Каупхаус

Воздух от дождя обретает фактуру, становится шелковым. Я смотрю в шелк через лобовое стекло, по нему с бешеной скоростью скользят, не справляясь, дворники. Где мы едем? Понятия не имею. Капли дождя стучат по сложенной крыше Bentlеy нервно-приглушенно, со сдержанной истерикой. Жан исчез с полчаса назад, не иначе как отправился по важным делам: подглядывать за фрейлинами королевы в Букингемском дворце. Нет, навряд ли, его бы вышвырнули из дворца местные, пусть и такие же бесплотные, но обладающие жестким характером. Скорее уж наш Жан обивает пороги придорожных заправок: вместо фрейлин — официантки, вместо будуаров — служебный туалет. — Я смотрел «Сверхъестественное», — Натан подаёт голос так внезапно, что я вздрагиваю и роняю клатч под ноги. Отделанный металлом угол больно стукает по щиколотке. — Как мало я о вас знаю, мужчина. — Натан и «Сверхъестественное» — как я, уплетающая тосты с Мармэйтом, — нечто невообразимое. — И кто тебе больше понравился, Дин или Сэм? Да, я тоже смотрела «Сверхъестественное» одним тоскливым осенним вечерком, а следующим тоскливым вечерком краем глаза почитала нечто про запретную любовь Дина с Кастиилом на сайте одержимых страстями. Любовь их была тяжела, импульсивна, полна надрыва, а некоторые сюжетные ходы подозрительно напоминали «Поющих в терновнике». Как и моя собственная жизнь, что удивительно. Автор создал универсальный код? Есть мономиф Кэмпелла, а есть монороман Маккалоу. — Никто, — в голосе Натана проскакивает насмешливая низкая нота, услышав которую в первый раз, я мгновенно поняла: он мой. — В одной из серий были вендиго. Я не знаю, кто это, единственное, что помню из сериала — Дину к лицу кожаные куртки и «импала». Грешна. Хотя нет, помню еще книгу с подробными разъяснениями по каждому мистико-монструозному случаю. Отдала бы за такую Жана и свой доставшийся в наследство от матери кулинарный талмуд — новенький, ни разу не пользованный. — Это кто? — Люди, которые попробовали человеческую плоть, стали ею одержимы и в итоге обратились чудовищами. — Так метафорично — человеческая плоть сойдет за символ греха, — походит для начала воскресной проповеди, добавить пару фраз — и вот клюющие носами добропорядочные отцы семейств стряхивают с себя сон, вспыхивают праведным гневом и дома, за надежно закрытыми дверьми, пробивают неразумным женам апперкот. Я знала одного такого — ему посвящаю свое радостное троекратное мертв. — М, как с МакДональдсом. Я понимаю, к чему он ведет, меня — нас — пригласили в шахту Капхаус в Овертоне, Западный Йоркшир. И, конечно, Натан вполне мог навыдумывать себе разной ерунды про заваленных веке в восемнадцатом шахтеров, что вгрызаются теперь гнилыми зубами в американских туристов, зарабатывая себе посмертный диабет. Но тут есть несколько нюансов: в этой шахте никогда ничего особенного не происходило, во-первых, а во-вторых, шахту превратили в музей, и единственный, кто может меня там ждать, — призрак, бросающийся касками в попытках скрасить посмертие. Но я все же стараюсь проявить интерес: — И кто придумал вендиго? — Североамериканские индейцы. — Не припомню, чтобы в Йоркшире видела хоть одного североамериканского индейца. Натан тяжело вздыхает. Да, я здравомыслящая женщина, дорогой мой, настолько здравомыслящая, что положила в крошечный багажник веллингтоны, посмотрев с утра прогноз погоды, а ты нацепил на голову свои очки похоти, хотя небо без проблеска. Очки, старые, поцарапанные, солнцезащитные, от Ray-Ban — ничего великого, но стоит Натану нацепить их на нос, как во мне поднимается шквалистый ветер окситоцина. Он сдувает тонкий культурный слой приличий, а заодно и одежду. — Надо быть осторожной, чтобы не вышло как в Бертон-Констебл. — Натан, это музей добычи угля. Самое занудное место в мире. Единственные, кого там надо опасаться, — озверевшие со скуки школьники. — Очки похоти крепко сидят на пшеничной макушке Натана, а потому я даже способна на иронию. — Надеюсь, ты права. Натан отрывает руку от руля, тянется и неожиданно сильно сжимает мое колено, как будто хочет успокоить. Но я не волнуюсь, а значит Натан хочет подбодрить себя. Возможно, я тоже для него камень. Надеюсь, не на шее.

***

Зашуганного музейного работника зовут Зое. У Зое очки с толстыми диоптриями и желтая каска на голове, еще две точно такие же она протягивает Натану и мне, и если Натан свою берет безропотно, я в ответ приподнимаю брови. Полтора часа укладки. И что в итоге? В итоге мне предлагают доделать то, с чем не справилась влажность, — распрямить остатки некогда великолепных кудрей, превратить элегантное кружево в свисающие вдоль лица сосульки. — Правила, — Зое говорит так растерянно и просяще, что я все же забираю у нее каску и тут же пытаюсь впихнуть ее Натану. Натан делает вид, что у него нет рук и смотрит куда-то вдаль. Я смотрю в ту же даль и не вижу в ней ничего интересного, лишь подступающие черно-лиловые тучи, которые вот-вот вспорют брюхо о вырастающие из шахты трубы. — Мы специально попросили вас приехать сегодня… Ну, в санитарный день… ну, чтобы… вам было удобнее… Чтобы никто меня не увидел, хотя медиум в музее — явление органичное, неужели Зое не смотрела дурацкий фильм с Беном Стиллером?.. Музей добычи угля, кстати, огромен, он раскинулся и влево, и вправо от нулевого туристического меридиана — трактора неведомого года, стоящего на бетонном постаменте. Грустно за него — всю свою механическую жизнь горбатился в попытках вытянуть побольше угля из земли во славу Британской колониальной громады, а теперь вынужден ржаво разлагаться под открытым небом. Помимо трактора вокруг нас нагромождение домиков. Каменные, условно исторические — вряд ли шахтеры высаживали в громоздких подвесных кашпо испанский мох, растение тревожно-дикое в лунном свете — соседствуют с разноэтажными новоделами со стенами из профлиста и серого за давностью лет сайдинга. Зое проследила за моим взглядом. Испанскому мху явно холодно в Йоркшире, он выглядит скукоженным, как мужчина на пенсии. — Туристам нравится, — Зоя поджимает губы. — А кастаньеты входят в цену билета? — я остаюсь холодно-равнодушной, мне не нравится Зое, как мне не нравилась и леди Арабелла, но тогда я была вежливой ради дома, здесь же вежливость — лишнее. Воплощенный в камень гимн во славу индустриализации и технического прогресса вызывает у меня лишь раздражение. Из интересного в музее — конюшня с шахтерскими пони. Якобы шахтерскими. Слишком уж пони толстобокие, в шахту не пролезут. Может, стоит признать одну из них проклятой до самых копыт? Хотя, для пони у нас слишком маленький задний двор. Там уже теснится рябина и старый граб, выживающий в Йоркшире из чистого упрямства, за что я его и люблю. По итогу от лужайки остается лишь крошечный кусочек, доступный солнцу, на котором мы с Натаном летом предаемся греховным удовольствиям в шезлонгах — едим еду в панировке, не опасаясь божьей кары — штанов, не сходящихся на талии. Хороший метаболизм — дьяволословенный поцелуй в лоб. Странно, стоит подумать об этом, как Натан касается своих очков похоти, торчащих из нагрудного кармана джинсовки, и я понимаю, что наши мысли сошлись неведомым образом в одной точке. Он улыбается и глазами показывает на желтую каску. Его настойчивость иногда совершенно неуместна.

***

Зое меня боится, у нее потеют руки, поминутно вытирает их о спецодежду — абортированную дизайнерскую мысль из грубой синтетики. Тонкие волосы, заколотые в хвостик, дергаются вверх-вниз, отсчитывают шаги. Зато в лифте-клетке Зое вдруг обретает голос, а я напротив его теряю, вцепляюсь в руку Натана. Лифт огромный и дребезжащий, и каждое из этих двух определений должно употребляться с частицей «слишком». Зое с грохотом задвигает сетчатую дверь, лифт задерживает дыхание-дребежание на миг и начинает опускаться под землю, в тартарары. Я жду, когда начнет мигать свет, как в фильмах ужасов, но ничего не происходит, лишь становится холоднее, и вот Натан уже набрасывает мне на плечи свою джинсовку, наши руки разъединяются на полминуты, но и этого достаточно, чтобы мне стало пронзительно одиноко — я вновь сжимаю его пальцы с силой крабьей клешни. Зое пялится на подплечную кобуру Натана и высовывающуюся из нее рукоятку пистолета. Я ловлю ее взгляд и киваю. Все в порядке. Из пистолета призрака, конечно, не застрелишь, но зато можно припугнуть всех сочувствующих. Зое во время бесконечного спуска пытается гнать на нас цунами толерантности — призывает осуждать хором рабский труд детей и женщин на шахтах, мимоходом намекая, что это призрак женщины или ребенка теперь преследует благостных музейных работников. Я царапаю кожу Натана ногтями, он мужественно терпит. Рядом с Натаном Прайсом я не могу умереть. Только вот Натан Прайс может умереть рядом со мной. Казалось бы, с чего такая уверенность в столь абсурдной истине? Что ж, для человека, у которого привидение живет дома, все истины абсурдны. И самое главное — истина явилась мне во сне, четкая, что цокот копыт пони по камню, и лаконичная, как эпитафия. Нет смысла в нее не верить — она была вышита гладью и висела в рамке в одной из комнат того дома, что я с таким усердием ищу. — Понимаете, ситуация выходит из-под контроля. — Не припоминаю, чтобы кто-то вызывал медиумов и полицию, когда ситуация под контролем. — Руководство против, но Тим узнал у своей тетки, в общем мы скинулись… Через секунду начнутся вихляния и уговоры сделать скидку, предчувствие меня никогда не подводит в такие моменты. Денежные вопросы мгновенно возвращают мне голос: — Можно поближе к делу. — Он сперва просто кричал, а потом начал выползать. Как будто для того, чтобы добавить в слова еще больше надрыва, лифт чуть подпрыгивает, и застывает. Что-то пищит, звякает, и Зое наконец открывает створку решетчатой двери — для этого надо было на что-то нажать, что-то приподнять — я не сосредотачиваюсь, потому что думаю — он. Шахтер? — Он. Вы говорите он? Зое так растерянно смотрит, что мне становится ее немного жаль, хотя нет, скорее себя — ведь я тоже большую часть времени не понимаю, что происходит: — Я не знаю, почему он. Просто мы его так называем. Не разберешь что это, но больше похоже на мешок. — Мешок прозрачный? — Скорее матовый. Матовый орущий мешок. Великолепно. Я слышу, как Натан начинает скрежетать зубами, с чего бы вдруг — расстроился, что суаре с вендиго отменяется? Понимаю, всегда интересно глянуть на то, что видел лишь на экране. Я бы с удовольствием глянула на Дина в кожаной куртке. Только так, чтобы Натан не видел. А то мало ли. — Хорошо, он выползает, дальше что происходит? Мы идем по штольне — так по крайней мере назвала этот коридор Зое, по привычке думая, что нам это знание просто необходимо. Честно говоря, я представляла себе шахту по фильмам как что-то такое мрачное, с капающей водой и непременными вагонетками. Еще в шахтах положено обретаться замученным суровым шахтерам с голым торсом. Красиво испачканные грязью суровые шахтеры добавились в мысленную картину совершенно внезапно, выплыв, видимо, из стареньких клипов Rammstein, которыми Натан меня периодически потчует. То, что я вижу в реальности, сперва не сильно отличается от фантазий, но полуголый Тилль Линдерман, к сожалению, отсутствует: сперва свод штольни укреплен деревом, далее появляются металлические каркасы, а еще дальше металлические листы. Вагонетка тоже имеется, к ее торцу прикреплены желтые прямоугольные знаки, напоминающие дорожные, с двумя черными полосами, из-за чего кажется, что вагонетка на нас рассержена. — Ну… мы как бы… убегаем… Поэтому не знаю, пару раз я слышала «бум». К красочному рассказу Зое больше нечего добавить, а я больше ничего и не спрашиваю, потому что ну… мешок. Бум. Мешок взрывается?.. Пока своими глазами не увидишь, не поймешь. Натан все так же сжимает мою руку, его ладонь приятно сухая и теплая, а, когда каблук его тимберлендов бьет по рельсам, я слышу будто судорожный вздох. Зое наконец останавливается у неприметной двери — что несколько странно в шахте — и смотрит на часы. — Он обычно приходит с двух до трех. — Может, он ползет на обед? Я смеюсь над шуткой Натана, а Зое смотрит на нас, как на сумасшедших.

***

Я сижу на скамеечке. Обычной такой, пластмассовой, с пупырышками на сидушке. Над головой растяжка: «Только для персонала», и меня все еще удивляет, что с потолка не капает вода. Натан остался с другой стороны двери, поэтому в моем рту сразу две сигареты. Изящные антикварные часики пятидесятых в золотом корпусе показывают ровно два часа дня. И тут в глубине коридора, за поворотом, начинают кричать. Крик быстро перетекает в нечеловеческий ультравысокий визг, вцепляющийся в нерв, выдирающий его из затылка, как корень одуванчика выдирают из земли. Зажимаю уши ладонями — без толку, вцепляюсь зубами в сигаретные фильтры. Из-за угла появляется он. Не спешу прикуривать — жажду разобраться. Мешок ползёт, как гусеница, меняет форму, как пятно Роршаха. Пару раз мне кажется: из его матового, но все же просвечивающего тела вырастает нога-лапа. Мешок меня не видит, он ползёт к двери, и я различаю сквозь визг… Скулеж. — А ну-ка, погоди. Мешок замирает. И будто валится на бок. Я вкладываю в портсигар две сигареты с красными крестиком и достаю другую, с синим — слабее и пахнет почти приятно. Пока прикуриваю, мешок воет, стонет, извивается. Дымок поднимается вверх и тут же резко влево, дымок как сизый туман. Я прижигаю мягкий невидимый бок снова и снова, под все тот же и тот же скулеж, пока из прожженной быстро расползающейся дыры не высовывается собачья морда, гигантская и с очень грустными глазами. Иона — паранормальный ветеринар к вашим услугам. В мешке оказывается огромный английский мастиф, смотрит на меня в смятении, вывалив призрачный язык из пасти. Не могу прикоснуться, поэтому улыбаюсь, и он склоняется голову влево, будто силясь получше меня рассмотреть: — Ну ты всех работников перепугал, чудовище, как же ты в мешке застрял? Я догадываюсь, как именно он в нем застрял, но совершенно не хочу это озвучивать. Плохо представляю, что такое ужас, хотя и использую это слово. Когда Натан чуть было не засунул в посудомойку тарелки «Джозайя Веджвуд и сыновья», экспроприированные в качестве проклятых у одного весьма впечатлительного герцога, я употребила это слово. Но пёс. Пёс точно знал, что это слово значит, оно отпечаталось у него в левом глазу, пес ползал здесь в надежде, что кто-то придёт и все исправит. Что же, сегодня ему повезло. Я оборачиваюсь к двери позвать Натана, когда собака начинает дрожать. Огромный английский мастиф с меня размером, дрожит, как левретка, перекрашивается в грязно серый, скулит. Я смотрю в поворот туннеля. Появляется он. Другой он. Второй! Половина головы снесена, на плечи и грудь вываливается месиво мозга, он выцветший, а значит зацикленный, он совершенно не похож на шахтёра в своих балморалах и твидовом пиджаке. Я не знаю, что здесь случилось, я не знаю, когда это случилось, но я знаю, он — преследователь. И я выпустила объект преследования, а значит… Он издает тот самый звук, ультразвук. Меня вздергивает за шкирку, как котенка, даже успеваю услышать треск ниток, впечатывает в металлическую стену, выбивает воздух, распластывает. Собака воет. Дверь распахивается. Натан. Но Натан не видит — смотрит на меня, распятую, смотрит вокруг, смотрит на собаку, которую видит, потому что та хочет быть видимой. Он-в-балморалах переключается и идёт прямо на моего Натана. Не знаю, достаточно ли он в ярости, чтобы убить. Но я помню, что я не могу умереть рядом с Натаном Прайсом, а Натан Прайс рядом со мной может. Меня распластало, дышать нечем, но пальцы левой руки шевелятся, и я ими шевелю. Думать некогда. Чуть забираю у себя, хотя на самом деле забираю у себя не чуть. Забираю у себя очень много, и опять парадокс — я не знаю, что именно — идёт, как по венам, идёт вниз к пальцам, вытекает не каплями, но струйкой, и в голове начинает звенеть так громко, что тошнота подступает, и тут же кровь скользит из носа. Балморалы обретают фактуру, становятся коричневыми, как грязь, и он обретает фактуру, как воздух в дождь, и видно, что глаз нет, и куртка заляпана серо-жидкими тягучими кусками. Натан выхватывает из подплечной кобуры и стреляет. Выстрел грохает, я падаю-съезжаю по стене, обдирая ладони, щека горит. У меня все лицо залито, а Натан всовывает мне в рот сигарету, которая воняет особенно сильно, смертельно, огонёк зажигалки перед глазами виден даже сквозь прикрытые веки. Я затягиваюсь так глубоко, как только могу, и из меня исходит нечто. Если я и пойду долиной смертной тени не убоюсь зла, потому что ты, Натан Прайс, со мной. Смертная тень исходит из меня, и я остаюсь совершенно, абсолютно без сил.

***

Натан вытирает моё лицо влажными салфетками, моя голова лежит на его коленях, джинса неприятно трется об поцарапанную щеку, я морщусь. В свете, выливающемся из двери, стоит Зое, чёрный силуэт Зое заламывает руки. Я попросила выключить едкий синтетический свет ламп. Они длинные, как жезлы джедаев, выглядят кощунственно в месте, где света быть не должно. А еще у меня глаза режет. — О черт, я не думала, что все так плохо будет. Мастиф виновато сидит рядом и пытается бесплотным языком лизнуть мне пальцы. Пальцы проходят сквозь руку и оставляют на коже холодок мурашек. Я с трудом выталкиваю из себя: — Наценка за смертельную опасность пять процентов. Зое издаёт совершенно неуместный всхрюк перепуганной свиньи: — Это шутка? — Нет, — отвечает уже Натан. У Натана пистолет, с людьми у которых под куртками пистолеты, не смеет спорить ни один музейный работник, поэтому Зое затыкается и лишь возмущенно пыхтит. Рука Натана теплая, а салфетка прохладная. Мне хочется пролежать в шахте целую вечность. И к черту Линдеманнов и Динов.

***

Лонгслив в кровавых пятнах. Пытаюсь стереть их хотя бы со светло-серой звезды, но в итоге лишь отдираю пару пайеток. Хвала господу, что у меня хватило ума нацепить на себя что-то из H&M, — не жалко. На заднем сидении кабриолета развалился Кандинский. Пес. Когда я открывала дверь перед пустотой, стоящая у кабриолета Зое осенила себя крестным знамением. Не знаю, кстати, отчего собака, буквально полчаса назад нареченная Кандинским, не исчезла. Возможно, я не хотела, чтобы она исчезала? Собака — мечта детства, так почему бы не реализовать её сейчас пусть и таким извращенным образом? Удобно: Кандинского не надо выгуливать и кормить. Последнее так особенно хорошо, боюсь двух представителей мужского пола не потяну, хотя Натан и совершенно неприхотлив, довольствуется американской дрянью из коробок — Mac&Cheese. Хозяйка из меня так себе. Зато дождь кончился, и я снова могу получить заряд скуки, созерцая слишком яркие после дождя поля. Натан всовывает мне в руки сникерс. К сожалению, сникерс не возвратит мне то, что я отдала. Знать бы еще что. Может, это жизненная энергия, может, это мои собственные годы жизни, что в принципе одно и тоже… Может, поэтому я сухая смоковница? Может, это моя психологическая травма? И никакая она не психологическая, а травма дурости? Как можно отдавать непонятно что ради того, чтобы несуществующее на пару секунд обрело плоть?.. — Ты помнишь номер серии про вендиго, давай вечером посмотрим? Я поворачиваюсь к Натану и вижу, как он стремительно бледнеет. Даже волосы. Краски уходят, уходят… Я раскрываю рот, и вот теперь я знаю, что означает ужас. На губах Натана белая пена: — Грядет! — Натан! Голова запрокидывается, его выгибает, машину сносит влево, я вцепляюсь в руль, скорость на спидометре пятьдесят миль в час, Натана трясёт, колеса вихляют, дорогая скользкая, и вот уже мы почти в ограде, я тяну руль на себя изо всех сил. — Убери ногу с газа! Натан! Что-то визжит, лампочки загораются, Кандинский лает, Натан содрогается, я наконец включаю голову, дергаю ручник, как говорил мне неважно кто, и машину заносит.