Слипинг Хаус

Натан так резко сворачивает на проселочную дорогу, что я вцепляюсь в ручку двери. Сонливость вместе с кровью отливает от головы, стекает в ноги, они превращаются в палочки миссис Картофельная Голова, которые вот-вот вывалятся из пазов. Натан останавливает машину, фары высвечивают жесткие елочные лапы и клубящееся молоко. Перед глазами другая муть — жаркое марево, сквозь него пытаюсь рассмотреть не заострился ли у Натана нос. Все в порядке. Но пальцы на ручке все так же сжаты. Вот так вот, папаша, мы вернулись к тому, с чего начали, — ты планомерно вымазываешь в себе мою жизнь — Гролш, пот, блевота, турниры по дартсу со Sky Sports. — Французик с нами? — Кадык дёргается так часто, будто Натана снова тошнит. — Нет, он… — Мы торопимся? — Я не знаю, девочка… Натан не дослушивает: бросает руль, хватает меня, руки дрожат, лоб ко лбу, носы соприкасаются, запах мятной зубной пасты: — Пойдем на заднее сидение. — Натан… — большой палец на виске, под ним пульсирует моя оскверненная кровь, указательный за ухом, скользит по волосам. — Двадцать минут уже ничего не решат. Я хочу побыть с тобой. — В светлых глазах Натана Прайса ужас — так густо замешан, что радужка становится янтарной. В словах Натана Прайса прячется смертельный крючок: «Может, в последний раз». Натан резко отклоняется и выходит в промозглое, раскрывает заднюю дверь и молча ждет меня. Я не хочу быть с Натаном в последний раз, я хочу быть с Натаном всегда. В голове какофония странных образов: вспоминаю кадры из «Унесенных ветром», самый конец, когда Ред Баттлер уходит в туман от Скарлетт О’Хары, и туман, он не от остывающей земли, туман — ядовитые пары нарциссизма последней, а еще я думаю о том, что, наверное, люблю Натана Прайса и почему-то о паштете. Ред Баттлер, любовь и паштет. Две первые ассоциации еще как-то увязываются, но паштет… Паштет затмевает собой все остальное, даже Натана Прайса, он чувствуется на языке, и я сглатываю голодную слюну. Как уместно, Иона, как тактично, как романтично, ладно бы взбитые сливки, но паштет… Продаётся в таких мягких тубусах… Паштет из гусиной печени с черносливом… В назойливой фантазии отрезаю хвостик упаковки с металлическим кольцом и выдавливаю терпко пахнущую пасту в рот… Я выхожу из машины.

***

Он вырос как-то сразу, прорвал дымку, сумрак, глухую тишину едва зародившегося утра. Я уверена, я видела его во сне или сквозь сон, неважно, я уверена — преследовал меня всю жизнь: усадьба без имени, замок без герба. Меня вжимает в сидение кабриолета, и я вспоминаю: собирала его тысячу лет назад, хотя нет, он сам собирался из тысячи крупинок пазла, но. Одно «но». Последняя, самая темная деталь, была потеряна, мы перевернули с матерью весь дом, трясли ковры и пылесос, но ее не было. И вот теперь он дивный, четкоквадратный, смотрит в меня, и мне не скрыться. У домика привратника, распластавшегося одним каменным этажом на въезде, стоит девчушка, а я так и не знаю, как ее зовут, пусть будет банально — Мэри. Мэри лет десять, и вокруг ее горла горчичный шарф, слишком жаркий, не по погоде. Натан измучен, довез нас на чистом упрямстве. После приключения на заднем сидении — в особенно яркий момент мое колено на правой ноге хрустнуло не по возрасту громко — останавливались только один раз и опять, и снова Натана рвало, только на этот раз кровью. Будто крючок из слов: «Побудь со мной в последний раз» был материален, и Натан взаправду проглотил его — острие изрезало желудок в клочья. Я не понимаю, что папаша сделал с ним, что он сделал со мной, наверное, моя психологическая трава имени его и матери, пологой характером до последнего. Даже когда я толкнула папашу трусливо в спину, и он сломал себе шею, упав с лестницы, мать смотрела в окно. Натан же сейчас смотрит прямо в меня, глаза его пусть и не блестят, но наполнены внимательностью — ко мне, всегда ко мне. Я бы хотела снова почувствовать его ногу на своём бедре неподъемным грузом, но вместо этого выскакиваю, не отводя взгляда от замка из пазла. Мэри странная, она покачиваеся, она будто спит. Я присаживаюсь на корточки и заставяю себя говорить: — Вот она я, Иона Амброуз, где родители? Она кивает на дом, неуверенный маятник ее тела раскачивается. Она оттуда выбралась? Ее с собой не взяли? В любом случае маленьким девочкам не место в доме снов. В них, огромных, есть место только для меня. Я беру Мэри за руку и веду в дом привратника. Голова оленя с рогами, раветвленными, как линии метро, смотрит на нас осуждающим стеклянным глазом, а потом нехотя моргает, будто прощая. Собаки гнали его на ружье, как я гоню Натана на смерть. С этим пора кончать. Я делаю вид, что осматриваю дом, но на самом деле ищу подходящую комнату, выбор невелик — их всего три, не считая кухни и ванной, но здесь есть еще прелестный чулан, полный элегантных белых эмалированных банок. Читаю — мука, сахар, соль, маленькая баночка варенья выглядит трогательно на фоне выпуклых, чуть рифленых боков. Замечательно. Натан пытается разговорить девочку. А вот самого Натана никакого уговоры не проймут, упрям как осел — в роду слишком много шотландцев. Я не готова тащить на себе Натана Прайса сквозь долину смертной тени, мне вполне достаточно одной ноши — из-за нее одно плечо чуть ниже другого. — Натан, на секунду. Он оставляет девочку на диванчике и идет ко мне. Вот он, почти рядом, в джинсовой куртке, и я знаю, что у ворота этой куртки смешная красная клетчатая изнанка, я знаю, и что он надел разные носки, один с якорьками, а второй в желтую полосочку, я знаю, что рядом со мной Натан Прайс может умереть. — Погляди, какая дичь у них в кладовке. Я вру, но Натан не в курсе, он хмурит густые пшеничные брови и заходит внутрь, силясь понять, о чем это я. А я захлопываю дверь и подпираю ее ручку стулом, потому что ручка круглая, и я проделывала такое все детство, которое оборвалось в пять лет. Я знаю, что у Натана под джинсовой курткой пистолет, поэтому пока он стоит в кладовке в полной прострации, я маню пальцем Мэри. Она слушается и подходит, все так же пошатываясь. — Иона! Иона! Пожалуйста! Не глупи! Иона! Но Иона глупит. Иона сажает девочку на стул перед дверью. Девочка как кукла, и на самом деле я не хочу знать, что именно с ней случилось. — Натан, девочка сидит рядом, и если ты вздумаешь стрелять, то попадешь прямо в нее. — Я наклоняюсь так близко к ушку Мэри, что чувствую запах ромашкового мыла и сладких пастилок: — Если встанешь со стула, родители умрут, понимаешь? Мэри кивает. Я сама себе отвратительна. Я вру. План идиотский. Дверь содрогается, стул содрогается. У девочки волосы перехвачены алой лентой. Ее родители умрут, только если я вдруг превращусь в медиума из книги с обложкой, сгенерированной нейросетью. Или в Дардоу. Что в принципе одно и тоже. Я распрямляюсь и кладу руки на узкие плечики, плечики под тяжестью прогибаются, Мэри не отзывчива, Мэри, кажется, даже до конца не понимает, что я сказала. Натан кричит: — И тебе не стыдно, Иона?! — Стыдно, у кого видно, — бормочу под нос и иду к входной двери. На столике под зеркалом в простой белой раме лежит чей-то мобильный и клочок бумаги. ДАРДОУ 020 6785 3789 АМБРОУЗ 0113 565 3955 Какая несправедливость. Ведь в алфавите «А» стоит перед «Д». Но отчего-то шарлатаны вечно оказываются впереди.

***

У дома растет рябина. Большое здоровое дерево, его ветви ложатся на крышу и — я уверена — темными ветренными ночами нагоняют страху на Мэри. Я поднимаю веточку с земли и почти игриво охаживаю ею себя по джинсам. Удивительно: пентаграммы не работают, а шалфей, рябина и прочее сказочно воняющее разнотравье — да. Не знаю, как остальные, а я вижу здесь вселенскую несправедливость — рабочим оказывается тот метод, от которого тянет блевать без остановки. Где-то очень далеко кричит Натан. Он сорвет себе горло. А потом будет пшикаться отвратительным лисьим ядом, Тантум Верде, который, естественно, не поможет — ни разу не помог, — и, по итогу, гордо терпеть. Ах, Натан, как мне жаль, вот тебе то самое проклятущее «но»: я жажду от тебя защиты, но не хочу, чтобы ты умирал, защищая. Кубик Рубика: я хочу от тебя ребенка, но не могу тебе его подарить. Кубик Рубика: две грани совпадают, а еще две лишены одноцветья. Не умирай, Натан. Это приказ.

***

Такая лужайка может существовать только во сне. Она идеальна. Ни одного сорняка, ни одной выбившейся травинки. Я отказываюсь верить своим глазам, присаживаюсь на корточки, трогаю траву. Живая. Странная я женщина, газон меня поражает, а валяющиеся на нем тела — нет. Две женщины, один мужчина, грудь каждого медленно вздымается, из приоткрытых ртов исходит бульканье и храп. Валяющиеся тела ставят недостойный Шерлока Холмса вопрос: какое из тел является аферисткой Дардоу. Очевидно — затянутое в черный распродажный люрекс с китчевой силуминовой козлиной головой на шее. Я встряхиваю Дардоу за плечи, голова мотыляется, что у тряпичной куклы. — Давай! Вставай! — Глаза приоткрываются, гранитно-голубые, мутные, полные незавершенного сна. — Что случилось? Что в доме? Скорее читаю по губам, чем различаю: «Он». Ещё один. Я, похоже, магнит для этих таинственных «он» — половина из них идиоты — Жан и проч., вторая половина — безумные идиоты — папаша, мужик в бармолах и проч. — Он кто? — Разбудили… — голос хриплый, со сна, глаза снова закрываются, тело расслабляется. Миссис Дардоу отправляется в страну, где единороги существуют, а она настоящий медиум. Его разбудили. Ну что ж, с добрый утром, дорогой! Я смотрю на дом, закрытые двери щерятся волком, а прямо в моих руках ветка рябины рассыпается прахом. Тяжелая густая, как патока, сонливость наваливается моментально, быстрее, чем успеваю отереть испачканные руки. Я падаю на траву так удивительно удобно, что бороться нет сил. Хочется уплыть. Что-то шуршит белым шумом у самого уха. Старая колыбельная. «Ты мигай, звезда ночная, где ты, кто ты — я не знаю». Как приятно, я чья-то звезда, как замечательно… Лежать на траве оказывается так приятно… — Ma chérie, какого хера! Ma chérie! Сквозь лицо проходит жгучий холод, я распахиваю веки. Надо мной стоит Жан — усы воинственно топорщатся, а сам он мерцает огненно-рыжим. — Ты застудишь корму, ma chérie! Вот ведь далась ему моя карма, в самом деле! Сон все еще давит, тягуче-прохладный, я заставляю себя перевернуться на бок, встать нет сил, хочется истерить, настолько во мне нет сил. Жан стоит надо мной, переминаясь с ноги на ногу, он измятая бумага. Не можешь идти — ползи. Папаша так говорил. Все, что говорил папаша, не стоит и пенни, — называл меня хорошей девочкой, приказывая делать то, что по-настоящему хорошие девочки не делают. И поэтому я встаю на четвереньки и медленно ползу к ступеням парадного входа. Если дом хочет меня убить — пусть сбросит одну из урн с наперстянкой прямо на мой хребет. Я цепляюсь за балясины — камень под пальцами — и втягиваю себя, втягиваю. Вверх, вверх, почти доползаю до дверей, что-то ледяное, как туман, и прогорклое, как масло, лижет пятки. Мои привидения. Мои привидения… Локти подламываются, я второй раз за день разбиваю себе лоб, на этот раз об стершийся угол ступеней. Вчера я натерла полозья полиролью и тщательно пропылесосила тканевое тело специальной насадкой Dayson. Я расчесала гриву и хвост, спрыснув их спреем с маслами, распутала колтуны и даже слегка подшила замшевое седло, надорванное нетерпеливым мальчиком, который скорее всего уже дедушка. Я сделала все, чтобы лошадь стала довольна мной. И я зову ее, едва цокая языком, потому что губы слишком размякли для свиста. У лошадей большая голова, но она все равно не вмещает концепцию смерти, поэтому для лошади смерть — это лишь другая форма существования. Лошадь не в курсе, что должна быть призраком, она просто есть. И я вижу совсем не призрачные копыта перед своим лицом, а следом слышу задумчиво-возбужденный всхрап. Лошадь будто понимает: жалкое тельце, распластанное на ступенях, в жизни не сможет заскочить на гордую нее, и встает на колени передних ног, изящных, как ножки ломберного столика. А потом опрокидывается на бок. Я снова ползу. Лошадь не холодит, не понимает, что моя рука должна пройти сквозь, поэтому я хватаю ее гриву, почти ощущая настоящий волос под пальцами. Из глаз льются слезы, но этих слез мне не стыдно, это слезы сна: накатывает невыносимо, душит меня обманчивым пуховым нутром. Лошадь встает, я понимаю, что никогда не каталась на лошади, даже в детстве, и мне все равно. Ее мышц нет, ее усталости нет, есть только скорость и она ее суть — совсем другой, неподвластный мне ветер. Джинджер в «Черном красавце» хотела прыгать, хотела бежать, но ее сковывало непривыкшее к стремительному движению тело. Сейчас мою Джинджер не сковывает ничего — свободна и мертва. Сквозь готический салон со стукковыми рельефами на три этажа, мимо камина с псами, с насаженной на пику деревяной головой сарацина, по главной лестнице, украшенной единорогами. Генерал Алленби принял капитуляцию Иерусалима и пешком прошел через Яффские ворота, в которые Господь въехал на осле. Постеснялся. Я — нет. Джинджер останавливается у раскрытой двери с золотым орнаметом. Знания — золото. Экстравагантные викторианцы. В золоте и папоротниках. Я в полусне, мне кажется, что кто-то рядом, позади, что чьи-то руки обнимают сзади, потные руки, мерзкие, я то и дело дергаюсь, мозг подкидывает картинки падения снова и снова, вздрагиваю так сильно, что почти падаю с гладкой спины. Джинджер не двигается, а я не могу сообразить, как заставить ее пройти вперед, просто шепчу бессвязное, но лошадь лишь качает головой и фыркает. Смутно вижу за открытой дверью книжные шкафы, письменный стол. Кажется, за ним кто-то сидит. У меня отъезжает голова. Я падаю прямо на лошадиную холку, с размаха ударяюсь лицом. Спать. Джинджер делает шаг, пересекает границу. И все. И я снова… на коне. Я и Амудсен, и Алленби, я живой шаблон: приложи ко мне любого, идущего напролом, — совпадем до черточки. Сон проходит, как и не было его. — О, прекрасная мисс Амброуз, а вот и вы, мой рыцарь на призрачном коне! Именно так я вас и видел! Ко мне подходит тот, кто сидел за столом. Галантно предлагает руку. На указательном пальце перстень — волк с оскаленной пастью, младший брат защищающего вход. Подающий руку точно не привидение — отбрасывает тень, дышит и даже пахнет исконно мужским, мускусом и дымом. Я сжимаю в ослабевших после сонной болезни пальцах гриву Джинджер, мягкую, как волосы Мэри, и совсем не спешу покидать выгодную позицию. Он, изящный, вполне может оказаться мистером Фоксом из сказки, не зря же волосы рыжее свечного пламени. По мышцам расползается болезненная бодрость, бодрость подергивает их, как кукольник — марионеточные нити. Сперва я поправляю волосы. Потом отряхиваю трявяной сор с коленей. Джинджер прядает ушами, а он, выжидающий, стоит. Ждет. Пальцы длинные, будто по недосмотру природы обзавелись лишней фалангой, он кучерявый, счастливый обладатель высокого лба, что принято соотносить со светлым умом. Я соотносить не спешу, как и не спешу подавать руку. Он мне не нравится, не нравится бесконечно устаревший редингтон и идеально отутюженные брюки. На таких — владельцев, основателей, сердец домов — сигареты не действуют. Наконец, колесико улыбочной яркости чуть приворачивается: — Опасаетесь? Прозорливо, — голос скрипуч, как старая оконная рама, и надтреснут, как стекло в ней. Я скатываюсь со спины лошади, да, совсем не изящно, да, скорее похожа на мешок брюквы, чем на амазонку, но принимать помощь от столь истового фаната спящей красавицы опрометчиво. Он отступает, разглядывает меня со сдержанным интересом. — Вы знаете мое имя. Я ваше — нет. На массивном столе красного дерева стоит поднос. А на подносе канапе с паштетом. Мои брови взлетают вверх. Скрипучий голос возвращает в реальность, хотя… Давайте будем честны, это не может быть реальностью. Я не хочу принимать реальность, в которой Натан Прайс заперт в кладовке, в которой Натан Прайс может вытесниться отвратительным существом, а я, вместо того, чтобы помочь ему, — тащусь по делам безымянной девчонки, делая вид, что могу ей помочь. — Твой спутник считает, что все создал Бог, но меня он, похоже, забыл назвать. Прекрасно. Только мне могло выпасть уравнение, в котором нет числовых значений. X+y+z = u, решай как знаешь, Иона. Зато викторианский хлыщ с очень длинными пальцами знает мое имя, знает, что я должна была явиться на лошади и что мой дорогой Натан до сих пор верует в бога. Жгучая ненависть всегда делает мою улыбку обворожительной, а еще она заставляет задавать все новые вопросы: — Зачем вы их усыпили? Родителей девочки и медиума. — Потому что они разбудили меня. Кто-то должен спать вместо меня. Это же очевидно, дорогая Иона. — Не вижу тут ни очевидного, ни логики. У меня больше нет вопросов, я истощилась. Я чувствую, как Джинджер истаивает, даже ее большая голова не может вместить в себя подобный абсурд. Я просто смотрю. Я прямо сейчас в том самом доме, который искала всю жизнь и в котором, выходит, должна находиться по предопредлению, но все это не более, чем пшик, очередной обман, ловушка, в которой даже приманки-то нет. Вот она я, глупая Иона, решившая, что вырвалась из чрева кита. Ей бы смириться, да она не может. Скорее всего, он и насылал сны. Зачем? Ну, тут явно должна пойти какая-то экклезиастическая муть, приправленная щепоткой мистики в духе Пауло Каэльо. — Они, похоже, продали мой дом. Как жаль, ведь жаль, Иона? Я смотрю на переплет стекла книжных шкафов, он изящен и геометричен, я смотрю на потолок — листья аканта, оборачиваюсь: вход обрамлен дорическими колоннами с портиком — в сочетании с позолотой двери выглядит немного чересчур. В кабинете слишком нарядно. На столе нет бумаг, а в камине дрова сложены навязчиво скульптурно, экран с неизвестным мне гербом развернут с художественной небрежностью… — Не хочу, — хочу, — вас расстраивать, но, похоже, дом выкупил Национальный трест. — Это плохо? — Как посмотреть. Обычно дома продают сами владельцы, когда не хватает денег содержать все в достойном виде… Но сайт у них просто ужасный, чаще всего там показывают ежика, который нюхает травку и говорит: что-то случилось, зайдите позже. Он выглядит ошеломленным, я наконец устало присаживаюсь в одно из гостевых кресел — у них изумительно выкрашены ножки — темно-синими полосами. У меня болит лоб, а еще немного внутри, по центру груди, оттого, что дом из моего сна оказался такой банальщиной, и единственное умопомрачительное в его стенах — ваша покорная слуга верхом на лошади и канапе с паштетом. С удовольствем бы съела парочку, но меня останавливает воспоминание мутное, что бутылочное стеклышко, — в стране фей не пей и не ешь ничего, иначе останешься в ней на всегда. Не могу, простите, в кладовке меня ждет Натан Прайс в разных носках. А впрочем, погодите. Наверное, я слишком строга. После того, как приходишь к цели, — испытывать разочарование нормально, дадим дому ещё один шанс, вдруг он удивительным образом расцветит мою жизнь. — Но теперь сюда приходит много людей, я верно понимаю? — О да. Тут, скорее всего, проводят экскурсии. — Последним он сражен окончательно и тоже присаживается в кресло. Теперь нас разделяют огромный стол и часы, застывшие на двенадцати. — Как думаете, я могу уйти вместе с одним из? — Отец вселился в моего спутника. Наверное, и вы сможете вселиться в одного из посетителей, почему нет. Хотя вы достаточно материальны, но я не очень понимаю вашу специфику. Рискните, — Иона Амброуз раздает блестящие советы, способные всколыхнуть мироздание, по четвергам. — Но меня не устраивает расклад, что родители девочки должны спать вместо вас, формально она мой наниматель. — Вас привело сюда… — Провидение. Сновидение. Умопомрачнение. Вы. Простите, что перебиваю, но провидение, как правило, гонораров не платит. — Вы корыстны, Иона, и не можете… — Нас с вами создал бездарный творец, — неожиданно меня осеняет. Может, все не так и глупо. Может, кто-то все же решился помочь мне. Может, бог и существует, может, я не брошена в одиночестве на растерзание восставшим адовым духам… Хотя. Что за ерунда. Я совершенно точно не одинока, я без помощи бога выволокла Натана Прайса из католического чулана и поставила рядом с собой, я выволокла Жана из кладбищенской тюрьмы, в которой он сходил с ума, не веря, что мог так разбазарить по казематам жизнь. Я все сделала сама. И в этот дом я приехала сама. И если и есть бог, то он в листьях аканта и севрских вазах — вот мой бог, он может иногда разочаровать, но никогда предать. — Все равно, кто именно должен спать? — Претендуете на их место? — Нет. Но у меня есть кандидатура. Он оживляется, а разговор наконец начинает напоминать деловой. — Как интересно. Уж не ваш ли отец, посягнувший на святое? — Допустим, он, допустим, он об этом мечтает, но боится осознать. Подойдет? — Думаю, вполне. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе, — он гадко хохочет, а я закатываю глаза. Пятая заповедь, о да, серьезно? Этим ты меня хочешь уязвить? — Хорошо, услуга за услугу. Вы должны будете придумать мне имя. — Том-Тит-Тот? Подойдёт? Или хотите что-то греческое? Моя мать любила сказки, она читала их снова и снова, сперва вслух, потом про себя, потом снова вслух, сделала оборот, но так и не научилась разбираться в мужчинах, каким-то образом от нее скрылось главное: от мистеров Фоксов, манипулирующих, обаятельных, жаждущих, надо бежать, надо травить их братьями, дядьями — изорвут тварей в клочья прямо на свадебном пиру. — Нет, придумаете потом. После события. Еще одна загадка. Я пожимаю плечами. Ну что ж, как говорят американцы, — окей. Никогда не была сильна в шарадах, наверное, для этого стоило поступить в Оксфорд, но, к сожалению, была слишком занята выживанием. Здесь нужен Натан, он обучался после Афганистана и Ирака в каменном неприступно загадочном Понтифракском колледже-семинарии Святого Карфагена, учась разгадывать Библию и обелять жестокого ветхозаветного бога. — Ну, зовите. Зовите, как зовете свой ветер из смертной долины. Это моя ассоциация, это мои мысли, почему они у него в голове? — Откуда… — Я же спал. Когда спишь, многое видишь, вы же видели мою усадьбу, почему бы мне не видеть во снах вас? Надеюсь, не в ванной, викторианцы — довольно извращенный народ. Впрочем, это мало меня беспокоит: — И папаша… отец будет видеть меня? Если уж встанет на ваше место. — Не знаю, — он пожимает плечами обескураживающе искренне и задумчиво берет с подноса за шпажку канапе. Пристально рассматривает и хищно набрасывается, раз — и нет канапе, кадык дёргается, канапе протискивается в горло с усилием, ведь даже не потрудился разжевать. Питон. — Это в любом случае услуга с подвохом. — И в чем подвох? Он улыбается с банальным коварством, открывает рот, я готовлюсь к жестокому разочарованию, к агонии, но вместо неё снова получаю пшик — плечи опускаются, он морщится и раздраженно бросает идеально отполированной столешнице: — Откуда же я знаю. Всплывёт потом, наверное, мёртвой рыбой. Или нет. Я не практиковал последние лет двести. — Но Натан будет в безопасности? — Возможно. Скорее всего. A cheval donné, on ne regarde pas les dents, как сказал бы Жан I Изумительный. — Я рискну. «НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ, СТАРАЯ ТЫ СВОЛОЧЬ». Мне омерзительно уже от того, что вынуждена папашу призывать, а уж когда он является — незамедлительно, — так и вовсе начинает тошнить. Я тут же отворачиваюсь и закидываю ногу на ногу, не помогает — все равно кожей чувствую — губы папаши растягиваются, являя миру растопыренные зубы. И… Да, я знаю, насколько они выщерблены наощупь. Блядь. Я бы закрыла глаза ещё раз, если бы у меня, как у кошки, было третье веко. Блядь. Гролш. Кислятина. Прекрати, Иона. «Я так и знал, детка, что ты скучала». Заткнись. Захлопнись. Завали. Матерь божья. Ты даже сдохнуть не можешь, как все приличные люди, раз и навсегда! Но выручает меня не божья матерь, а он. Ножки кресла скрежещут по полу, ткань устаревшего редингтона шелестит, каблуки ботинок бьют вместо часов четыре удара. — Здравствуйте-здравствуйте. Очень наслышан. Я приоткрываю один глаз. Он стоит, заложив руки за спину, и слегка покачивается: пятка-мысок-пятка. Я с трудом перевожу взгляд на папашу. На его лице настолько упоительное выражение ужаса, что открываю и второй глаз. Папаша пытается скрыться, но кочерга, взметнувшаяся с насиженного места, пришпиливает его к стене, как бабочку. — Ты, дура бесхребетная, идиотка, с кем ты связалась?! Где ты его выкопала?! Это же… Он взмахивает рукой, и губы папаши слепляются, будто суперклеем. Эффектный приём. Попрактикуюсь на Жане. — Ваш отец всегда так кричит? — он рассматривает папашу с интересом коллекционера, потирая гладко выбритый подбородок. Объект распластался по обоям с дамастом, через него просвечивает элегантный узор, впрочем, нутро его уже ничто не оживит — ни цветочек, ни веточка. — В принципе, да, — я смотрю на одну из севрских ваз на каминной полке, у нее такой прекрасный насыщенно-синий цвет и весьма пасторальный сюжет по центру, вот его-то и пытаюсь разглядеть, но в глазах снова все плывет, только спать я не хочу. — Вы Саурон? — Простите? — Воландеморт? — Морт… Смерть? Не понимаю. — Вельзевулл? — О нет! Но я упомянут в некотрых справочниках. — Прекрасно. Я тоже, в телефонном. Давайте начнём? Мне не терпится упрятать папашу в каталажку раз и навсегда. Он задумчиво кривит рот: — И вам неинтересно, кто я? Кажется, я случайно наступила на старую мозоль. Что не может не радовать. — Не очень, простите. Вы не в моем вкусе, много врете: говорите, что у вас нет имени, но при этом упоминаете справочники. — У меня скорее титул. — Князь Тьмы? Что-то такое? — Нет. Я ограничиваюсь пожатием плеч. Медиумы — почти ведьмы, а ведьмам, как известно, подобает вступать в отношения только с вышеупомянутым князем. Или католическими священниками, последнее, по моему скромному мнению, почти что канон. — Что ж, если вам неинтересно… Начинаем. И мы совершенно ничего не начинаем. Я сижу, он стоит, папаша живописно распластан и вращает глазами в приступе экзестенциального ужаса. Где-то далеко, за несколькими поворотами бесконечных корней-коридоров, скрежещет. Главная особенность английского характера — умение не удивляться. Вот и сейчас, когда в комнату входят полые доспехи, никто даже не дёргается. — Это, я так понимаю, сосуд? Элегантно. — Спасибо, — доспехи подходят прямо к нему, он поднимает забрало, а потом хватает моего папашу за прозрачные грудки и заставляет пройти сквозь металл, в условное «внутрь». На последней секунде вздрагиваю, судорожно встряхиваюсь, потому что сталкиваемся взглядами — папашин омерзительно обволакивающий, прямо чувствую, как вызывает к нашей общей крови, будто она — аргумент. — Все. Все? Как-то… Незрелищно. Даже моя свистопляска в Бертон-Констебле выглядела более впечатляюще. И правда спящий дом, квелый, как позавчерашняя овсянка. — Это надолго? — Да. Ваша личная встреча в дальнейшем маловероятна. Встреча с Натаном. Мне нужна низкая вероятность встречи папаши с Натаном, что-то мне подсказывает, что я встречусь с папашей в ближайшей фазе глубокого сна. И он будет снова… Таблетки. Они стирают сны. Я попробую таблетки. — Ну, тогда переходим к последнему пункту. Кто будет оплачивать мой гонорар? — Гонорар? — он отрывается взглядом от изящной металлической чеканки на нагруднике доспехов и упирается им в меня, как пикой. К счастью, я не сарацин. — Конечно, вы же не думаете, что я приехала из Лидса забесплатно. Плюс мой партнер был морально травмирован, а я разбила голову о ваши ступени. «Спасибо» меня не удовлетворит. Вы же тут хозяин, насколько я уяснила. Я молюсь про себя золотому тельцу, чтобы он не нащупал логический просчет, — сперва назвала нанимателем девочку, а потом резко изменила показания. Но он отчего-то доволен, выглядит чуть ли не торжествующим. Дудки. — Этого будет достаточно? Он бросает на стол кусочек пазла. Я вцепляюсь в подлокотники кресла с усилием, пробивающим лак и дерево, я пялюсь на изящную детальку с тонкой талией, понимая, что она должна стоять строго вертикально. Меня захлестывает желудочный сок кита, растворяет, раскладывает на микроны. Но я уже не маленькая. Я подаюсь вперед, запирая воспоминания за изящной дверью — она не позолочена, потому что сейчас знания — это совершенно точно не золото, знания — это страх. Я Иона Амброуз, и мне, Ионе Амброуз, глубоко наплевать на все мифические сущности из страны фей. Может, Англия и самая населенная призраками страна, но все они могут быть разорваны на куски моим призрачным ветром. — Прелестно. Но куда как более прелестны ваши севрские вазы. Он молча смотрит на меня. Бровь элегантно приподнимается. Голова чуть наклоняется вперёд. Ах, кто бы знал, как я люблю поражать сущностей мужского пола в самое сердце. Кто бы знал.