненным, насколько описываемый процесс вообще мог быть. Её воспитанные муками подвздошные мышцы в этот раз, такое чувство, даже не успели толком напрячься, и облегчение, которое она испытала от этого мгновением позже, было просто невыразимым, самой ей хотелось бы назвать его даже ностальгическим.
Погрузившись в обод сиденья поглубже, девушка раздвинула в стороны бёдра и мельком глянула на самое дно воронки под собой. Ей тотчас вспомнились те беззаботные годы, когда они с братом были сыты каждый день своей жизни. Когда не приходилось травить организм человеческой пищей, чтобы вливаться в окружение, не приходилось лезть из кожи вон, ради возможности питаться так же, как и все остальные. Опека отца лишала их нужды волноваться, будь то о своём ненасытном детском голоде или чём-то другом вообще. Это были те беззаботные годы, когда для Тоуки не было ничего проще, чем сходить в туалет…
Ей самой не верилось, что по её щеке сейчас скатывалась слеза. Если бы любой из знакомых увидел её такой, она была бы готова прикончить его на месте без лишних раздумий. Хотя, наверное, не любой… У всей этой блаженной загадки ведь был один очевидный ответ.
— Канеки, — проговорилась Тоука, поднимая взгляд. — Место, в котором я его укусила… должно быть, уже зажило.
Утерев нос, она вскочила с унитаза на ноги чуть ли не так резво, как кролик — настолько приподнятым было расположение её духа. Однако, наконец нажимая кнопку смыва после столь долгого времени, Тоука почувствовала и кое-что кроме облегчения. Не ту пустоту, что порой обитала в ней неделями, от охоты к охоте, от приёма пищи к приёму пищи, — на этот раз, скорее, опустошённость. Ей казалось, что прямо сейчас она лишила себя чего-то драгоценного, чего-то, чему необходимо было найти достойную замену; только что освободившееся в ней пространство желало вновь быть заполненным и как можно скорее.
Девушка не была уверена, чтó ей стоило думать по этому поводу. А оказавшись в душе, она и вовсе словила себя на другой мысли. Чрезмерно хитрой мысли.
Вышедши из ванной, Тоука, имея на себе помимо нижнего белья одну лишь мешковатую футболку, сразу же направилась в гостиную. Подобрав с дивана раскладной сотовый телефон, она, не желая будить мирно сопевшую там же Хинами, вышла на балкон и набрала номер Йорико.
— …Карри? Звучит просто замечательно! Угу. До встречи завтра в школе.
Повесив трубку, она опустила руку с мобильником и сложила его пополам.
— Карри… — поздний ноябрьский ветер то и дело вздымал вверх подол её просторной футболки, открывая безразличной вечерней улице вид на её чёрные кружевные трусы. — Интересно, какое оно, на самом деле?
Как всегда, догадывалась она лишь о том, насколько отвратительным и несъедобным оно могло показаться ей на вкус.
— Надо будет спросить у Канеки… — Тоука с нетерпением прикусила губу и скрестила босые ноги, — если он сам ещё не забыл.
Голодное урчание её живота словно подпевало завывающему ветру.