Алвудли лейн, 178

Даже в спальне воняет чабрецом, а ведь я заваривала чай Натану на кухне, а пил он его мужественно в гостиной, то и дело чуть ли не падая с оттоманки. Надо было все же изымать кресло… Ненавижу травяные ароматы с нотками прованса, и прованс тоже ненавижу, но Натана я не ненавижу, поэтому и заварила ему чай. Он запил чабрецом две таблетки от головной боли и теперь лежит рядом, бледный, с закрытыми глазами. Может, зацепило… чем-то, понятия не имею чем… Меня беспокоит его «грядет» — требует объяснений весомее детских отсылок на неведомое. Натан переворачивается на бок, притягивает меня к себе, и я мгновенно теряю волю, решительность и потребность в объяснениях. — Как себя чувствуешь? Удивительно — вопрос задаёт Натан, не я: в его крови, нисходящей от сердца крови, — католицизм, в восходящей к сердцу — Иона. В голове предобморочная лёгкость, а между лопатками струной вибрирует, но руки Натана тяжёлые и вжимают в реальность с силой боа констриктора. — За тебя беспокоюсь, походило на приступ эпилепсии. Стоит записаться к семейному врачу. — Не надо, все в порядке. — Ты воруешь мои реплики, ты в курсе? Натан утыкается носом в моё плечо и замирает. Может, пронесёт, может, это тоже артефакт, как у Констеблей?.. Артефакт… Аномалия… Подцепила незрелые термины из американского «Хранилища 13», где каждая серия — свистопляска с почти смертельным исходом. Кажется, я трусливая. Кажется, я трушу из-за всего, что случается с Натаном, хотя он константа, это заложено в имени: с какой стороны ни начни читать — остаётся неизменным. — Погладь папочку, детка. Я чувствую, как шевелится челюсть Натана, выбивая абрис слов. Шестерёнки в мозгу стопорятся, импульс пропадает, не могу дышать, слова сворачивают тело в жгут, как прачка — мокрое белье. Это ошибка. Он сказал так случайно. Тяжёлая рука движется, пальцы вцепляются в бедро. Я кричу, вскакиваю, почти сшибаю лампу с прикроватного столика. Абажур перекашивает, свет дёргается, меняет угол падения. Натан Прайс в искаженном луче смотрит на меня, глаза в полутенях, и я понимаю, что это не Натан Прайс, нет в нем мягкости, даже нос становится как у Фролло из мультфильма. Хеллфайер. «Уже ли в том моя вина, что страсть греховная мне ведьмой внушена?!» По щекам что-то течёт, и, клянусь, я мечтаю, чтобы текущее было кровью. — Натан? — последний шанс. Но это не-Натан. Последний шанс мне не положен. Я пячусь, неловко, ноги слабеют, мышцы как войлок, войлок не сокращается. Не-Натан встаёт. И выполняет тот самый миллион движений, которые должен выполнять другой человек. Я прекрасно знаю другого человека — единственного, кто говорил: «Погладь папочку, детка» много-много тысяч раз. — Надеюсь, ты по мне скучала, детка, — у не-Натана дергаются в не его улыбке губы, челюсть выдвигается вперёд, глаза становятся зелёными, как у меня. Он подтягивает пижамные штаны, как и тот, и щёлкает резинкой, как и тот. Руки у него повисают вдоль туловища, большие и ненужные, как у того. Того. Я мотаю головой. Нет. Нет. Он там. В земле. Я посыпала могилу и золой, и солью, и шалфеем, и прикопала тысячу куриных костей, обливаясь потом и ужасом, я сделала все, о чем писали в бесполезных книгах, надеясь — сработает, но нет. Коне-е-ечно. Он здесь. И он забрал моего Натана. — Какого черта?! — Какого черта я пришёл к своей единственной дочери? Глупый вопрос. Вот это ты нашла на замену мне… Священника, серьёзно? — он оглядывает себя с таким пренебрежением, будто вляпался в говно. Смертельная сигарета использована, остальные в сигарном ящике в кабинете — не рассчитывала, что у кого-то с того света хватит тупости явиться прямо в мою спальню и попытаться забрать моего мужчину. Это слишком. Это прямо край. Не-Натан идёт на меня. Я хватаю лампу и запускаю ею в своего папашу. Попадаю прямо в голову, другого бы ввергло хотя бы в ступор, но Натан, умноженный на характер папаши, даже не дёргается. Следующим летит пуфик. После пуфика расчёска. С каждым броском мне все больше хочется сойти с ума. Не-Натан улыбается так мерзко, не-Натан уже так близко, что я… Что я… Пусть на щеках будет кровь. — Кандинский! Кандинский! Собака является на пороге. — Кандинский! Фас! Фас, Кандинский! Пёс смотрит на меня, потом на не-Натана и прыгает. Вцепляется в горло, в бесплотное горло, скрытое под телом. Всё тело моего Натана теперь выслано изнутри папашей. Мерзость. Тварь. Чтоб ты сдох второй раз! Кандинский летит в стену, сквозь стену — лай, скулеж, тишина. Папаша не остановим, упорство папаши сродни упорству Роберта Скотта — даже смерть не разлучит его с целью. Только вот с годами, долгими ледяными бесконечными, я отыскала в себе Амудсена. — Жан! Жан! Жан! Бесплотный Жан как всегда пошёл по бесплотным шлюхам и пока услышат… нет. Жан является, подкручивая ус. И начинает орать на французской беллиберде с такой яростью, что могу разобрать только два слова: — Cours, connasse! Я не дура, но я бегу, не долго, перед носом падает шкаф. Оборачиваюсь. Руки Не-Натана становятся нужным: одна вскинута, одна уронила шкаф, а вторая комкает Жана, превращает того в шарик размером с софтбольный. Да, Жан — засранец, но он тоже мой засранец. — Изыди, мразь! Изыди! Изыди! — я ору голосом матери, слизистая сходит с горла чулком. В Англии много ветра, вот он в пустошах, вот он в ветшающих замках, вот он летит над Эссексом, бьётся в скалы, гонит море, пытается затопить корабль из стали. И прямо сейчас он весь здесь, вращается, да, папочка я тоже так могу! Могу, блядь! И женщины подымают машины в страхе за ребёнка — старая байка, — у меня нет ребёнка, но есть Натан, и я в такой ярости, что готова убивать своего папочку снова и снова. — Изыди! Слова не помогают, помогает ветер, ветрище, порыв, жахающий дверями, ставнями, фрамугами, каминными задвижками. Ветер из долины смертной тени. — Пошёл на хер! Немедленно! По лицу, наконец, течёт кровь, скрывает слезы. Папаша смотрит в зелёном удивлении, и его выдувает из моего дома, из моего Натана. Не из жизни. Потому что папаша… Я падаю и последнее ощущение — деревянный удар пола в лоб.

***

Натана тошнит в унитаз. Он просил меня уйти два раза, но я стою рядом на корточках, держу руку между его лопаток. — Может, виски выпить? Вдруг поможет. Натан стонет, его снова рвёт пенным. Похоже, мне надо кое-что договорить Натану. В надежде, что поймёт. Возможно, именно поэтому я и выбрала Натана, священники склонны к принятию. — Мой отец был таким же, как я. Натана рвёт. — И он трогал меня там, где не должны трогать отцы. Натана рвёт. — А потом я его убила. Я встаю с корточек и выхожу из ванны. Натан пытается что-то сказать, но его снова рвёт.

***

Видимо, Натан перенёс меня на кровать, иначе непонятно, как я в ней оказалась. Щурюсь в темноту и чувствую на себе руку. И ногу. Нога неподъемная. Натан сопит на грани храпа. Все в порядке. Часы показывают начало пятого, я не понимаю, почему проснулась, спала всего полтора часа. И тут снизу звонит телефон. Не знаю зачем, но я выпутываюсь из Натана и иду снимать трубку. — Здравствуйте, мисс, — детский голос слышится очень спокойным. Тешу себя секундной иллюзией, что ошиблись номером. — Амброуз? Это вы? Не ошиблись. — Да, с кем я говорю? — Мои родители спят. Я присаживаюсь на банкетку и закидываю ногу на ногу. На бедре огромный чёрный синяк в ореоле красноты, просвечивает сквозь кружево комбинации. — Для четырех утра это вполне нормально, дорогая. — И миссис Дардоу спит. Разговор начинает меня нервировать, но фамилия… Дардоу. Мерзкая, гадкая интриганка и бездарность, умудрившаяся перехватить у меня парочку заказов. Самый болезненный — Касл-Ховард. Клянусь, как только все закончится — а оно закончится, потому что я так хочу и, если понадобится, выкину из Вестминстерского аббатства королевские кости и захороню на их месте папашу, — я сделаю потрясающий сайт, не пожалею денег. Единственное, что может различить миссис Дардоу, — мигание рождественской гирлянды в ночи, у нее даже своего привидения нет. Единственное, где миссис Дардоу может быть уместна, — рисовать пентаграммы на детских днях рождениях. — Замечательно. От меня что требуется? — Рядом с телефоном миссис Дардоу был записан ваш номер. Спасите моих родителей, пожалуйста. Меня холодом прошибает насквозь. Призрачный ветер разбил витраж в двери, холодом тянет оттуда. А еще из телефонной трубки. Холодом страха. Я сглатываю. — Диктуй адрес, дорогая. — Усадьба Слипинг Хаус. Словно в дурацком романе — девочка произносит название, и я просыпаюсь окончательно.

***

Когда я вбегаю в спальню, Натан уже натягивает джинсы. — Ты куда собираешься?! — Ну, мы же куда-то едем, я не могу поехать без штанов. — Я поеду одна. — Нет. То, что казалось благословлением, — Иона не может умереть рядом с Натаном — становится проклятием. Оно же всегда так, да? У монеты две стороны. Я приваливаюсь к дверному косяку и скольжу по нему, пока не оседаю на пол. У Натана кожа на лице совсем прозрачная и покрыта сосудистыми звёздочками, на белке прорисовываются алые кораллы. — Все наладится, Иона, обязательно, — он поднимает меня с пола под мышки, как маленькую, и обнимает так крепко, что почти нечем дышать. Да, меня зовут Иона, как того, великого, из чрева кита. Тот, великий, провел в темноте три дня и три ночи; я, совершенно невеликая, но тоже Иона, провела в темноте четырнадцать невыносимых лет. Натан будто слышит шепот моих мыслей, наклоняется и говорит на ухо мне одной в целом мире: — Если он попробует ещё раз, просто стреляй. Мне нечего ответить, я царапаю его плечи ногтями, а пол кренится под ногами. Амудсен пристрелил и съел своих ездовых собак, чтобы выжить. А я… Видимо, я все же не Амудсен. Губы Натана горькие и до сих пор пахнут чабрецом, но я целую его, пока голова не перестаёт кружиться.