Бертон-Констебл

И, пожалуй, главное, что мне нравится в Натане, кроме имени конечно, — ради меня он бросил католичество. Помню тот вечер, будто он вчера был: вот Натан курит у окна, вот Натан опрокидывает в себя полстакана виски, вот Натан хватает меня за плечи. За что дальше хватал меня Натан, я рассказывать не буду, простите, на мой взгляд, все очевидно. После своего грехопадения, весьма впечатляющего, Натан уснул. Я ждала душевных метаний, возможно, слез или хотя бы сухих рыданий, но Натан просто повернулся на спину, сжал мои пальцы в своей ручище и закрыл глаза. А я пялилась в темноту спальни и чувствовала себя немного обманутой. Покрутила хвостом, пару раз посмеялась в стратегически важных местах, и неприступный бастион католичества пал, а перед падением еще и повыбирал, какой грех приятней — пьянство или прелюбодейство. Что ж, учитывая, что после того дня Натан не пил и не курил, прелюбодейство с Ионой — иронично в рамках христианской конфессии — находится в основе его греховной пирамиды Маслоу. Да, признаюсь, сперва я планировала стянуть Натана с пути праведного исключительно в корыстных целях. Но. Всегда есть проклятущее «но»! Вот он сидит и сжимает руль, а утром он сжимал меня, и я морщу лоб, хотя и не хочу. Жан закашлялся, сбил меня и с мысли, и с настроения. Я поправляю сползшую на затылок косынку и оборачиваюсь: — Там ведь не будет проблем? Жан развалился на заднем сидении кабриолета, как на троне, не хватает только скунского камня под кожаной обивкой. В самом деле, не для того мы с Натаном надрывались, зарабатывая на несчастный Bentley Continental с твидовой крышей, чтобы в нем вольготно сидели и подкручивали усишки французские засранцы. — Какие уж тут проблемы, ma chérie, все схвачено. Ma chérie. Ma chérie — это кто-то семнадцатилетний в отрезном платье. Кто-то совершенно на меня непохожий. Я отворачиваюсь и бросаю взгляд вправо — у межевой границы, под высоким небом Холдернесских пустошей, стоит раскидистый дуб, появившийся здесь неведомо откуда и отказывающий уходить в небытие последние лет сто пятьдесят. На одной из артритных ветвей покачиваются елочными игрушками тела с мешками на головах. И одно из них показывает мне… Ну и публика! — Я очень хочу новое кресло. — Не знаю, к чему это говорю, но говорю и говорю Натану, на мнение Жана по поводу новых кресел — по всем поводам — мне плевать. Натан кивает с подкупающим энтузиазмом, будто ему и правда интересно. Сегодня надел пиджак натурального льна, так выгодно оттеняет пшеничные волосы, что тяжело отвести взгляд. — Такое, знаешь, чтобы чинц и колибри. Деревянные подлокотники. Изящные линии. Поставили бы у ломберного столика. Представляешь, я, ломберный столик, лампа с атласным абажуром и бомбошками… Натан чуть оборачивается. Интересно, он воспринимает мое стрекотание как что? Неизбежное зло, навроде гудения газонокосилки у соседа на лужайке? Как наказание за отступничество? Не знаю, но Натан отчего-то улыбается и снова отворачивается к дороге. Она настолько однообразна — йоркширские всхолмия, — что я прикрываю глаза, погружаясь в мечты. О кресле. В отличие от Натана я существо примитивное, жаждущее обладать и потреблять, и муки совести мне совершенно не свойственны.

***

Я выпархиваю из кабриолета чинцовой колибри. Развязываю узел серебряного платка Mulberry с древесным принтом, встряхиваю, чтобы все жаждущие, влипшие в окна уверились: мы совершенно не нуждаемся в деньгах, а гигантский гонорар — лишь мелочь на шпильки для взбалмошной Ионы. На мне такое узкое чёрное платье-футляр, что по ступеням лестниц Бертон-Констебл придется подниматься боком. Чувствую взгляд Натана, далёкий от католических канонов, как мы — от Лондона. А будь он баптистом, кстати, не было бы драмы. Да, не будь Натан Натаном, а я собой — и не посмотрели бы друг на друга, уверена, так разве что спиддейтинг и много-много неловко подавленных зевков. Баптист и безработная — звучит пресно, как корж без пропитки, и никогда не сравнится с отрекшимся католическим священником и сумасшедшим медиумом. Бертон-Констебл разочаровывает меня. Нет, не так. Он прекрасен, его елизаветинский фасад красного кирпича элегантен, высокие окна с белыми шпросами и шахматная окантовка углов смягчают строгость линий, как и окна-фонари, увенчанные куполами-луковками. Все же не зря именно к Бертон-Констеблу ведет Хамберский мост, каприз эпохи Гарольда Вилсона, ведь именно такой дом жаждешь увидеть в конце пути как вознаграждение за потраченные силы. Но Бертон-Констебл, к несчастью, совершенно точно не тот дом, не дом, который я ищу по всей Англии с упорством, мне совершенно не свойственным. Дом из сна, вырастающий из туманной заводи, черными, продымленными стенами. Бертон-Констебл и через века остался сдержанно-радостным, сдержанно-ожидающим, отражением десятка Чичестер-Констеблов, стаскивающих в него все красивое, как сороки стаскивают блестяшки в гнездо. Парадная дверь открывается, и ко мне спешит мальчик лет шестидесяти с седым венчиком волос. — Приветствуем вас в Бертон-Констебл! Леди Чичестер! Ожидает вас! Мисс Амброуз! — Каждое слово — восклицание, я заражаюсь нетерпением мальчика-старика и почти бегу на шпильках следом за ним. Натан остаётся в машине слушать свою ужасную музыку. Akercocke. Если я правильно понимаю, это блэк-дэт-метал, и когда Натан включил мне в первый раз одну из песенок, я едва сдержалась, чтобы не заорать от удивления. Встречаются в жизни мужчины, которых хочется привязать к опорной балке дома, и отпускать их на волю из-за отсутствия музыкально слуха, как минимум, глупо. Очень скоро меня ждёт самая неприятная часть работы — беседа с нанимателем. Впрочем, она получается у меня едва ли не лучше всего. Мы бежим, сломя голову, сквозь большой зал с одним из самых великолепных потолков в якобитском стиле, что я видела, в центре его — огромная лампа-фонарь из стекла с игриво блестящими фацетами и лёгким металлом завитушек. Я слежу за преломлением света, пока не спотыкаюсь, что на шпильках чревато переломом всей меня. У камина не выдерживаю — останавливаюсь. Белый, чудесно элегантный из-за колонн по бокам портала. Я узнаю бюст Марка Аврелия с овечьими кудрями, стоит на левой стороне каминной полки, а вот женщина справа остаётся без имени. Над камином — резьба из дубовых ветвей и гирлянды из лавровых листьев сливаются в звезду ордена Подвязки. Все вместе они рама для гербового щита семьи. Щит пестрый — мелкие кресты, ещё более мелкие львы, бело-сине-желтая мешанина. Дворецкий тактично кашляет, и мы бежим дальше, через Длинную галерею, как он вскользь ее называет. Тут много золота — на стульях, на столах-сфинксах, — тяжёлый дубовый шкаф и напольные китайские вазы. Проходим мимо зеркала, увитого все тем же золотом, и я вижу в нем женщину, снова без имени, которой нет в комнате. Женщина размыта и, мне кажется, слегка хмурится, очевидно, не понимая, кто я и что здесь забыла. Я ей киваю, она кивает в ответ, и мы разделяемся вновь, слегка озадаченные друг другом. Кто она? Понятия не имею. Кто-то. Но дом весьма приветлив, и это главное, Жан не обманул. Моё появление предваряет звон посеребренного колокольчика, хотелось бы сравнить звон со смехом, но больше похоже на кашель. Леди Арабелла, естественно, не встает, а я, естественно, не изображаю никаких реверансов — пусть на леди Арабелле и навешаны карбункулы с кулак, но то кулак младенца. Я сохраняю трагическое выражение лица. Всем нравится трагическое выражение лица, все думают, что если мои брови чуть приподняты — значит, я полна сочувствия к чужим проблемам. Вот уж дудки. Леди Арабелле около шестидесяти, и она крайне обеспокоена. Как я понимаю, что она обеспокоена? Кашемировый свитер от Chanel надет наизнанку, я вижу предательский ярлычок прямо под ее подбородком-клинышком. Судя по тому, что никто не поспешил указать леди Арабелле на промашку со свитером — уважения горничных она не заслужила. Но это на самом деле мелочи; когда сидишь в комнате с обоями, расписанными вручную, можно обойтись и без уважения людей, выносящих мусор. Тем более с потолка свисает ещё один светильник-фонарь, на этот раз с цветным стеклом, а цепь его держит в пасти мифически-конкретный чешуйчатокрылый золотой дракон. — Вы прибыли, дорогая! — Леди Арабелла делает очень странный жест рукой, будто не может решить, то ли потрогать лоб, то ли подхватить чашку чая. Сервировано великолепно, но в самом деле — покупные макарон? Куда катится современная аристократия. — Наша жизнь превратилась в кошмар! На фоне серебряных звёзд потолка любой кошмар выглядит волшебной сказкой, хочу возразить я, но не возражаю, потому что все еще планирую получить гонорар. Меня принимают в будуаре, это хороший знак, это создает необходимую интимность между заказчиком и исполнителем, но вот Жан, стоящий около дракона оконного проема, — плохой знак, знак того, что мне вот-вот начнут трепать нервы. Жан дико выпучивает глаза. Я едва заметно дергаю головой. Уйди с глаз моих. Жан пускает изо рта пену. Ну что за идиот. Жаль, что Натан остался в машине, Натан всегда производит правильное впечатление. Правильное впечатление от Натана для женщин — вцепиться и не отпускать, правильное впечатление от Натана для мужчин — ощущать себя убогим. Натан — универсальное оружие, которое я оберегаю так же истово, как леди Арабелла золотых драконов. А может, и более. Натану к кофе официантки всегда кладут дополнительную печенку. Я съедаю ее под взгляды, полные ненависти. Правильно, завидуйте: у меня отличный метаболизм и сказочной красоты святой отец, который больше не святой и пока еще не отец. Я обскакала Бога, и официантки из кафе в якобы французском стиле уж точно мне не ровня. — Мне очень жаль, что так произошло. Не могли вы описать подробнее, что вас беспокоит, — Жан продолжает изображать блюющего демона. Нет, ну в самом деле, чего он добивается?! — Я закрою глаза и постараюсь настроиться на тонкие эманации дома. Ни на какие тонкие эманации я настраиваться, естественно, не хочу, я просто не хочу больше смотреть на пантомиму Жана, бездарность исполнения нисколько не уменьшает степень ее отвратительности. — Ох, дорогая, летающие ножи — это меньшее из зол! Прислуга постоянно слышит шепот, и еще, вы не поверите, надеюсь, вы не будете считать меня чересчур… «У нее ножи серебряные столовые! Золотые статуэтки! Надо упереть хоть что-то! А лучше все сразу! В Длинной гостиной висит портрет какого-то деда кисти Гейрертса! Давай упрем хоть его!» — Жан — жулик самого мелкого калибра, лишенный стратегического мышления напрочь, и если бы не польза для дела, он был бы уже выдворен в свою драгоценную Францию, наглый бездарный врунишка. Провел полжизни в тюрьмах, и теперь пытается меня туда упрятать. «Сгинь, дурак!» Сквозь плотно сжатые зубы я выдыхаю ярость и воздух. — И пирог полетел прямо в стену! Что такое, дорогая? Вы что-то чувствуете? — Леди Арабелла журчит ручейком, не прерываясь даже отпить чая. — Сильную отрицательную энергию. Думаю, дом заражен. — В разговоре с клиентами главное не уточнять детали. Чем заражен дом? Энергией? Термитами? Черной плесенью? Привидениями? Пусть додумывают сами. На самом деле дом воистину прекрасен, светел, богат, и я разделяю зависть Жана, но знать леди Арабелле об этих нюансах не полагается. Люди без тревоги не склонны оставлять щедрые чаевые. — О боже! — Нога закидывается на ногу энергично, твидовая юбка одергивается с воодушевлением. Похоже, в жизни леди Арабеллы не так уж много событий, если явление в будуаре дамочки с сомнительной репутацией вызывает такое оживление. Теперь мне совершенно понятно, как именно она решилась на звонок, — ей скучно, летающие пироги в мире под лестницей ее не заботят, но служат прекрасным поводом для ахов.

***

На чердаке пыльно, и первое, что я вижу, — прекрасное, великолепное и явно никому не нужное кресло, оббитое желтым чинцем. Я усаживаюсь на него, как на трон, стоит только мальчику-дедушке отбыть вниз по крутой лестнице. Никто из хозяев и им прислуживающих присутствовать на ритуале изгнания таинственного «нечта» не возжелал. Оно и к лучшему, можно не рисовать белиберду на полу, попутно пачкая юбку и ставя затяжки на колготках. Я сижу на великолепном чинце, поглаживаю лакированные подлокотники и представляю, как прекрасно бы смотрелось кресло в моей гостиной. И как в нем прекрасно бы смотрелся Натан. Потом. Фантазии потом. Я открываю клатч, достаю серебряный портсигар с чужой монограммой. К счастью, бывший владелец мертв, и каждый раз, когда распахиваю изящную крышку, удовлетворение накрывает меня с головой. Мертв. Мертв. Мертв. Троекратное мертв вместо троекратного ура — вот стиль Ионы Амброуз, безвестной дочери известного отца. Стоит открыть портсигар, как из него выплывает отвратительный сухой запах, как же я его ненавижу! Но рецепт сигарет фирменный, и как бы ни пыталась сгладить резкие нотки шалфея, получается еще гаже, пару раз мне даже пришлось наведаться в ванну по срочным делам. — Маргарет, дорогуша, или вы сами выходите, — я смотрю в дыру-нору между пошарпанными широкими багетами и старым пианино с расслоившимся черным шпоном и мимоходом сочувствую людям, что его сюда затаскивали, — или мне придется пойти на крайние меры. Крайние меры — закурить. Иногда все же не договаривать — лучшая стратегия. На чердаке… хотя язык не поворачивается назвать это великолепное помещение чердаком. Чердак — это нечто маленькое и убогое, чердак Бертон-Констебля — произведение искусства за авторством минимум шести поколений. Кроме ободранных багетов, пианино и кресла я примечаю очаровательную лошадь-качалку с хвостом, уверена, из настоящего конского волоса, прекрасную, чуть поблекшую ширму с павлинами и ужасно древний на вид конусовидный кратер. Пока я восторгаюсь, пальцы махрят сигарету — замена пистолета в моем ремесле, только с одним значительным дефектом: сигаретой быстро не застрелишься. Из-за пианино выплывает мутный силуэт, в полом нутре которого пыль сверкает диоровской пудрой. Я выразительно приподнимаю брови. Тут же рядом появляется Жан, смертельно обиженный. Про Маргарет разведал он, и, очевидно, подумал, что я в качестве благодарности разрешу спланировать ограбление во французском стиле, только у нас вот под рукой — какая жалость — нет призрака красотки Одри. Жан зарвался. И зажрался. Говорят, горбатого могила исправит, так вот, могу заявить со всей ответственностью — нет, не исправит. Маргарет низенькая, сгорбленная, седая, она напоминает устаревшую модель леди Арабеллы, которая сейчас в игривом нетерпении протирает обивку дивана этажом ниже. Но выражение отвращение на лице призрачной Маргарет даст фору трем Арабеллам. Маргарет смеривает взглядом сперва Жана, потом меня и наконец замечает в моей руке сигарету, воняющую летним лугом и черт знает, чем еще. Неприятное открытие несколько разглаживает ее старческие брыли. Кстати, в Длинной галерее на самом видном месте висит ее портрет, и художник совершенно точно Маргарет польстил. — Вызвала все же доченька! А ты и явилась! Греховница! Дискутировать с Маргарет бессмысленно, выяснять, с чего это вдруг я греховница, тоже — со всего, лицо у меня такое. Не лицо, а олицетворение порока, поэтому я ограничиваюсь легким пожатием плеч. Жан довольно похихикивает. — Если вы не хотели меня видеть, Маргарет, не стоило кидаться ножами в слуг. — Они были плохо начищены, — Маргарет поджимает бесплотные губы — впрочем, судя по портрету, они и при жизни были не так чтобы розовый бутон. — Слуги? — Ножи, дура! Я наигранно хохочу. Сама дура. Открываю и закрываю портсигар с громким раздражающим щелканьем. — А пирог? — Моя доченька выбрала отвратительную кухарку! Это не ореховый пирог, это позор! — Маргарет, вы умерли, следовало бы хоть немного напрячься и перестать быть старой сукой. — Это мой дом! — Уже нет. Теперь это дом леди Арабеллы. Уверена, когда она узнает, что мне пришлось изгонять ее дражайшую маменьку, накинет сверху минимум фунтов сто. Маргарет надувается лицом и странным образом начинает напоминать мне пипу суринамскую, отвратительную жабу, с которой я встретилась лет сто назад в зоологическом музее, что на Университетской улице в Лондоне. Хотя с чего бы такие параллели: пипа была чёрная, как земля, и плоская, как горизонт, иссохшая десятилетия назад. Но даже после смерти она порождала из пузырей на спине отвратительных жабят, таких же черных, высохших и мертвых. Может, Натан видит во мне нечто такое? И потому падение столпа веры не разлилось вибрацией по земле? Сухая смоковница? Он хочет меня возродить, обернуть падение спасением? Впрочем, пока выходит спасение все больше в горизонтальной плоскости… и, возвращаясь к нашим жабам: ни та, ни другая не могут причинить мне вреда, одна была, есть и будет экспонатом за стеклом, а вторая, хоть и стоит прямо передо мной, представляет из себя лишь призрак, связанный с памятью дома. Бесполезная субстанция. Но даже на такую субстанцию у меня есть планы, потому что я женщина корыстная. Я достаю из клатча зажигалку — работает идеально, она патрон, а я никак не могу позволить себе стрелять холостыми, прокручивая бесполезное, стершееся колёсико дешевки с заправки снова и снова. — У меня, Маргарет, есть к вам предложение. Маргарет кидает свои бесполезные бестелесные кости чуть ближе, напряжённо в меня всматривается. Готова на все, лишь бы не расставаться с домом, — читается в ее желтизне, сухой и едкой, как желтизна листа у растения с больными корнями. — Слушаю. — Вы не шалите, — нажимаю на кнопку, и синий газовый огонёк взмывает вверх. Маргарет дергается, расплывается краями. То-то же. — Я делаю вид, что вас изгоняю. — Прекрасно, так и сделай. Конечно, моя дочь без меня… Я не даю ей договорить. Удивительно, даже после смерти подобные Маргарет считают, что кто-то будет гнуть спину в надежде на их расположение. У Маргарет формально даже нет титула, «вдовствующая графиня» не передается посмертно, насколько мне известно. — Мой дорогой друг, — он же прекрасный Натан, человек-клад, человек-оркестр, — выяснил интересную подробность. У вас в семье была сапфировая брошь, которая куда-то таинственным образом испарилась во время второй мировой. Не знаете, где она может быть? — Натан проторчал в библиотеках и архивах пропасть времени, уходя из дома засветло и возвращаясь лишь к позднему ужину, я даже умудрилась взревновать моего дорогого Натана к чертовой броши, но сейчас, видя, как вытягивается лицо призрачной Маргарет, понимаю — все было не зря. Да, ради талантов Натана стоило взорвать Ватикан. — Грязная мелкая тварь! — Маргарет кричит, теряя остатки былого лоска, у нее с лица кожа сходит, обнажая блестящую плоть. — Катись к собакам! Я ни словечка не скажу! Мы, Ко… — Как грубо, ну тогда всего хорошего, — зажимаю в своих тщательно накрашенных алым губах сигарету, с трудом сдерживая тошноту от шалфея, и снова нажимаю кнопку зажигалки. — Ладно! Стой! Клянись! Чести у тебя нет, клянись детьми! Ах, глупая Маргарет, ты же не в курсе, что я та ещё сухая смоковница? Врачи правда говорят, это скорее психологическое, чем физиологическое, но такой вердикт беспокоит меня ничуть не меньше. Я считаю, Натан имеет право получить что-то взамен католицизма, прихода и славной сутаны с белым воротником. — Клянусь, торжественно клянусь, — я мерзко улыбаюсь, не вынимая сигарету изо рта. Учитывая, что пару минут назад сравнивала её с пистолетом, получается символично. Маргарет становится красной, как свёкла, по краям мерцает, посыпает сухим огнём на пол. — Если вы планируете кинуть в меня пианино, не выйдет, не переоценивайте свой масштаб личности. Ножи да, пирог — вероятно, пианино — никогда. Я тактично не упоминаю, что и у меня есть пара очень неприятных фокусов, припасенных в рукаве специально для разгневанных привидений. Вонючая шалфейная сигарета лишь один из, очевидно, ведь я до сих пор жива. К великому огорчению целого сонма ныне уже упокоенных душ. — Ну, Маргарет? Я не собираюсь сидеть тут весь день. — В конюшне, в самом дальнем деннике, в стене есть тайник. Надеюсь, его уже нашёл конюх, копающийся в дерьме! И тебе, мерзкая отродье, он не достанется! Даже дочери, дуре, не сказала, боялась, что эта мотовка… — Избавьте меня от ненужных подробностей, — стряхиваю невидимую соринку с юбки и кривлюсь. Нет, все же меня ждут ранние морщины, уже чувствую, как они проступают на лице, а чек от косметолога дополняется нулями. — Сгиньте с глаз моих, пока я не передумала. — Ты же! Ты же! Я же. Я же. Ужасная женщина. Ужасная женщина щелкает пальцами, и Маргарет сдувает звенящим призрачным сквознячком. Понятия не имею, кстати, что он из себя представляет: с возрастом научилась воспринимать некоторые свои умения как факт. Кто-то умеет шевелить ушами, у кого-то пальцы сгибаются по первой фаланге, а я умею вызывать сквозняк. Да. Незрелищно. Зато прибыльно. Так как Маргарет нас принудительно покидает, я вкладываю сигарету обратно в портсигар. — Ну что, поработаем или дальше будем губы дуть, а, Жан? Жан шевелит усами и становится похожим на возмущенного жука. Я ещё в детстве обдирала таких с дубов и сажала в спичечный коробок. — Хорошо, но ты тупа как пробка, Иона, можно… — Ты правда не понимаешь разницы между кражей и шантажом? Не расстраивай меня, дружок. Лучше жахни пианино. Только смотри, не попорть ничего. Жан приступает к жаханью пианино совершенно без воодушевления, мне даже хочется прикурить сигарету, чтобы несколько его замотивировать, читай, запугать. А что поделать, иногда приходится быть жестокой, Жан совершенно не приспособлен даже к простому труду. Зато приспособлен к интригам. Если верить порядком заплесневевшим сплетням, он сперва послал маркизе де Помпадур некий порошок, безвредный, естественно, а потом сам же спас её от этого порошка, окрестив тот ядом. Элегантно? Возможно. Находчиво? Может быть. Но так недальновидно: маркиза выяснила, кто отправитель, и оставшееся жизненное время Жан промотал во французских тюрьмах на спа-процедурах. Впрочем, ладно, это дела давно минувших дней, вот Жан приступает к делу: пыжится, даже усы, кажется, распрямляются параллельно полу… Пианино грохает об пол, выбивая из междудосочья сор и мышиный помет прошлых веков. — Давай ещё, за такое нам разве что воды нальют. Должен быть гам, тарарам и инфернальные вопли. А под конец я обычно кричу что-то на латыни, и шум мгновенно стихает. Что кричу, кстати, я понятия не имею, но звучит угрожающе. Жан машет руками навроде… Рябь перед глазами. Чёрные точки скользят, скользят. Точек так много, почти слепну. — Жан… Пианино подпрыгивает, ощущаю вибрацию. Я ничего не слышу, глохну. Это не пианино. Вцепляюсь пальцами в подлокотники: — Жан, хватит! — Ma chérie, да я же… Прозреваю на миг. Жан голубой, он растерян. Вокруг воздух заворачивается. Это не Жан. Заворачивается в воронку, подхватывает в себя багеты, мимо моей головы проносится лошадка, кресло вибрирует. Жан пропадает, я снова почти слепну. Черные точки. — Жан, вернись немедленно! Он клялся, что тут только Маргарет! Я чувствовала, что тут только Маргарет! Тут никого не было! Я пытаюсь открыть клатч, но его нет, ощупываю собственные острые колени, смаргиваю, продираюсь изо всех сил сквозь чёрное. Упал на пол. Хочу наклониться, поднять, в ушах визжит, не кровь, в таких случаях у всех отчего-то кровь визжит, но это воздух вокруг меня закручивается. Пока я в глазе бури… Но… Тянусь за уползающим клатчем, падаю с кресла, ухватываю металлический уголок самыми кончиками ногтей. Воронка обретает четкое тело, воздух такой плотный и пыльный, что он становится виден. Дом трещит. Стекло звенит. Где-то кричат. Лошадь скачет по кругу как сумасшедшая. Не получается открыть замок клатча, я слишком медленно открываю замок клатча… Что-то — кресло! — бьёт в спину с такой силой, что боль раскрывается устрицей, я снова слепну и влетаю в пыльный смерч, ударяюсь плечом о лошадь, обхватываю её за матерчатую шею. Лошадь очень любил маленький мальчик, мальчик еще жив, была другая настоящая лошадь, и он сохранил ее хвост — зачем мне все это знать прямо сейчас?! Я слишком тяжёлая для карусели, я падаю, пол бьёт в спину. Это дом вступился за Маргарет?! Нет, это другое, это аномалия?! И Жан меня бросил! Бросил! Гадкий французский…! Я наконец откидываю верх клатча, но его рвёт из рук, вцепляюсь в него так, что ломаю ногти, пальцы немеют. Вижу — в меня летят заостренные обломки багета. Деревянные копья. Чувствую под подушечками пальцев кожаную поверхность клатча и думаю — вот. Я сейчас умру. Я сейчас умру и вместо всего, вместо всей жизни, думаю о Натане Прайсе и о том, что не успела ему сказать. Забрало падает прямо передо мной. Только это не забрало, это щит, мать его, настоящий металлический щит, который падает передо мной, врубаясь в дерево так, что щепа летит. И тут же оглушительное полокастрюльное «бум!». Обломок багета, летящий мне прямо в голову, влетает в щит. Не может быть, я оживила доспехи?! Конечно, нет. Натан Прайс подминает меня под себя, укрывая от обломков. Пока в остолбенении пытаюсь понять, откуда Натан взялся на чердаке, в щит что-то бьётся с такой силой, что тот трясется. Быть специалистом в своем деле равно равно сохранять присутствие духа в любой ситуации. Мое спокойствие — Натан Прайс, стоило увидеть его в аналое, как сразу поняла — он тот самый. Мой камень. Камни ведь бывают разными: одни привязываются к щиколоткам утопленника веревками, чтобы не всплыл, а другие не дают воздушному змею потеряться в небе. Пока со мной Натан Прайс, я спокойна. Возможно, кто-то назовет это любовью с первого взгляда, но я не кто-то, я боюсь сильных чувств, поэтому кладу руку на плечо Натана, дрожащего от напряжения, и распрямляюсь в полный рост. Ветер вцепляется в лицо, царапает кожу мелким озлобленным сором. Мой указующий перст направлен в потолок, Натан обхватывает рукой мои бедра, чтобы змей не взмыл в воздух. Я понятия не имею, как это работает. Как я работаю. Но я уверена — намолены не только церкви и соборы, дома тоже намолены, и мой указующий перст упирается прямо в метафизический глаз Бертон-Констебля. Когда не знаешь, что кричать, кричи чужие лозунги: — Протяни руку помощи на земле! Слова теряются в вихре, заталкиваются обратно в глотку, волосы змеями вьются, в ушах свист, и пару ужасных секунд ничего не происходит. Вихрь втягивает все новое — улетает ширма, древний кратер шатается, Дионис на нем приходит в ужас и, кажется, вот-вот сбежит. Сундуки распахивают крышки, из их чрева вылетают кружева позапрошлых веков. Дом выдыхает. Встряхивается скрипучим полом, как пес после дождя. И, наконец, с потолка падает со звонким чмак стоногое, жирное и рассерженное. Черная рахитная голова на ножках — глаз нет, но сразу ясно, где именно они должны быть, там чернота непроницаема, там чернота — материя. Стоногое разбухает, все больше, больше, нога-щупальце выхватывает пианино, ставит-жахает его на место. Оно выдирает из пылевого смерча мебель, предметы, но сам смерч не прекращается, и я совсем не знаю, как стоногому помочь, я не понимаю даже, что вижу: чудовище или просто чудовищно старое порождение дома? Оно открывает условный рот и всасывает в себя пыль, вихрь спадает, но рука Натана так и обхватает мои бедра, а я как сжимала его плечо изо всех, так и сжимаю. У меня на голове гнездо, я вся в грязи, но беспокоит меня только оно. Захочет ли оно поглотить и нас? Осьминог смотрит на меня и вдруг складывается ловчее, чем лист бумаги опытными руками в фигурку оригами. Теперь в центре чердака стоит смутная фигура с тросточкой и в цилиндре. Основатель? Душа? Это что?! Основатель — пусть будет он — вглядывается в меня чернотой, вздрагивает, как от сильного холода, и наконец приподнимает в приветствии котелок. Вот это манеры, Маргарет бы поучиться. — Спасибо, сэр, мне жаль, что так вышло. Основатель взмахивает тросточкой, удивительная, шокирующая благосклонность к нарушителям, учитывая его астральный облик… Или не астральный, не будем забывать, что теоретик из меня никакой, тем более теории-то никакой и нет! «Начертите символ и изгоните духа» — ерунда. Я практик, который постоянно влипает в непонятно кем или чем оставленное дерьмо. Основатель растворяется, и мы остаемся одни на большом-большом чердаке. Удивительно, но основатель еще и прибрался, расставил щупальцами все по местам, только пол пострадал: изуродован глубокими кровоточащими деревянным запахом ранами. Я выдыхаю. Все. Чтобы это ни было, оно иссякло. Не знаю, я это вызвала или… В любом случае, нам повезло: Бертон-Констебл — дом благосклонный, взмах тросточкой — он же про это? Мол, ничего, бывает? Я правильно понимаю?.. Помню фильм «Феномен» с Траволтой. Главный герой тоже двигал предметы, но там причина оказалась в опухоли мозга. У меня нет опухоли, я лежала в клокочуще-стрекочущем коконе аппарата МРТ, который поведал, что мой мозг пуст, и если и есть там что-то, то зовут это что-то Натан Прайс. У пианино вдруг проявляется Жан, и это просто сказочное везение, что он уже мертв: — Ты в следующий раз, когда вот так свалишь, не появляйся! — J'ai pas filé, juste demandé un coup de main à ton cher pote Nathan. Mais sérieux, il pige que dalle, ce gars-là! Жан отчего-то уверен — все, кто с ним общается, — я, — должны понимать французские напевы, ну в самом деле! Пока я ору, Натан копошится внизу, не вставая с колен, и по итогу его пиджак почему-то оказывается завязанным на моей талии. — Натан! Можно не мешать! Я возмущаюсь! — Твоя корма, ma chérie, просто великолепна! Значит, юбка все же порвалась! Вот это денек! Сплошные убытки. Я, наконец, отцепляюсь от плеча Натана и чуть поглаживаю его спину. Так вспотел, что рубашка липнет к телу. Другого было бы противно гладить, но это же Натан. У него волосы всклокочены, а губа разбита. У меня ноет спина после удара кресла и отчего-то голова, видимо, в суматохе все же пропустила контрольный в висок. — Заберем лошадку, хорошо? — Ты же хотела кресло, ma chérie?! — Жан обожает лезть в чужие разговоры. — Кресло меня предало, но ты это пропустил. И если бы не Натан, то бы все кончилось плохо. Спасибо, дорогой, — я снова смотрю вниз и улыбаюсь. Потом я правда вспоминаю, что нам предстоит еще якобы выгнать злого духа из конюшни и болезненно морщусь. Этот день никогда не кончится. Так что все же за смерч? Отмахнуться? Постараться выяснить? А где?.. Кого спросить? Я смотрю на то, как Натан поднимает за полозья лошадь и тащит ее к выходу. Он мои просьбы в отличие от некоторых всегда исполняет безукоризненно…

***

Внизу, у черной лестницы, уже скачет леди Арабелла. Этикетка Chanel на месте, может, это модные тенденции, о которых я не знаю?.. Дом терпеливо молчит, видимо, прикидывая, какая еще свистопляска может случиться и какие вооруженные части бросать на помощь в следующий раз. Ну, я надеюсь, что он так думает. По крайней мере женщина, которой нет в комнате, улыбается мне из зеркала. — Ах, дорогая, какой шум! А лошадь вы куда… — Лошадь проклята. Мы вынуждены ее забрать. Натан улыбается уголком рта. Он-то понимает, что лошадь — компенсация за порванную юбку. Ну и вообще, если подумать, какая разница, на чем сидеть, — на лошади или в кресле?! Куплю деревянный меч, и будем вечерами играть в ковбоев, почему бы и нет, я взрослая женщина-медиум, я сама выбираю, что проклято в чужом доме, а что нет. Хотя нет, погоди, у ковбоев ведь не мечи… Револьверы! Что ж, в таком случае я куплю револьвер.