II. Гортанобесие

      Следующий день в «Антейку» был первым за долгое время, когда смены Тоуки Киришимы и Кена Канеки наконец пересеклись. Ничто, однако, не отличало его от всех предыдущих: Кен доселе не переставал иногда путать сорта зёрен, обливать себе руки кипятком и по рассеянности класть в кофе посетителям-гулям сахар или подливать молоко; быть может, лишь не так часто, как раньше. Тоука, очевидно, не переставала его за всё это отчитывать — быть может, лишь не так сурово, как раньше.       Но за исключением рабочих формальностей девушка и юноша какое-то время ни о чём больше не говорили. Когда на улице начало смеркаться, зал кофейни на удивление опустел. Пока баристы без дела стояли за стойкой, тишина между ними грозилась стать такой неловкой, что Тоука всё же решила спросить:       — Как твоё плечо, Канеки?       — Ах да. Почти как новое! — левой рукой он похлопал себя по заживающему месту. — Нишики, кстати, тоже на днях устроился работать здесь. Не верится даже, правда?       — Ага. Слышала, — она как можно более естественно поправила чёлку, за навесом которой таился её правый глаз. — Знаешь, расскажи мне… если сам до сих пор помнишь, конечно… Каким на вкус должно быть карри?       Кен надолго пропал в мыслях, прежде чем дать ответ.       — Пряным, порой и откровенно острым. Обычно его густая влага смягчает собой отварной рис, обогащая его пресный вкус изысканным… сочетанием пикантных нот. Приправленное мясо, гарнированное овощами, утрачивает свою жёсткость и становится однородно со всеми остальными ингредиентами блюда…       — Книжный червь, — буркнула Тоука.       От его красочного описания ей не стало легче, как она надеялась.       — Почему ты вдруг решила спросить меня об этом?       — Просто стало интересно на днях, — легкомысленным тоном соврала она.       Минуло ещё несколько часов. В четверть десятого приятели по работе уже готовили заведение к закрытию, когда девушка вдруг задержала парня с неожиданной просьбой:       — Можно я взгляну на него? Твоё правое плечо.       — Ну… — он на секунду замялся, — если ты настаиваешь, то, наверное…       — Просто поднимись на второй этаж, когда со всем здесь покончишь, — как всегда загадочно бесстрастная, она удалилась в сторону лестницы.       Довыполнив свою долю уборки, юноша, удивлённый заботливым жестом своей приятельницы, уже поднимался наверх. Зайдя в комнату отдыха, в которой когда-то ещё ночевала осиротевшая Фуегучи, он обнаружил Тоуку прислонившейся к стене и сложившей руки чуть ниже груди. Не говоря ни слова, Кен присел на стоявшую поблизости табуретку и, немного потупив взгляд, принялся расстёгивать жилетку, а за ней и рубашку.       Пальцы его неуклюжих, неоднократно обожжённых «лапок» раз за разом промахивались в попытках высвободить мелкие пуговицы из своих тесных петелек; Тоука наблюдала за этим невыносимо затянувшимся зрелищем с истекающим терпением.       Всё-таки не выдержав, Киришима опрокинула неповинный табурет дерзким пинком надетого на неё лоуфера — разумеется, вместе с тем, кто на нём сидел. Прежде чем Кен успел хоть что-то сообразить, он уже полностью очутился под Тоукой: старшеклассница бесцеремонно расположила свои бёдра на его талии, разведя согнутые ноги в непрозрачных школьных чулках врозь. За миг до того, как опустились края её юбки, перед глазами парня успела промелькнуть соблазнительная чернота того, что было похоже на кружевные трусы.       — Т-тоука!.. Погоди секунду! — в панике мяукал он, успев надумать уйму ошибочных мыслей, пока та без пощады сдирала с него оставшуюся верхнюю одежду.       Оторванные пуговицы выстреливали из его рубашки и укатывались по полу какая куда. Когда их не осталось в ней вовсе, Тоука отвернула ткань одежды набок, чтобы ещё раз узреть правую половину хилого, невпечатляющего туловища, принадлежавшего Кену. От обтянутых кожей рёбер, которые нетрудно было пересчитать, её взгляд проследовал до плоской, невинно безволосой груди, а оттуда — и к заветному надплечью.       — Поразительно… Меньше, чем за неделю, — она гладила рукой белую замкнутую полосу шрама, напоминавшего своей формой разинутые челюсти. — На одном только кусковом «сахаре» Ёсимуры. Регенерацию Ризе ты в самом деле унаследовал в полной мере.       Могло показаться, что девушка скорее принимала приятеля за интересующий её предмет, чем за обеих человека и гуля — как он догадывался, с каждым мгновением правды в этом становилось всё больше.       Наклонившись к его тощей, сразу же покрывшейся мурашками ручонке, она прильнула к ней губами чуть ниже плечевого сустава. Закалённые зубы Тоуки прокусили кожу полукровки, обычно прочную, как металл, но не в этот раз, с бесчувственной механичностью дырокола; они впивались в мягкую плоть его почти что женского, слаборазвитого мускула так медленно и так глубоко, будто их обладательница желала как следует распробовать нежный стейк — иными словами, совсем не так быстро и безболезненно, как это случилось в прошлый раз. Кен зажмурил глаза и стиснул зубы, но почему-то, как и тогда, не позволил себе издать вслух даже писка.       Вырывая добрую часть трицепса из его и без того худого плеча, она одним резким движением выпрямила стан обратно. Непрожёванный ломоть мяса, проглоченный сразу же, как только оказался во рту, встрял в её горле крупным, выступившим снаружи комом. Пока Тоука продолжала совершать безуспешные глотки, сопровождавшиеся удушливо сдавленными, гортанными звуками, голубоватые зрачки её глаз на время бесстыдно встретились у переносицы. На третий или четвёртый раз ком наконец сдвинулся с места и возобновил своё скольжение по пищеводу в направлении желудка, где всю вторую половину дня его поджидала компания. Девушка-гуль довольно облизнула окровавленные губы.       — По… почему тебе приходится делать это? — недоумевал Кен, тяжело дыша. — Ведь потайной морозильный отсек… в подвале… доверху полон…       Непрестанно сочившаяся из рваной раны, свежая кровь пятнала его не так давно ещё чистую рубашку.       — И что бы ты, интересно, выбрал, если бы всё ещё имел возможность, жалкое подобие гуля, — сорвалась она, — корку чёрствого хлеба или сладкий десерт?!       — Но я… не десерт… — на его глазах выступили слёзы.       Тоука схватила его за волосы; долгожданная сытость, по всей видимости, сводила её с ума не меньше недельного голодания.       — А способен ли ты доказать мне это?! Тебе, очевидно, не достаёт ни сил, чтобы дать мне отпор, ни смелости, чтобы хотя бы попытаться! Ты не умеешь делать вещи аккуратно, не можешь защитить не только других, но даже самого себя! Единственные польза и прок, которых можно от тебя добиться, заключаются в утолении моего голода. Хорошо расслышал?! Отныне это станет главным смыслом всей твоей жалкой жизни, паразит.       Кен молча вытерпел её откровения до того момента, как она пренебрежительно уронила его голову обратно на пол.       — «Изысканное сочетание пикантных нот», — передразнила Тоука, негромко добавив: — А вкус, на мой взгляд, тот же, что должен быть у диареи. Как и вид, впрочем…       — Постой… что ты сейчас?.. — вдруг встрепенулся догадливый, истекавший кровью первокурсник.       Тоука, однако, так и не дав ответа, встала на ноги и начала удаляться, утирая по дороге рот.       — Завтра утром, прямо перед школой, я проверю, насколько тщательно ты избавил эту комнату от всех следов произошедшего, — хладнокровно прибавила она у двери, — и решу, как сильно и как скоро я опять проголодаюсь.       Из-за стены были недолго слышны нисходящие шаги по ступенькам, створчатый звук входной двери с первого этажа подытожил их. Оставшись один, раздетый наполовину Кен ещё некоторое время бездвижно лежал на полу «в собственном соку», размышляя о том, насколько искренней была сейчас его приятельница, пока говорила с ним. И что могли значить её слова о вкусе? Что она недавно ела настоящее карри — это? Даже если так, то с какой целью?.. Ох, будто она взяла и рассказала бы ему всё просто так, эта отстранённая. Не кто иная, как хищница с кроличьей душой.       Кен с трудом поднялся из положения лёжа и в поисках бинта нелепо проковылял до санузла, придерживая себя за раненую руку. Прошло не менее полутора часов, прежде чем он, приведя и себя, и его в порядок, последним покинул обезлюдевшее «Антейку».       

***

             Завтрашним днём графики обоих барист не должны были пересечься, но по сердечной просьбе мистера Ёсимуры юноше приходилось подменить Ирими, посещавшую соседний район, на несколько послеполуденных часов. В это же время, как выяснилось, начиналась и смена Тоуки.       Привычная неловкая тишина между ними в этот день казалась Кену ещё более неловкой. Хотя Тоука как раз вела себя абсолютно как ни в чём не бывало, разве что ненавязчиво следила за тем, чтобы увечье её приятеля не становилось для окружающих очевидным: она брала на себя почти всю часть ручной работы, а заказы из нескольких блюд и напитков стаскивала у того прямо из-под носа. Он очень хотел быть ей за это искренне благодарен, но не мог не предвидеть за её поступками корыстного мотива.       — Умница, Канеки, — вдруг прошептала коллега ему на ухо, невзначай проходя мимо. — Пол в комнате отдыха как новый. Честно, не была уверена, что ты так безупречно справишься с порученным.       — Пожалуйста, Тоука, я заслуживаю хотя бы объяснения… — начал было он.       — Не здесь же, тупица, — она гневно сверкнула на него левым глазом. — Я знаю. Почему бы тебе не отойти в уборную после того, как отнесёшь это американо к столику вон у того окна? Я присоединюсь к тебе там через пару минут и объясню всё, что захочешь.       У Кена не оставалось выбора. Отнеся заказ и оставив свой фартук ещё в зале, он беспокойно обхаживал кругами крохотное и слабоосвещённое помещение туалета. До тех пор, пока внутрь за ним наконец не вошла старшая Киришима.       — Я решила, что за лояльность нашему маленькому секрету ты даже заслужил вознаграждение, — с ходу начала она, сокращая дистанцию с Кеном.       — Тоука, послушай меня. Я не знаю, в чём дело, но последнее время ты явно ведёшь себя стра…       Юная девушка прижала его к кафельной стене с неожиданной агрессивностью, обрывая на полуслове. Сразу после этого, что было куда более неожиданным, она привстала на носки и… поцеловала его со всей силой и страстью, что имела в себе; так подвижно, уверенно и, конечно, с полным осознанием того, что этот поцелуй был его первым. Уста гулей не разлучались настолько долго, что недоумение Канеки перетворилось в приятное смирение, а содержимое его трусов стало неконтролируемо вздыматься под тканью брюк упругим бугром.       Как вдруг в один момент Тоука резко приземлилась обратно на пятки, заметно побледнела и уткнулась лбом в место, где сходились ключицы Кена.       Тепло. Он чувствовал, как его грудь обволакивало теплом, те первые несколько наивных секунд, когда ещё не понимал до конца, что произошло. И только стоило Тоуке, откашлявшись от остатков рвоты, отшагнуть назад, как вся передняя сторона его формы предстала перед его глазами полностью покрытая бывшим содержимым её желудка.       Было нетрудно отличить друг от дружки крупные, пропитанные желудочным соком комочки белого хлеба, ещё утром являвшиеся частью одного диагонально располовиненного сэндвича с джемом, который старшеклассница брала с собой в школу для прикрытия каждый будний день. Разумеется, они так и остались не тронуты воздействием пищеварительной кислоты и её ферментов, будто меньше минуты назад только были проглочены и в ту же секунду изрыгнуты обратно. Ни одна крошечка, ни одна капелька джема не переварилась внутри неё даже слегка, хотя бы для вида: школьный обед был естественно и убедительно, «понарошку» пережёван, унизительно искупан в желудке и, по истечении нескольких часов, выблеван обратно наружу практически в первоначальном состоянии. Образ жизни гуля был от начала до конца исполнен такой извращённой иронии, и Кен, кажется, впервые повстречался с ней настолько близко.       Смахнув с губы полупрозрачную нить погустевшей слюны, тянувшуюся от её рта до ткани испачканной рубашки, Тоука с облегчением выдала:       — Остаётся надеяться, что ничего не проникло в кишечник… Обычно я успеваю расправиться с этим ещё в школьном туалете, но сегодня, видишь ли, все кабинки были заняты: массовое пищевое отравление, или что-то подобное… — от своего носа кроличьих размеров она отмахивала рвотное зловоние, которое излучала насквозь промокшая рубашка Канеки; последний всё ещё затруднялся моргнуть или подвигаться.       — Что смотришь, придурок? Не пойми неправильно, мне нужно было сделать что-то немыслимо омерзительное, чтобы меня стошнило, и как можно скорей. Повезло, что ты оказался под рукой, — Тоука безразлично разворачивалась к выходу. — Сама, правда, не верила, что когда-нибудь смогу опуститься настолько низко. В следующий раз уж лучше дерьма себе в рот напихаю.…       Она беззаботно вышла в коридор, не затворяя за собой двери. А Кен так и продолжил стоять, прижавшись к стене, отделанной кафелем, в своём безнадёжном ступоре, не в силах ни спрятать нелепой эрекции в штанах, ни сделать что-то с усиливавшимся запахом своей новой рубашки.       Почему-то он предчувствовал, что всё это было лишь началом длительной череды его незаслуженных страданий.