Акт I. Вместо предисловия. Борей

— А ты, значит, священник?

— Нет, я — церковь.

— Аминь.

      Эдем, неизвестный год н.э.       А на землю все опадают вновь рожденные хлопья снега. Он запахивает старый, местами потертый черный плащ; под ногами хрустит белая каша, западает в сапоги, пробирается под классические брюки, ноги окутывает своими ледяными мокрыми пальцами, следы растаявшие оставляя. ОН чертыхается, когда из горла вырывается хрип, и жмурится, удерживаясь за трость, на которую переносит вес тела, стоит неустойчиво остановиться, чувствуя, что вот-вот упадет.       По берегу неустанно бьет горячая кровью река, фрагментами алым окрашивая землю вокруг; там, где растопила снег, отчего проступили пожухлые травы и грязь. Черная смола стекает из стволов деревьев вокруг, и кажется — те стонут от боли. Лишь инеем замерзшие мотыльки белыми пятнами едва ли двигаются на кронах и коре. А демон, покинутый его светлой душой, плетется к склонившемуся над кровью древу граната, и ошпаренные корой руки, облокотившись о нее, не убирает; лбом прислоняется, чувствуя, как скверна стекает по лицу, и лишь в никуда кричит от души, содрогаясь и прижимаясь к древу, когда как раскаленный металл кожу, тело плавит.       Кричит демон, и кричит ангела с крыльями отрубленными статуя. И кажется, что больно так же ей, а она, пронзенная мечом Утренней звезды, покрытая шелком, сочащимся скверной, чашу над головой держит; а вокруг шесть обрубков тела ее. И только птичий крик перекрывает вопли ЕГО: усевшись в чашу, когтями зацепившись, ворон, как ночь черный, удар готов нести, насупившись.       Черная слизь стекает, смешивается с алой кровью. Землю прожигает и тело.       Срывается Ворон с чаши, несется Дьявол знает куда и чашу вместе с пальцами ангела когтями вырванную уносит.       И шелест крыльев сотен выродков слышен, и темные их перья опадают на снег, топят его; и дышать невозможно от боли и страха; и когда стаи крик, гул раздается, кажется, что легкие забиты будут только птичьим пухом, но на деле птицы лишь выстрелом воздух рвут и режут-режут-режут плоть, тело, голову, волосы. Следы когтей оставляют, и кровь выступает; и крупные, и мелкие шрамы, как ветки формируют крону, так они обрисовывают лицо.       А на душе лишь хорошо, сладко-сладко, словно сердце качает тягучую карамель, сладкий плавленый зефир. И боль эта — лишь жженый сахар. Опаленный огнем.       И демон умирающий бросает в сторону свой взгляд: бьет кровь из поврежденных суставов статуи. А может, статуя — и не статуя вовсе? А с Ангеловых глаз как с рудников бьет скверна черной горячей слизью; и ожоги алые оставляет на щеках, укрытой тканью лебединой шее, нежной коже. И смотрел заплаканными, убитыми глазницами без глаз она на демона, а тот лишь воет, голову схватив, укрываясь от набега, страха, смерти, крови и боли. Но от стаи не скрыться — острые клювы бьют черепную коробку, волосы рвут, а когти — теплую тушу. Сгнившие твари, облысевшие со временем, чувствуют свежую, сладкую плоть.       И они ее достанут.       По телу статуи дрожь проходит, сдирает она ткань с тела, обнажая непокрытые части тела, по снегу делая шаги и след кровавый оставляя. Плетется медленно, край платья придерживая, бледные ноги оголяя и ступая, оставляя склизкий черный шлейф следов босых ног.       И демон, на коленях пред статуей, в глаза лишь смотрит ей, а некогда Шестикрылая Леди пальцем подбородок его поддевает, большим проводя по его подбородку; к нему опускается, на израненные щеки ладони кладя и притягивая, целуя в лоб по-матерински целомудренно. И ЕГО крик, боли полный, когда раскаленная вязь по лицу ЕГО стекает, обводит его, терзающих его птиц оглушает, и падают они замертво, когда ЕЕ губы плавятся, кожу прожигая, в открытый от боли рот заползая и десны лаская.       Цветы зла непременно дают свои плоды.

— Когда белый ворон пожрет гнилую плоть, мой Лорд пожрет ваши души.