V. Раскаяние

      Очнувшись лёжа на диване, какое-то время Тоука ещё в полудрёме знакомилась с интерьером своей гостиной, будто действительно сама являлась гостьей. С минуту она понаблюдала за ничего ещё не подозревавшим Кеном, который сидел на приставленном к подлокотнику стуле и чересчур уж, как выяснилось, сосредоточено зашивал то, что было похоже на её школьную и рабочую блузу. В комнате было светло, с открытого балкона веяло сухим декабрьским морозом, а развевающиеся занавески целовало негреющее, зимнее солнце. На краю поцарапанного столика от ветра подрагивал развёрнутый лист упаковочной бумаги цвета тростникового сахара; засохшая кровь на нём объяснила девушке, что именно усмиряло сейчас кровавую жажду на дне её желудка. И вот стоило её взгляду добраться до свежих заплаток в диванной обивке, как картина произошедшего наконец вернулась в её сознание ободряющим воспоминанием.       Резко приподнявшись, в поту и с отдышкой, она инстинктивно схватилась за середину своего живота обеими руками.       — Тоука, постой! — спохватился парень, бросая своё дело и упреждающе упираясь руками ей в плечи.       Киришима медленно приподняла ткань надетой на неё футболки, для того только, чтобы там, где она ожидала наблюдать огромную сквозную дыру, обнаружить поверхность своего абдомена в абсолютной сохранности. Бесследно зажившее ранение заставляло недалёкое прошлое казаться ей дурным сном. Заблуждавшая в мыслях, Тоука позволила Кену уложить её обратно затылком на подлокотник. Пока тот не вернулся к дивану с полным стаканом воды, она продолжала из лежачего положения осматривать квартиру, в практически нетронутое состояние которой не могла поверить.       — Как тебе… в одиночку… — брюнетка хрипло отрывалась от жадных глотков, — за несколько часов…       — О, нет. Без Хинами бы я не управился, — почувствовав, что стоило пояснить, после небольшой паузы он прибавил: — Она цела и находится дома у меня сейчас, можешь не беспокоиться. Я кое-как уломал Хиде позаботиться о ней до вечера. Помнишь его? Из кофейни, за одним столиком со мной…       — Трудно забыть, — груз совести не позволил уголкам её губ подняться.       Укрощённые, очеловеченные очи Тоуки снова возвратились к окровавленной обёртке на столе. В её же направлении устремился указательный палец.       — Это тоже её, не правда ли? Двухнедельная доля человечины Хинами. Истрачена на моё восстановление… Кретины, вы оба. Неужели это стоило того? Ещё одну такую она получит только через полмесяца.       — Если ты думаешь, что я заставлял её жертвовать ею…       — Кто пока знает? — опомнилась она на его полуслове. — Только Йомо?.. Или уже и менеджер? Дошло ли до Ёсимуры?       — Тоука, нет…       — Почему со мной только ты?..       Возникшее молчание ответило на её вопрос само. Отведя взгляд, она отстранённо направила его в случайную точку.       — Вы… — невыносимая тяжесть вины мешала ей соединять слова, — …сохранили всё в секрете.       — Я дал тебе обещание, так ведь?       — Да, перед тем, как я откусила тебе язык, — пролепетала она пристыженным шёпотом. — Тебе необязательно было делать это и своим проклятьем, ничего не мешало тебе оставить мою квартиру в полном хаосе, дать заслуженным последствиям настичь меня… — истерическим слезам больше не удавалось тесниться в её глазах. — Тупоголовый Канеки… Я никогда в тебе этого не понимала, я никогда тебе этого не прощу! Что такое ты видишь в этом мире, чего не вижу я?! Объясни же!!!       — Всё как сказал мистер Ёсимура, наверное, — Кен спокойно перетирал заплатанную материю подушечками пальцев. — Я единственный, кто принадлежит обоим мирам сразу. Кто может смотреть на вещи с обеих точек зрения, брести по каждому из берегов кровавой реки. В этом есть…       — Нет, я уверена, ты был таким всегда, ещё до Ризе, — со всхлипом присмирела она, не прекращая тихо плакать. — Ни в грош себя не ставящим. Заботящимся о нуждах других прежде своих собственных. Ты правда веришь во все ужасные слова, которые слышишь о себе, которые говорю тебе я. Ты умрёшь, Канеки. Ты попросту отдашь всё, закончишься, если останешься таким щадящим в этом безжалостном мире.       — Семейное, полагаю, — печально улыбнулся юноша восемнадцати лет.       — Тебе нравится держать передо мной слово так сильно, да, полудурок?.. — успокоившись на мгновение, она взглянула на него сквозь слёзы. — Обещай тогда, что я буду последней, кто так пренебрежительно отнесётся к твоим доброте и сочувствию, пока это сходит ему с рук.       Он бережно утёр щеку под одним из её опухавших век.       — Отрицай, оспаривай это, я всё равно, пусть хоть единственный, это видел и понимал. Ты страдала не меньше моего всё это время, абсолютно одна, лицом к лицу с адом, которому подвергла себя ради кого-то другого, — Кен усмехнулся, насколько того позволяла тяжесть темы. — Не такая уж мы и рознь друг другу, выходит, а? Хинами боялась спросить, но ты и ей бы не рассказала, в чём дело, сочинила бы фасадную отговорку. Устраивает это тебя или нет, глубоко внутри мы с тобой одинаково безнадёжно самопожертвенные. На мой взгляд, Тоука, ничего тебе с рук не сошло.       Безудержный плачь её приостановился.       — Весь знакомый мне мир начал терять смысл с твоим появлением.       Эти слова подразумевали собой так много противоречивых вещей, что были озвучены ею с нейтральной, уравновешенной апатией.       — Мой мир и вовсе перестал казаться мне знакомым, — отвечал он, — но многому я всё ещё остаюсь рад; в том числе и тому, что его частью стала ты, знаешь ли.       «Я заслуживаю слышать это ещё меньше, чем ты заслуживал всего, через что я заставила тебя пройти», — Тоука так и не сумела вытолкнуть из себя эти слова, задержанные в дрожащем горле тоскливой горечью.       — Набирайся сил, — Кен с улыбкой воротился к почти зашитой блузке, не дожидаясь ответа.       Безмолвные минуты возобновили свой ход. Следы истерики высыхали на лице старшеклассницы. В её голове освобождалось место и для посторонних мыслей.       — Получается, пока я была без сознания, — спросила она с убийственным бесстрастием, — переодевал меня тоже ты?       — Я попросил Хинами, — неумело соврал парень, покраснев и глубже погрузившись в работу.       Именно в этот миг Тоука осознала, что, как ни старалась, была уже не способна наскрести в себе и капли злобы по отношению к нему, обратить против него даже одной негативной мысли. Она поняла, кажется, что стала готова примириться со всем, что бы он ни сделал с ней и чего бы ни попросил. Канеки спас её снова, на этот раз, от самой себя — от той же участи, что постигла в прошлом её отца. Никаких причин утаивать от него свои подлинные стороны, как раньше, у неё уже не оставалось.       Возвращаясь к теме, Тоука была уверена, что абсолютно те же тугие шлейки натирали её вспотевшие надплечья сейчас, что и все предшествующие сутки.       — Раз уж взялся, мог бы и лифчик хотя бы заодно поменять… — буркнула она.       Кен укололся иглой. Скорее, от неожиданности и недоумения, но это помогло и проверить, не нафантазировал ли он себе сказанного ею прямо сейчас. Краем глаза заметив, как тот откладывал всё в сторону, девушка-гуль проследила за скатывавшейся по его пальцу капелькой крови, едино лишь чтобы убедиться, что ничего похожего на голод она больше не испытывала.       — Ты в порядке? — поинтересовалась она, когда Кен поднёс палец к губам.       — То же и у тебя стоит спросить. Ты только что видела мою кровь, разве нет?       — Если, извлекая из моих «потрохов» фрагменты человеческой пищи, ты ни одного не упустил, то и волноваться не о чем.       Ненадолго между ними воцарилась тишина.       — От всего, что я не успела съесть, на кухне… ты, должно быть, избавился?       — Только от того, что успело испортиться. Если уж и создавать для кого-то из людей видимость, то толковую, не думаешь?       «Тебе, спору нет, виднее», — согласилась Тоука про себя, размышляя теперь над тем, что сказать вслух.       — Тебе не стоило… не нужно было оставлять ничего там. Мы же оба понимаем, что я зашла со всем этим слишком далеко. Ни один гуль на свете не найдёт стóящего повода травить себя в таких сумасшедших пропорциях.       — Что насчёт двух?       — Канеки…       Какое-то время ей не удавалось произнести ничего, кроме этого. Она не прекращала сверлить взглядом его карие глаза.       — Месяц назад, помнится, ты вызвался помочь мне точно так же. Не очень успешно, я бы сказала…       — С тех пор я набивал руку… — он замешкался, — …рот, язык? Короче говоря, я гораздо более подготовлен иметь с этим дело, чем был тогда, поверь. Кроме того, у меня есть одна неплохая идея…       — Какая? — её голос был немногим исполнен возложенной надежды.       — Как насчёт того, чтобы с этого момента просить… Йорико, правильно?.. просить её готовить для тебя дома только гарниры? Так мы сможем самостоятельно добавлять к любому блюду человеческое мясо, уравновешивая его пользу и ущерб пищеварительной системе. Что скажешь?       — Думаю, это может сработать. Мне остаётся только придумать для неё правдоподобное объяснение, — внезапно, почему-то только сейчас, кое-что осеняющее всплыло у Тоуки в памяти. — Точно… Я ведь так и не спросила: каким образом тебе удалось регенерировать аж ко вчерашнему вечеру, в такой короткий срок времени?       — А тебе, к сегодняшнему утру? — с тоном его случилось примерно то же, что происходило с кагуне обоих Киришим во время кристализации; школьницу, несомненно, оставил без слов сейчас тот же самый голос, что не так давно с возмездием пожелал ей «доброй ночи».       — Не волнуйся об этом, — Кен как ни в чём не бывало улыбнулся и продолжил со своим шитьём. — Тебе следует отдохнуть.       Тоука повернулась набок, лицом к заплатанной обивке. Опять сдерживая слёзы, она страшилась издать даже всхлипа: девушка не считала, что имела право плакать. Или право, раз на то пошло, дышать с Кеном Канеки воздухом одной комнаты. По мере того как перед её глазами проносились все те извращённые способы, которыми она не постеснялась учинить ему вред, ей становилось всё больнее и больнее представлять, как много тому пришлось съесть, чтобы выжить и восстановиться. Кого. Скольких. Как необратимо предать свой альтруизм и запятнать свою невинную, милосердную душу. А виной всему был не кто иной, как её кровожадный эгоизм.       «Почему ты зашиваешь мою одежду, Канеки? — допытывалась она безмолвно. — Почему не вырвешь из неё все пуговицы, не облюешь? Что заставляет тебя думать, что я заслуживаю твоего прощения, после всего того, что у меня хватило совести совершить?»       Тоука боялась спрашивать его об этом. Ей казалось, что она не готова знать ответа.

***

      Уже ближе к вечеру, оставшись дома одна, старшая Киришима смотрелась в зеркало у себя в комнате, примеряя заплатанную спереди и сзади блузу на полуголое тело. Ей было не очень удобно и даже стыдно осознавать, что сама она настолько аккуратной работы ни за что проделать бы не смогла.       Во входную дверь раздался ненастойчивый стук, за ним последовал звонок. Проходя по коридору, она уже могла слышать перемежавшуюся на крыльце пару голосов, одного знакомого и одного — пока ещё не совсем. Из-за открытой двери Тоуке в объятья тут же бросилась каштановолосая девочка; молодой, блондинисто крашенный парень следом поприветствовал открывшую хозяйку немым кивком.       — Я, э-э… — Хидейоши смутился, заметив, как небогато последняя была одета, и стал затворять дверь, — дам вам время.       — Спасибо, что помогла прибрать кавардак в квартире, — начала Тоука, когда обе присели на напольный уступ в прихожей. — И прости меня…       — Всё в порядке. Я рада видеть, что тебе лучше.       — Ты не собираешься, случайно, остаться на ночь?       — Ну, Кен сказал, что тебе может понадобиться время…       — И на самом деле… он прав, Хинами, — всё-таки признала она через силу, со вздохом. — Ближайшее время, по крайней мере, тебе правда лучше оставаться с ним.       — Ты честно так думаешь?       — Хоть мы с тобой и знаем друг друга гораздо дольше, недавно я смирилась с тем, что тебе всегда был нужен в жизни кто-то настолько искренний, проницательный… а также сострадательный и заботливый, как он. Даже если он не пересилит тех, кто желает тебе зла, любой грозящий тебе удар Канеки будет готов без лишних мыслей принять на себя. Он просто не может по-другому.       — Ему было бы так приятно, — девочка загорелась глазами, — услышать всё, что ты на самом деле о нём думаешь.       — Нет!!! — чуть не сорвалась Тоука, перепугав даже подслушивающего Хиде на улице. — То есть… лучше не говори ему пока, договорились? Нет, лучше вообще никогда не говори! Хорошо?!       — Х-хорошо, — она нервно сглотнула. — Я просто передам, что ты нормально себя чувствуешь.       — Вот и славно.       В коридоре прихожей повисла пауза.       — Ты навсегда останешься моей старшей сестрой, Тоука, — они обнялись ещё раз, на прощание.       — А ты моей, младшей…