Эпилог

      Присыпанные мелким декабрьским снегом переулки одиннадцатого района казались столь же безлюдны ночью, сколь они были и днём — заметить стоит, «безгульны» они и минуты суток не оставались. Сокрыв лики под неотличимыми масками, пришельцы из «Антейку» с оправданной настороженностью ступали по мостовым чужих территорий. Не так уж миротворчески ныне настроенные, гости из двадцатого района двигались небольшой стайкой различных величин и сложений. Преобладающее большинство в числе пятерых уже какое-то время находилось в отрыве от хвоста на дюжину метров — пара, оставленная позади, спела за остальными следом без видимой спешки.       — Не секрет ни для кого, я ненавидела тебя ещё с малых лет, — начала Тоука, — но сама не заметила, в какой момент начала сочувствовать тебе так, как никто другой вовек не решился бы.       — Выходит, кроха Фуегучи не соврала, — ухоженный молодой человек поправил таращившиеся из-под маски пучки крашенных волос. — В моё вынужденное отсутствие свершилось-таки между вами двумя нечто, пером достойное быть писано.       — Казалось бы, жалкое пожирание собственного тела сутками напролёт кому-кому, а тебе должно было поприбавить хоть крупицу скромности. Хоть что-то способно спустить тебя на землю из делюзии, что каждая твоя реплика обязана всем подобать драматической ремарке?       Шуу Цукияма зашёлся безобидно искренним хохотом.       — Это самое длинное предложение, которое мне за годы знакомства доводилось слыхать из ваших уст, мисс Киришима.       — Все мы успели измениться, как у тебя самого хватило совести выдать на днях в кофейне.       — Отрицать не смею, — он чопорно сложил руки за спиной, меняясь в тоне и, вполне вероятно, лице. — Так всё же. Канеки взаправду сделался и твоей пассией, стоит полагать? Ты вольна оставить подробности любой величины при себе, ведь отягощённая суть и порочная глубина этих слов отныне ясна нам с тобой в равновеликой мере и не будет понятна никому другому помимо. Допуская, разумеется, что всё, мною сейчас подразумеваемое, действительно имело место быть. Имело ли, мисс?       — Мне жалко воздуха, которого ты не щадишь на шлёпанье губами… — вздохнула она, выпустив изо рта согретый пар. — Имело, можешь не сомневаться. На протяжении недели или около того, как бы ни было постыдно то признавать, самым душевно близким ко мне человеком являлся ты. Заимствованные у тебя мысли, стремления стали для меня роднее собственных. Большую часть жизни я была склонна считать голод гуля истинным адом, но за это время открыла для себя, скольким множеством оттенков на самом деле способна обладать одна только форма страдания.       — Что правда, то правда, ma chère . Всякому одержимому судьба существовать на хрупкой грани, что отделяет любовь от ненависти. На эфемерном и едва весомом разделе двух противоречивых эмоций, что единятся в сердце исступлённого в одно переменчивое пристрастие. Согласись же, сло́ва «симпатия» никогда не будет достаточно для описания того, что питаем мы с тобой к нашему взаимному гению вкуса и внутренней чистоты.       — По правде, мне не найти ни одного, которого было бы достаточно. А вот твоей заносчивой, полной чепухи голове было бы как раз подстать.       Шуу со свойственной себе грацией приподнял нос в раздумиях.       — Une manie , пожалуй.       — Да на здоровье. Смысл-то прежний. Любовь, которая со временем становится настолько сильна, что приобретает…       — …Деструктивное качество, — докончил тот. — Парадокс межличностной приязни, что как в человечьих, так и гульих душах находит проявление испокон веков. Цветёт обманчиво прелестным, усеянным шипами ростком в саду нашего подсознания, пока не разовьётся в порабощающую своего хозяина страсть. Что ещё добавишь, c’est la vie!       — Подумать только, хватило ведь всего одного кусочка, один раз только стоило укусить…       — Недаром принято говорить, l’appétit vient en mangeant .       — На японском здесь принято говорить, педик, — совсем уже без такта укорила собеседника Тоука.       — Аппетит не наступит, покуда не вкусишь, — растолковал Гурман любезно.       — Больно тебе далось вкусить, однако.       Запустив руку в нагрудный кармашек дорогого костюма, выпускник Камии без лишних слов развеял по холодному ветру носовой платок, неделями, если не месяцами, уже не стиранный и выпачканный в подсохшей крови. Было нетрудно догадаться, чьей.       — Всё ещё близок к сердцу, как ничто другое… — он бережливо сложил по краям пропитанную ткань, что до сих пор отдалённо излучала аромат его гастрономического идеала.       — Других тебе, может, и удалось в этом убедить, — манёвренно переменила тему девушка, — но мы-то оба понимаем, что с амбициями о его съедении ты до конца не расстался.       — Как и ты ведь, милая.       Тоука повернулась к Цукияме молча. За маской ей хотелось таить сейчас озлобленное возмущение, но получалось, увы, лишь восхищение его проницательностью.       — А раз так, то и сама уже, наверное, понемногу переосмысляешь то, что поистине до́лжно ценить таким, как мы c тобой. По́шло и низко предаться явственному соблазну горазд любой, ни высокой воли, ни чуткого духа это не требует. В воздержании, с обратной стороны, кроется что-то осенительно противоречащее нашей гульей природе. Нет сомнений, Канеки ровня изысканнейшим из деликатесов, по существу своему он хрупок, и оттого только пуще позыв слабовольно им насладиться. Но лишь в мире невежды хрупкая драгоценность будет подлежать небрежному обращению, в мире эстета же она навсегда удостоится строгой неприкосновенности. Не сумеете поспорить, мисс Киришима, философия эта в высшей мере поэтична. Цветок, в конце концов, тем краше для ока, чем меньше до него дотрагивались рукой. Наш обоюдный друг ничем не отличен, одно лишь скромное созерцание его нелёгкого пути, его горьких поражений и честно добытых успехов не идёт в сравнение ни с какою земной пищей, а заинтересованность в том, во что он со временем вырастет, одолевает своей мочью даже самый зверский голод.       — Надо же… — не поверила ушам она. — Хоть уже долго чувствовала в точности то же самое, ни за что не подобрала бы настолько правильных слов.       — Мне только в радость, — гламурно прельстился рослый двадцатидвухлетний. — Возвращая внимание к ситуации, остаётся надеяться, что и этот кризис пережить ему будет под силу.       — Мы доберёмся до убежища Аогири прежде, чем что-то этому помешает, — безосновательно уверила себя Тоука.       — Остаётся надеяться, ma petit oiselet , остаётся надеяться…