VII. Искупление

      Коридор у Тоуки дома был широк ровно настолько, чтобы продольно уместить в своих стенах два параллельно соседствующих футона. Хорошенько вымытые, товарищи по несчастью лежали в состыкованных на полу постелях, отвернувшись друг от друга в противоположные стороны. И пускай их веки были сомкнуты, оба всё ещё просто лежали: сном в их сознании даже не веяло; однако каждый был ошибочно убеждён, что другой уже крепко спал.       Сперва Кен уловил сзади громкое ворчание нутра, потом суетливое копошение. Вскоре от его ушей стали удалятся шаги босых стоп. Оборвались они скрипом дверной створки. Встрепенувшись, он тайком подглядел. Так привыкшая уже, видимо, жить в квартире одна, Тоука по рассеянности или по бесцеремонности закрыла за собой дверь в туалет и ванную не до самого конца — в оставленном узком просвете желтел бежевый кафель одной из стен. С волнением уставившись на него, Кен озабоченно считал в голове секунды.       Глухие всплески вод унитаза то нездоро́во учащались, беспорядочно наслаиваясь друг на дружку, то снова редели, сбавляя темп даже и до одного «бултыха» в полминуты. От каждого неожиданно обрушавшегося в воронку шквала плюхающих звуков Кен пугливо жмурился, а долгие паузы меж побед над окказиональными приступами запора переживал с замершим сердцем. Когда послышался шелест смыва, он закутался в одолженное одеяло и вновь притворился спящим.       В одном, так скажем, месте себя почёсывая, Тоука вернулась назад и улеглась обратно в постель. Стараясь не обращать внимания на продолжавшееся ворчание, она затворила очи повторно. Прошло некоторое время; то, похоже, которого Кену оказалось достаточно, чтобы отважиться на свой следующий поступок.       В один момент покою хозяйки заперечил неосторожный шорох одеяла, раздавшийся за спиной. Мигом позже она, к своему изумлению, внезапно ощутила у себя на талии пару чужих кистей. Кистей Канеки, что само разумелось. Не задерживаясь на одном месте, последние инициативно подались глубже под поверхность её футболки.       «Что ты?!..» — почти успела возмутиться вслух Тоука, вытаращившая глаза, но затея полугуля быстро себя прояснила. Сцепившись замком, его тёплые ладони принялись бережно поглаживать ей нывший живот, описывать массирующие круги вокруг крохотной ямочки его пупка. Ослабевание дискомфорта в брюшной полости действенно усмиряло её бойкое возмущение. Вспоминая свои вчерашние размышления, Тоука с несвойственной себе уязвимостью позволила мышцам её туловища расслабиться, чтобы не препятствовать больше тому, что делал или собирался делать с ней Кен. В один момент его пальцы разъединились и начали с ласковой нежностью проминать кожу абдомена подушечками, пошевеливать под ней выдохшиеся витки расстроенного кишечника и подсоблять ему с нелёгкой работой; одним словом, причинять полную противоположность того урона, который был нанесён им ещё позапрошлой ночью. Веки девушки вдруг невидимой силой потянуло вниз. Точно прирученный дворовой котёнок, она с уютом обняла руками свои коленки и подогнула к ним голову. А когда ей показалось, что он собрался убрать свои кисти, отчаянным броском Тоука задержала их у себя под футболкой.       «Оставь их там. Пожалуйста», — без слов умолял этот жалобный жест. Зашебуршав, простыня дала понять, что Кен осмотрительно подбирался ближе. Пересёкшиеся крест-накрест, руки его объяли её стройный живот ещё теснее. Минуты текли так одна за другой.       — И вовсе она, — он робко дрогнул голосом, добавляя будто бы между прочим, — не крохотная.       — Да что ты вообще понимаешь… — уткнулась розовой щекой в подушку Тоука. — Тебе же девушки по типу Ризе нравятся.       — И всё это время ты думала, что это до сих пор так?       Свою напущенную смелость она растеряла и страшилась уже что-либо ответить.       — Тебе необязательно много говорить. Я понимаю, что ты нуждаешься в этом больше, чем подаёшь виду. Но ты знаешь… мне ведь ничего не мешает остаться и на следующую ночь, если от этого тебе будет лучше, да и… на столько, в общем, следующих, сколько тебе может понадобится. Хинами пусть тоже вернётся жить сюда, с нами, — он усмешливо выпустил из ноздрей воздух. — Я хотя бы попрошу её захватить мне с собой полотенце на первое время, чтобы тебе не приходилось больше делиться своим.       — З-закрой глаза, — подала Киришима задрожавший голос, некогда исполненный уверенности.       — Так ведь не может продолжаться вечно, Тоука, — не согласился Кен раздражённо. — Для чего на этот раз?       Тоука, кажется, была согласна. Приподнявшая туловище в резком развороте, она без предупреждения подалась к нему нырком, сближая его лицо со своим. В решающий момент, однако, её намерения постиг нежданный крах: Канеки словно по защитному рефлексу, сам того не осмыслив, увернулся от её лика в сторону, а прежде, чем её ладонь успела подобраться ко всему тому, что заново отросло у него в промежности, повстречал её у себя между бёдер и невольно остановил. Оба, должно быть, в полноте осознали, что именно сейчас произошло.       — Вот как, — проронила Тоука еле слышно и с печальным смирением. — Что же, немудрено.       Она спокойно развернулась, но до того, как успела лечь под одеяло, почувствовала ненастойчивое прикосновение к своему плечу.       — Почему ты уверена, что в этот раз тебя бы не стошнило?       — Потому что ты и ни при чём тогда был, болван, — казалось, её вот-вот пробьёт на слёзы. — В тот раз я приняла специальную таблетку. Меня вырвало бы в любом случае. Как ты мог не догадаться?..       Это откровение по-новому открыло Кену глаза на низость его самооценки. Как бы то ни было, всё настолько же ненастойчиво он повернул её назад и аккуратно потянул к себе. Теперь уже его уста первыми примкнули к её. С непонятно откуда возникшей решительностью он с нарастающей ненасытностью цеплял то одну, то другую губу девушки своими. Меж её забвенно сомкнувшихся век засочились слёзы. Достаточно раскрепостившись и поверив, что всё-таки заслуживала снизошедшего ей, она начала отвечать ему с не меньшим участием. Первой передышкой двое насладились довольно скоро.       — Никогда не меняйся, — прорыдала Тоука шёпотом, в ничтожной надежде, что ещё не опоздала. — Я умоляю тебя. Пускай хоть кто-то повторит с тобой все пытки, которым тебя подвергла я, пускай, не дай бог, ещё хуже… Ты нужен мне таким. Ты нужен нам с Хинами таким. Я следующего вдоха не позволю сделать тому, кто тронет тебя пальцем, будь уверен.       — Тебе не о чем волноваться, — находчиво обнадёжил Кен. — Если я и стану когда-нибудь достаточно силён, чтобы не нуждаться в твоей защите, то ни в чём себе не изменю, внутри останусь прежним. Сделаю всё для этого, по крайней мере…       — Дай обещание, — всхлипнула она.       Пришла очередь не такого уж и сложного ответа. Однако тот почему-то задумчиво повременил и, пренебрегнув словами, потянулся к ней с очередным поцелуем, так ничего и не сказав. Выбора, кроме как признательно принять это за данное, у старшей Киришимы не оставалось. Их тела притеснились поверх отвёрнутых одеял, ноги начали путаться. Скрестив стопы у Канеки за спиной, она без препятствий заключила его талию в захват собственными бёдрами. У солнечного сплетения, к которому неотрывно приклеился её таз, он ощутил слегка влажное тепло; берущее начало между женских ног, оно нежило и грело своим натуральным естеством.       — Тебя достаточно такого, — отстранившись на миг, приласкала Тоука его слабое, ещё оправлявшееся туловище. — Правда.       — А тебя такой, — в отместку она обнаружила его ладонь на одной из своих не задавшихся пышностью ягодиц.       Их рты сплелись воедино вновь, не так надолго и в этот раз. Полминуты спустя они выдержали меж ликами небольшое расстояние и повстречались не моргающими глазами.       — Днём ты сказал, что готов простить мне эти повторённые за Гурманом ошибки, — Тоука мельком стянула футболку с плеча, обнажив румянившуюся кожу; её взгляд на миг притупился. — Но сама я не стану готова ничего себе простить, пока на мне не будет вымещено хоть сотой доли того, что…       — Тоука, этого совсем не…       — Пожалуйста.       — Я не сомневаюсь, нам выдастся ещё немало куда более подходящих возможностей. Безвыходных и смертельных ситуаций, похожих на ту, что приключилась в церкви.       — Тебе необязательно откусывать, — зажмурилась она, упрямствуя. — Просто сделай так, чтобы эту ночь мне забыть не удалось, как сильно бы я впредь ни старалась. Я знаю, ты можешь. В глубине души, я даже уверена, ты… хочешь.       Поначалу соприкосновение припухших губ с поверхностью надплечья ещё не многим отличалось от поцелуя, влажного и требовательно втягивающего отекавшую кожу. Пропуская между пальцев чёрные прямые волосы затылка, хозяйка жала его голову к себе сильнее и сильнее, пока не ощутила собственную плоть уже в цепкой хватке гульих зубов. Давление от их нажима росло постепенно, сомнение кусающего оставалось ей заметным, но пощада иссякла сразу же, стоило только сухожилиям над ключицей закровоточить: поставив целью, скорее, отпечатать долговременный надкус, чем насытить владельца, две мужские челюсти рвали оставленное без защиты мясо так неторопливо, как только могли. Измученный и бесстыдный стон вызволился наружу из семнадцатилетней Тоуки, что примеряла на себе заслуженную роль жертвы. Совсем позабыв о ласковости, Кен, ведомый неуравновешенной, животной страстью, впивался ногтями в то бедро, которое придерживал за обратную сторону; его свободная рука проследовала от живота вверх, под футболку, где с варварским небрежением скрутила первую же женственную мягкость, которую нащупала. Мало того что конца не было её жалостным стенаниям, теперь прослезившаяся Тоука ещё и безостановочно краснела: как от своей самонавлечённой беспомощности, так и от конфликтности вызываемых у неё ощущений.       «Это его ладони. Его жестокость и небрежность, — этим, казалось бы, элементарным мыслям было более, чем под силу оправдать весь дискомфорт, который ей приходилось переживать. — Больше… Прошу, больше! Я заслуживаю намного больше!!!», — неусидчиво заёрзав вверх и вниз по его животу, она втирала в его кожу свой жар, свой запах.       — Ты единственный, — саму себя перебивая стонущим пыхтением, девушка шептала ему над ухом, — кому дозволено обращаться со мной как с трусливым подопытным кроликом. Я заслужила каждую минуту проживать в страхе быть растерзана тобою на части. Если не можешь пообещать, что останешься прежним, дай слово тогда, что будешь держать в узде меня.       И опять вместо ответа — мокрое столкновение языков. Убедившись, что рана была достаточно глубока, Кен поделился с Тоукой изо рта в рот её же собственной кровью, насыщенный железный вкус которой маняще бодрил любого гуля не меньше, чем голодающую акулу. Сопернически покусывая друг друга за губы и кончики языков, двое исступлённо подливали масла в этот нескоро собиравшийся затухать огонь.       — П-пап… — мычанием вырвалось в какой-то момент из старшеклассницы, увлечённой страстным порывом.       — Не зови меня так, — оторвавшись, чуть не рассмеялся он, запыхавшийся.       Неловкое смущение на её лице в кои-то веки достигло пика. Она заметно поробела, натянула ткань футболки обратно на раненное плечо и малость отклеилась тазом от живота того, с кем делила постель.       — Извини, — Тоука кротко уткнулась лбом в место, где сходились ключицы Кена, чем наверняка вызвала у того не самое приятное дежавю.       — Мы окажемся лучше наших родителей, — говорил он, — потому что, в отличие от них, мы больше не одни в этом мире. У нас есть, что позаимствовать друг у друга, чтобы так просто не кончится, не умереть.       — Я скорбила бы о тебе не меньше, чем об утрате отца. И если б ты ушёл, напущено возненавидела бы тебя не меньше, чем брата. Я не буду больше заставлять тебя клясться, честно. Ждать, что ты во всём сумеешь их для меня заменить. Просто вознадеюсь, что ты действительно окажешься другим, что не за должное воспримешь слова…       — Тоука?..       — …Я печалилась, если бы ты погиб.       Вымазанные в крови, их уста встретились в последний раз, теперь осторожно и примирённо как никогда.       — Всё ещё, правда, сомневаюсь, что ты не могла сегодня обойтись без того, чтобы внезапно ошпарить меня в ванной…       — Извини, — повторила она, не гордясь таким опозданием. — За всё. Извини. Я стыжусь того, как безотчётно привыкла причинять тебе боль, и это первое, что я хочу в себе изменить. Я боюсь злоупотребить твоим терпением. Больше всего на свете.       Кен погладил её по голове, словно выметая оттуда надуманные тревоги, и усыпляюще поцеловал в макушку. Отныне уже не Морфей забирал её в свои объятья, а тот, с чьим появлением весь знакомый ей мир начал терять смысл.

***

      Чем-то завтрашнее утро казалось другим. Нет, оно и было другим. Кен очнулся посреди наползших друг на дружку футонов уже один, но был быстро успокоен хлопотливым шумом, донёсшимся с кухни. Он догадывался, что каждый новый день в его жизни отныне будет начинаться именно так.       На поделенной с гостиной кухне его, поднявшегося и умывшегося, повстречала чашка свежего молотого кофе и скромная улыбка той, что его приготовила. Кен принял безвредный для гуля напиток в свои ладони.       — Я уже давно не просыпался в доме, где можно пожелать доброго утра кому-то, кроме себя.       — Доброе, Кен, — Тоука словила себя на пристыженном осознании не сразу, — В смысле… в смысле, Канеки.       Саму себя не узнавшая в голосе, она спрятала взгляд за занавесью чёлки почти сразу же, однако успела ненароком подсмотреть, как преобразилось от радости его безобидное, осчастливленное этим случаем лицо. Пощадив Тоуку тем, что тут же перестал подавать виду, полугуль с благодарностью кивнул и сделал первый глоток. Это был первый глоток их новой жизни. Жизни без утаенных откровений.       — Так значит, вы помирились? — первым же делом наотрез выдала Хинами, как очутилась на пороге в районе полудня, под присмотром Нагачики.       — Можно и так сказать… — с неловкостью отворотились друг от друга молодые гули, потирая шеи; девочка любвеобильно раскинула руки и без лишних мыслей кинулась в их компанию третьей.       День за днём проводя в сожительстве, они правда чем-то начали напоминать крохотную однодетную семейку. О замене родных родителей сироты речи, конечно же, и не шло, но как любящие старшие брат с сестрой Кен и Тоука подходили ей как никто другой. Хотя временами по пути в ночной туалет Хинами могла услышать, как за дверью в комнату Тоуки её опекуны, очевидно, становились гораздо ближе. Главным, по крайней мере, оставалось то, что двое больше не держали от маленькой Фуегучи никаких секретов и без обиняков поделились с нею как всей непростой, сплотившей их историей, так и нездоровой, но возвышенной затеей продолжать питаться человеческой едой втайне от остального «Антейку». К слову, не так много суток спустя баристы вернулись домой с общей смены, чтобы обнаружить на придверном коврике два ящичка для бенто, нагромождённых один на другой.       — Ну и заморочится же она порой… — пробубнила Тоука и, не нащупав в джинсовой куртке ключей, просто постучалась с расчётом на отклик Хинами.       — Она ещё и записку, кажется, оставила, — присевший на корточки, Кен щурился на придавленную бумажку. — «Тебе и твоему… парню ~»? Постой-ка, ты что, заставила Йорико думать…       — Я же сразу предупредила, что мне придётся сочинить для неё правдоподобное объяснение! — оправдывалась она столь же раздражённо, сколь и смущённо. — А вообще, погоди секунду. Это ты после всего, что было, собираешься сказать мне, что что-то в этом объяснении тебя не устраивает?! — поднимаясь обратно, юноша отхватил задом нешуточного пинка; теперь уже прямой контакт её лоуфера с его телом не мог вызывать у последнего ничего, кроме неловкой улыбки.       — Я не это имел…       — Я правильно понимаю, что ты скорее уж будешь один дрыхнуть на футоне в коридоре, чем назовёшься мне парой, да? — руки, которые так много раз уже скрещивала из надменности, Тоука впервые скрестила насмешливо.       — Ну, было бы предусмотрительно с твоей стороны хотя бы держать меня в курсе того, что ты рассказываешь о нас другим людям! — не уступил он, еле сдерживая смех. Мгновением позже не удержалась и она, нарушив обиженный образ усмешкой. Невежливо безмятежным двухголосым хохотом наполнилась вся веранда.       Часть дилеммы в том и заключалась, что взаимоотношения между человекоядными сверстниками нельзя было описать каким-то однозначным определением. Впрочем, их самих, как видите, это ничуть не заботило, а даже наоборот в каком-то смысле расковывало. Оба прекрасно понимали, что им необязательно было как-то себя называть, дабы оставаться вместе: куда более невыразимые вещи, чем обычные чувства, сближали их друг с другом.       «Идиотка! Если б ты только не назвала его «папой» тогда, — всё об одном и том же убивалась редко остававшаяся наедине Тоука, заслоняя лик руками в сгибе локтей, — кто знает, как далеко всё могло бы зайти той ночью…»       Беспризорную кисть, что спускалась в её трусы, пока кончик языка с аппетитом обводил губы по контуру, ей было не остановить.       «Я осмелюсь попробовать тебя там ещё раз, Кен, с дня на́ день вот уже, совсем скоро. Я буду нетороплива и аккуратна в этот раз, обещаю. Мой рот загладит все былые провинности, добившись в твоём взгляде искромётного восторга. А за каждое причинённое неудобство и проступок, надеюсь, папочка будет откусывать мне хотя бы по фаланге от каждого пальца… — сдавив зубами ноготь мизинца, она полусонно опомнилась: — Вот чёрт, я же опять его так назвала…»       На работе в кофейне всё тоже так или иначе возвращалось на круги своя. Лицо и тело Кена снова заструились бодростью, как раз совсем незадолго до того, как её отсутствие смогло бы серьёзно озаботить менеджера Ёсимуру или Йомо. Совместные с Киришимой смены уже не отдавали былыми тревогами, потенциальные волнения растворялись в рабочей суете быстрее, чем успевали себя воплощать. В кои-то веки «Антейку» предстало, на его взгляд, достаточно мирным, безопасным и стабильным, чтобы заслуженно соответствовать своему названию . И всё же каким-то вещам, как подумалось Тоуке в один из этих спокойных дней, измениться не суждено было никогда.       — Опять ты лапку себе обжёг… — негодующе подметила она, подойдя к стойке, которую протирал её коллега по другую сторону.       — Что ты сказала? — отвлёкся он на миг.       — Я говорю, руку ты себе как обычно кипятком обжёг, дурачок!       — Нет, сначала же ты, кажется, назвала её…       — Захлопнись! Иди вообще лучше… проверь вон, как там чудак этот... Банджо, что ли?.. на втором этаже поживает. Я не знаю, воды ему, что ли, предложи, чтобы меньше кулаками размахивал…       Как и всякий раз, в продолжение подобного не сказать чтобы редкого происшествия бариста собирался преследовать розовощёкую девушку-гуля вызывающей ухмылкой до самого окончания рабочего дня. Вот только лишь именно этому дню, поначалу ничем не предвещавшему беды, уже, наверное, не суждено было закончиться так же, как всем предыдущим. Стоило Канеки удалиться наверх, как с бесснежной зимней улицы в зал под приветственный звон колокольчиков заглянул осанистый мужчина средних лет в ярком, изысканном макияже. Прозрачная дверь за ним уже почти закрылась, но в последний момент в промежутке между ней и косяком втиснулась крупноразмерная туфля. Внушительная и широкая в плечах фигура ступила на порог следом, тряхнув туго сидевший на себе белый фрак.       Ямори пристально осмотрел заведение и втянул в глубокие ноздри его кофейное благовоние, среди которого едва далось пробиться аромату, что уже сейчас искусил его маниакальное любопытство куда пуще прочих.