IV. Кара Божия

      — Йорико, мне кажется, с меня уже хватит…       — Ерунда! Ты почти ничего не съела! — с этими словами школьница упрямо сунула Тоуке под нос онигири, поднятое в воздух бамбуковыми палочками. — Тем более, ты даже не принесла с собой сэндвича с джемом сегодня. Как и вчера… Это ещё почему?       — А ты как считаешь? Да потому что я объедаюсь до чёртиков твоей домашней готовкой!       Йорико нервно хихикнула, смутившись.       — Тебе хоть… нравится?       — Конечно мне нравится! В этом и проблема, понимаешь? Я даже не могу остановить себя… иногда, — её подруга даже не догадывалась, что Тоука говорила сейчас о чём-то совершенно другом.       — В любом случае, лишний кусочек навредить тебе ничем не сможет!       Одноклассница Йорико недовольно фыркнула, придвинулась ближе и, делая той товарищеское одолжение, слопала с её рук очередной треугольничек варёного риса. Она недолго пожевала его со спокойным лицом и в шутку щёлкнула лучшей подруге щелбаном по лбу. Мерные цимбалы школьного звонка объявили об окончании обеденного перерыва.

***

      Вопреки обещанию подменить после полудня Кому, Кен Канеки в этот день так и не явился в «Антейку». Всю свою смену Тоука провела в неважном расположении духа.       «Грх! Где носит этого размазню, когда он так нужен?! — думала она, пока втайне от нежеланных глаз щупала свой ноющий живот под барной стойкой или запершись в уборной; она сбилась со счёта ничем не помогавших ей кофейных перерывов. — Неужели я правда переборщила с ним вчера?.. Нет, этому недоразумению стоило знать своё место. Знать, что оно прямо здесь, внутри меня, и нигде больше… Уж лучше тебе восстанавливаться побыстрее, Канеки, если не хочешь жить привязанным к моему унитазу без нижних и верхних конечностей… Ох, как бы это сразу всё упростило!»       Вечером показавшись в переулке через чёрный ход, никаких следов произошедшего вчера Тоука в окрестностях мусоросборника наблюдать уже не могла: ни человеческой печени, ни крови, ни даже вмятины в железной стенке контейнера. Она не была уверена, считать ей это подозрительным или удобным. Подозрительно удобным?..       Довольно долгое время семнадцатилетняя девушка провела в поисках жилищного комплекса Кена, адрес которого однажды отложила в голове глубоким воспоминанием. Но даже когда нашла дверь, казавшуюся нужной, ручка той не поддавалась нажатию, а стук и звонки оставались неотвеченными — дома, похоже, никого не было.       Незаметно просиживая юбку на крыше комплекса, она караулила заветную дверь часами — и всё безуспешно. Её рабочая — по совместительству школьная — форма не так подходила самому началу декабря, как Тоуке казалось ещё утром: сухой мороз пробирал её до самых костей и, как ей казалось, кишок. Обиженные стоны её мучавшегося нутра, звучавшие всё чаще и чаще, не могли предвещать добра.       Практически выросшая в полную, луна, возвысившись, озаряла мирно спавший двадцатый район Токио своим холодным светом. Разряжавшийся мобильник Тоуки показывал почти полночь, однако те дюжины сообщений и пропущенных вызовов, которые она отправила и совершила, Канеки до сих пор по неизвестной причине оставлял без ответа.       «Ты опаздываешь? Как сильно? Ты обещал подменить Кому сегодня».       «Не думай, что останешься безнаказанным. Мистер Кома-то, может, просто обидится, но я заставлю тебя извиняться передо мной на коленях».       «Так значит, ты не придёшь вообще? Тогда я, как обычно, буду ждать тебя на вокзале, в семь, без опозданий».       «Я голодна, Канеки. Страшно».       «Что ж, самое время для домашнего визита. Жди меня через полчаса ~ »       Старшеклассница выдохнула изо рта облако тёплого пара, складывая телефон пополам.       «Такова именно на вкус одержимость, правда, Шуу?» — в эти дни она вспоминала о Цукияме каждый раз, замечая на небе луну .       Тоука больше не была уверена, если, вернись он сейчас к жизни, Гурман остался бы её заклятым врагом или сделался вдруг понимающим приятелем. Она никогда в жизни ещё не чувствовала себя так одиноко: без него, так хорошо способного понять теперешнюю её, без брата, без… Канеки? Какое странное ощущение… Что внутри неё, право, было голоднее: желудок или сердце? С уверенностью сказать можно было лишь одно — оба прямо сейчас были пусты.       Окончательно сдавшись, Тоука спустилась с крыши на общую веранду и, приунывши, побрела домой. У неё даже не оставалось желания охотиться на подозрительных мужчин этой ночью, что было в новинку, — настолько повержено она себя чувствовала. Чуть меньше часа ходьбы привели её к собственному комплексу, и, только когда девушка-гуль потянулась к дверной ручке, она внезапно заметила, что входная дверь была уже слегка приоткрыта.       «Могла ли я просто забыть запереть её уходя?.. Нет, ни за что!»       С громким лязгом Тоука распахнула дверь в свою квартиру пинком лоуфера. Она не ошибалась: внутрь проник посторонний. Вот только являлся им не кто иной, как Кен Канеки.       Обернувшийся в самом конце коридора прихожей, он выглядел одновременно озадаченным и прозревшим; должно быть, замаскировавшийся спортивным костюмом получеловек-полугуль лишь недавно пробрался внутрь, но успел уже как минимум осмотреть её кухню. Кухню Тоуки.       Даже полуночной темноты с лихвой хватало, чтобы разглядеть: столешницы во всей комнате были непроглядно заставлены ненакрытыми кастрюлями из-под домашних блюд человеческой кухни. В промежутках между ними скопились десятки опустошённых упаковок из-под сильнодействующего слабительного, чашек с остывшей кофейной гущей и грызенных кофейных бобов.       «Тоука…» — беззвучно обрисовали уста Кена, в глазах которого, наконец встретившихся издалека с её собственными, таилась сочувственная боль.       В долю секунды пелена мрака покрыла её очи, а долго сосавшее под лопатками чувство выливалось наружу, не щадя ткань блузы.       — Канеки!!!       По правде, что ещё Тоука могла вопить на бегу по коридору, захлёбываясь собственной слюной? Совершая свой свирепый рывок, она даже не заметила, в какую из сторон от неё улизнул Кен, и потому, влетев в сообщённый с кухней зал, недолгое время растерянно пятилась на месте, изучая интерьер своей квартиры в почти что кромешной темноте. Без конца струящиеся из её спинных какухо, переливчатые, полужидкие потоки RC-клеток сияли позади неё едва постоянным облаком смертоносного пламени, напоминавшего собой пурпурное животрепещущее, пульсирующее крыло, манифестировавшее в реальности все внутренние красоту и уродство своей хозяйки — раненой, подбитой из рогатки «птицы», одинокой и запутавшейся в самой себе.       Малейший намёк на движение — мгновенная кристаллизация упрочняет состав её укаку и очередь хрустальной «шрапнели» насквозь пронизывает беззащитную обивку дивана. Сведённым с ума, плотоядным взглядом Тоука продолжала, облизываясь, искать свою добычу по комнате, разнося в щепки любую мебель, за которой та гипотетически могла скрываться.       Ловко перескочив через перегородку из столешниц, юноша временно спрятался за прямоугольной колонной, условно отделявшей кухню от зала. Он успел сделать это за миг до того, как вся мебель вокруг его укрытия была приведена в негодность одной единственной атакой дальнего действия, сопровождавшейся звоном битого стекла.       — Тебе больше негде от меня спрятаться и некуда от меня убежать. Я поглощу тебя, неторопливо отделяя конечность от конечности, я выпью все твои слёзы, я обглодаю твои кости, я переварю твоё мясо. Я уничтожу тебя раз и на всегда, я превращу тебя в мёртвое дерьмо, которым ты заслуживаешь быть, я…       Внезапно она уязвимо припала на одно колено, опёршись на заниженный столик, поцарапанный одной из её атак. Кристальное кагуне ослабло и частично возвратилось в исходную, парящую форму. В самый неподходящий момент Тоуке пришлось ощутить, как слипшиеся комки рисовых зёрен — разжёванные утром онигири — скреблись о чувствительные стенки её кишечника в попытке продвинуться дальше, вызывая острые, агонические боли по всей брюшной полости. Для сравнения можно было представить мучения любого человека, наглотавшегося монетных батареек и вовремя их не вытошнившего. С неистовыми, нечеловеческим стонами она свернула свободную кисть в кулак и принялась безжалостно и бездумно лупить себя им по животу.       Показавшись из-за колонны, Кен озабоченно сделал в её сторону шаг.       — Тоука… — произнёс он проникновенно, с намерением усмирить ту.       Однако, опомнившись и поборов муки, Тоука не дала ему ничего сказать, осыпав того очередным залпом затвердевших RC-клеток. В этот раз Кен не успел до конца увернуться и, кряхтя, припал к ближайшей стене. Блиставшие пёстрые кристаллики, точно огнестрельные пули, надёжно въелись в нежные ткани его бока, теперь истекавшего кровью. Девушка злорадно ухмыльнулась, близившись к заветной цели. Но тут последние осколки здравомыслия в её голове заставили ту принять кое-что во внимание.       «Вот только что, несколько секунд назад, Канеки… заговорил? Да, он сказал моё имя. Это ведь значит, что его язык уже полностью зажил, разве нет? Тогда неужели он…» — оторвавшись от мыслей, она ужаснулась; оторвало её, к слову, полное и бесследное исчезновение парня, мгновением ранее находившегося всего в паре метров от неё.       Тоука не успела даже моргнуть — напротив, орбиты её глаз расползлись по лицу так широко, как ни разу ещё не расползались до этого. Медленно опустив взгляд чуть ниже, она теперь не только чувствовала, но и наблюдала, как пятнистое лиловое щупальце ринкаку, насквозь пронзившее её женский абдомен, не спеша уползало назад. От краешков её застывших уст беззвучно пустились вниз две бордовые струйки крови.       — «Доброй ночи», Тоука.       Одноглазый гуль дышал ей прямо в шею. Его мстительный удар исподтишка, нанесённый с молниеносной быстротой, кажется, положил этому поединку конец. Оставляя в туловище противницы широкое сквозное отверстие, он вынул свой гибкий гульий «коготь» обратно.       Подкосившиеся колени Тоуки инертно врéзались в покрытие пола, разбиваясь в кровь. Первой вниз, принявшись свободно болтаться в воздухе и пачкать полы юбки, свесилась толстая кишка — упитанный ребристый канат из жёсткой тёмной плоти. Следом за ней одной дружной связкой посыпались наружу и все остальные, обладавшие нежно-розовым оттенком ещё не обсохшего на губах молока. Влажными, хлюпающими шлепками приземляясь на пол, скользкие внутренности Тоуки, растекавшиеся по нему одним размокшим мясным пудингом, обильно покрывали его мытый линолеум грязными, кровавыми пятнами. Их тонкие верёвочные формы то тут, то там нарушались заметными утолщениями: да, глаз не нужно было вооружать, чтобы определить, в какие именно сегменты тракта уже успел проникнуть непереваренный рис; несильно надавив большим пальцем на любой из мотков тонкой кишки, её зловредное содержимое, казалось, уже запросто можно было протолкнуть в любом направлении, подобно горошине в стручке. Как бы ни были велики различия в пищеварительных системах человека и гуля, изнутри оба, как помог выяснить Кен, выглядели совершенно одинаково. Одинаково тошнотворно.       Киришима ощущала, что с каждым бесконечным мгновением сердце в её судорожно вздымавшейся груди сокращается всё слабее. Очи её сомкнулись без веления на то, а чувства — совсем скоро ускользнули прочь…