I.I. Прелюдия, кровь

— Я жизнь гашу, а не свечу. На свете не найдется Прометея, чтоб вновь ее зажечь.

      Забытые людьми леса, начало четвертого месяца 2007 года.       Она, кажется, состоит из страхов. Хотя, кажется, точно не Джонасу судить, но в любом случае это все, что он смог на нее найти. Правда, мало кто осмелится проверять это.       Этот дом он едва ли нашел. Обшарпанный, запрятанный среди деревьев, кажется, вот-вот готовый развалится. С виду, кажется, обугленный, сожженный наполовину в пожаре 1967 года, но он знает, что это все завеса, дымка, истину скрывающая. Он делает шаг, под ногами прогибается полусгнившая доска. Дверь с глухим скрипом поддается. Он делает шаг и сглатывает нервно, обернувшись, когда свечи загораются, когда воск вновь, спустя годы, стекает на канделябр. Пред гостиной нет ни прихожей, ни чего бы то ни было прочего. Впрочем, свет и жар ретировались в другую часть помещения — к проему, ведущему вглубь дома. Оттуда же звучит и причудливая музыка — казалось бы, не гармонирующие друг с другом ноты сливались в хаос со своим ритмом и пульсом. Он делает шаг, когда слышит лишь едва различимое звучание, тихие голоса и… не чувствует ничего. Ни выброса энергии, что нехарактерно для дома ведьмы. Словно это место вытягивает всю суть и естество.       В нос ударяет запах гнили, мха и металла в примеси со шлейфом мокрых углей. Он морщится и шмыгает носом, когда на языке оседает горечь зажженной полыни. Сглатывает и откашливается в рукав, почувствовав себя дурно, губы скептически поджимает, завидев откашлянную кровь на сером вельвете. Сглатывает вновь кровь, когда чувствует привкус рвоты.       — Я не ждала тебя, путник.       Над камином в гостиной у нее висит голова медведя, застывшая в оскале. Бурый король леса с порванным ухом, с диадемой из черепов мелких птиц и берцовых костей, очевидно, мелкого скота, во главе которых — череп козла. В приглушенном свете огня чучело отбрасывает тень и, кажется, вот-вот разразится злостным ревом. Подле дровницы умещается широкая подстилка с крупной белой овчаркой и выводком щенков, мирно сосущих молоко, чавкая.       — Это она. Имя ей Ската. — Тень из-за спины указывает на чучело.       Он вздрагивает, обернувшись резко на источник звука и тьмы, кой он не находит, даже осмотревшись. Чувствует кровь и слышит тихий смех и разговоры, идущие словно из-под воды.       Джонас хмурится, скептично губы поджав. Он здесь по надобности – не более. Он хочет вернуть дочь, он бы не находился здесь, не найдя менее весомой причины. Он начинает слышать тихие песнопения.       — Ты не ведьма, верно? — Спрашивает негромко, ведь знает, что она услышит. Она просто играет.       Мелькает еще одна тень, становящаяся более четкой со временем — сгорбленная костлявая старуха огромными мехами разжигает огонь в теплице. Мельком виднеется ее профиль: изогнутый по-совиному нос и нахмуренные широкие брови на лад с кривой ухмылкой — выглядит как одна из фигурок над камином: то были несколько кукол. Сгорбленная, пухлая с выбитым глазом и тростью; стройная и злая на весь мир, с черными как смоль волосами и глазами; крепкий, но невысокий юноша со змеями вместо волос, и другие.       Шорох, и по полу с громким писком бежит черная крыса, скрываясь под панелью за шкафом. Один из щенков, пошатнувшись, неустойчиво привстает, погнавшись за ней с громким скрипом половиц. Джонас проходит дальше, в столовую, продолжающую помещение, представляющим гостиную и прихожую, соединяясь с ним резной аркой. Под ногой прогибается гнилая доска, комнату освещают лишь канделябры и торшеры. Воздух пропах мхом и металлом.       Она улыбается, разливая чай. Ему кажется, это хищный оскал, стоит ему завидеть ровный ряд белых клыков зубов. Он сглатывает вновь, как в горле пересыхает, стоит ему заметить две фигуры в другой части помещения — вокруг декоративного столика в трех креслах умещаются смеящиеся, воркуя, мужчина и женщина в масках и рыжий, мирно сопящий кот с одним глазом и шрамом на половину морды. С перерезанного горла, вдоль корсета на манер позвоночника и пышной юбки у женщины струится кровь брусничным соком, ароматом металла растворяясь в воздухе, в то время как фрак неизвестного кавалера был порван на животе, откуда выпадали разрубленные кишки и желудок и торчал разделочный нож.  Женщина хихикает и шепчет что-то на ухо спутнику, присев перед ним, наматывая кишки на руку, когда тот наклоняется, прижимая ее вторую руку к своему паху.       Блю щелкает пальцами, мельком глянув на парочку, едва слышно шепнув «исчезните», и те растворяются.       — Нет, конечно же. В отличие от тебя, ведьмак. Но вы, ведьмы, черпаете силы моего покровителя. — Она придвигает в его сторону блюдце с чашкой. Фарфор легко скользит по порванной, местами прожженной и запачканной бурой, засохшей кровью, скатерти. Ждет, что он отопьет. Он невольно скользит взглядом по рисунку на фарфоре – бледно-желтые трупные мотыльки. Сглатывает нервно и кивает в благодарность, но медлит, не пьет. ОНА кротко улыбается, — Не отрава, всего лишь отвар полыни. Пей.       В глаза бросаются сидящие за столом гости — потрескавшиеся фарфоровые куклы, застывшие с раскрашённой улыбкой, в викторианских разноцветных платьях с пастельных цветов кружевными жабо. У каждой по деревянной маске зверя с украшениями из веток и мелких косточек — у раскрашенных под грустного и веселого клоуна девочек, одетых в чепцы в виде солнца и луны, сидящих по краям друг напротив друга, — заяц и лис. У девчонок дальше — волк, ягненок, олень и бык. Отличается лишь та, что во главе стола — цветная и целая. У нее на голове заколками закреплена маска ворона. Не кукла — девочка, что не дышит. Стеклянные небесно-голубые глаза с желто-бурой склерой устремлены на него, собранные у корней в густые косы черные волосы ниспадают на спину и плечи полурасплетенными мелкими завитками. Он ежится, когда на миг кажется, что она двинулась. Запах крови разносится по дому — у девчонки глотка разодрана клыками (заметно по укусу).       По куклам перебираются Мертвые головы — трупные мотыльки.       — И каково же тогда ее имя? — спрашивает скептично. Кивает на кровь на платьице девочки. Сглатывает нервно. Знает, что Она его не тронет, но все же разумно опасается.       Она лениво пожимает плечами лишь и тянет язвительно, — Грета, но твое ли это дело? — хихикает и поворачивается на него, поправляя кирпичного цвета кожаные перчатки. Чувствует его тревогу и ненависть. — Зачем ты здесь?       — Дело в Грете. Он похитил ее, понимаешь? Блю, он забрал мою девочку, он, — он застывает, когда ОНА поднимает руку в немом жесте замолчать.       — Дело в том, что ты должен обращаться ко мне Мисс Кьюйер. — ОНА выдерживает взгляд, пока он отпивает, и ЕЕ улыбка выглядит еще более натянутой, бездушной. — Ты же помнишь? Помнишь, да? Мистер Мартин, мы больше не в тех отношениях. И от тебя просто невыносимо разит смертью! Теперь — пей, — Она повторяет. И все так же улыбается. Сдержанно, холодно.       В отблеске слабого света тусклых свечей Ее глаза отдают раскаленным золотом. Джонас делает шаг назад, и свет тухнет. Вдох, шорох, Она смеется тихо. Он слышит шепот на забытых языках, молитвы давно утерянных душ, которые нашли пристанище здесь, в Постоялом дворе Хати.       ОНА тянется за костяным портсигаром с гравюрой Сфено и Эвриалы во внутренний карман пиджака, пред этим расстегнув его, садясь за противоположный край стола, когда чиркает спичкой и поджигает сигарету. Запах серы меркнет под дымом гвоздик и табака. ОНА сама — лис коварный. ОНА — искусство, Она — бунт.       — Но раз уж ты уже здесь… зачем она ему? — Задумчиво тянет, когда он делает глоток нехотя, кашляет, выронив чашку из рук, и Она морщится, бровь выгнув.  — Невежливо отказываться от предложенного, — сквозь зубы цедит и качает головой, вздохнув. — Впрочем, навещать без приглашения тоже своего рода моветон, — заключает, вздохнув разочарованно, и отворачивается, осматриваясь, прежде чем повернуться на Джонаса вновь, хлопнув в ладоши, и кивнуть на очередную резную арку. — Давай, пошли.       В глазах у него мутнеет, он кашляет, и кровь в ушах стучит бешено. Он пошатывается, но проходит к столу, садится на стул напротив цветной, как и он, девчонки. Он тянет рукой, растворяя дым в воздухе.       Блю садится подле него, карты мешает, зубами сигарету зажав. — Не переживай, — она раскладывает Таро рубашкой вверх, — Кьюйер поднимает на него взгляд, и он видит, как в ее карих глазах бесы ликуют. — Ого, да тебе в самом деле не везет, — она переворачивает верхний ряд карт, когда он морщится. — Башня. Ты же знал, что Маргарет умрет, верно? Ты догадывался о смерти жены еще давно, — Джонас губы поджимает, когда хочет ударить по столу, но тело ватное — не слушается совсем. Мартин хватается за край стола, чтобы удержаться и не упасть. — Но тем не менее ты все же глубоко скорбишь и боишься за дочь. Десятка мечей говорит. — Она переворачивает третью карту и медлит. Блю хмурится. — И ты пришел сюда с предложением. Ты хочешь на что-то выменять ее на гибрида, так? Четверка пентаклей никогда не врет, — Она смотрит на него выразительно и глаза закатывает, когда он хватается за горло, кашляя так, что кажется, сейчас избавится от бронхиол.       Он на пол падает, отползая в судороге, все еще за шею держась, глаза закатывая от боли. — Ты… что ты сделала? Чем напоила, стерва?! — хрипит, прежде чем провалиться в Мир Спящих. Мир Неспящих был к нему крайне жесток. Блю в частности.

___

      Альбинен, середина седьмого месяца 2007 года.       — Вы уверены, Фрау Кьюйер? Может, подсказать вам что-то? — вежливо спрашивает таксист, притормаживая.       — Нет-нет, благодарю, просто, боюсь, ищу здесь… прожорливого кота.       Провинция встречает запахом табака и влаги после ливня. Альпы промокли до нитки, и жители, соответственно, тоже. Она оставляет таксисту чаевые и выходит, потянув за собой кожаный чемоданчик в цвет перчаток, что кажется, ткань сливается. Блю делает шаг, мокрая трава лижет босые ноги, обмазывая их глиной и землей. Поднимает на лоб солнцезащитные очки и краешком губ улыбается, стоит заметить на проводах при столбах электросвязи стайку ворон. Знает — здесь в землю втоптаны прародители этого городка, мелкого до ужаса с населением в пару сотен со своей фермой и ведьмами. Брось монету — узнаешь, повезло или нет, по тому, выберешься отсюда или нет. Монеты здесь особые — на каждой написано «ОДИН МЕСЯЦ ЖИЗНИ». Монет в кошельке Блю полно — и своих, и чужих.       Блю поправляет кашемировое пальто, неспешно направляясь к дому на небольшом холме. Двухэтажное строение из белого камня встречает статуей в саду — коза с одной головой и двумя телами, соединёнными одной ринговкой, облепленной фигурами костлявых фей и звезд — фонтаном в виде русалок-змей из мрамора, со спинных плавников которых сыплются жемчужины, и музыкой фортепиано, льющейся из входных дверей. Над террасой нависает гирлянда из сотен зеркал, подвешенных за ручки на манер колокольчиков, над входом, запутавшись в плюще. Она шагает, потянув за собой сумку, минуя кладбище с одной стороны и огромнейший загон для лошадей с другой. Последний шаг, Она делает ровно три стука по двери и отходит в ожидании. Моросит. Дымка здания бывшей лечебницы при католической церкви, план постройки которой менялся десятки раз, оседает привкусом пепла и ладана на корне язычка. На входе по обе стороны от дверного проема ее встречают колонны — нимфы, удерживающие на плечах, лопатках и затылках блоки.       — Кла-у-ди-я, — она едва слышно растягивает имя на языке, вздохнув в ожидании, когда дверь отворяется.       Хозяйка отворяет неспешно, кряхтя как старуха, — Ну и мерзость! — шипит, отползая небыстро, но легко и изящно, на манер змеи, освобождая проход, когда Кьюйер завозит чемоданчик, вздохнув тяжело. — Какого ангела ведьмин первородный отпрыск забыл в этих краях?! — сквозь зубы цедит Стрыга на немецком. — И какого ангела тебе от него нужно?! О, Темный владыка, чего это от тебя так сильно разит ведьмами?       Она проходит, улыбаясь краешком губ, поднимаясь по относительно новой винтовой лестнице из темного дуба, когда Дия скользит за ней, — Дорогуша, я заключила очень выгодную сделку, — она снимает очки и кидает их в сторону тахты, минует несколько пролетов и оказывается перед дверью на жилой чердак. — В частности, для себя. А один ведьмак потратил пару монет. Впрочем, у него их оставалось совсем немного, — она мурлычет на французском и усмехается плотоядно, оборачиваясь на зрелую женщину всего-то трехсот пятидесяти четырех лет. Та смиряет ее злобным взглядом и глаза ее огнем загораются, когда та рычит так, что видно, как с десны выползает вторая пара острых клыков поверх человеческих зубов:       — Так разберись с этим поскорее, — и тянет когти к двери, извиваясь, громко хлопнув дверью и нарочито шумно спускаясь по лестнице, всем видом выказывая недовольство, охая и ахая возмущенно, по пути вновь принимая человеческий облик.         Блю кивает самой себе и закрывает дверь на щеколду, взмахом руки зажигая свечи в торшере и включая граммофон. «Что будет, то будет» скрипит, отражаясь от стен. Легкая мелодия отдается эхом по помещению — из винилового проигрывателя, а в этом доме (хламовнике) и не такое найдешь, льется незамысловатый мотив хита двадцатого века. Владелице дома присуща некая симпатия к музыке 50-х годов. По крыше барабанит дождь.       Она вздыхает устало, на чердаке — с одной стороны которого письменный стол и фортепиано из красного дерева, а с другой кровать, торшер и везде разбросаны давно никем не тронутые французские книги с сотнями закладок, отрывки писем и исписанные старые нотные тетради — поднимаются клубы пыли, стоит положить чемоданчик на темно-бордовый вельветовый бархатный чехол поверх застеленного постельного белья. Стягивает перчатки осторожно и убирает на самодельный, кривой декоративный столик, после чего тянет заклепки сумки и откидывает крышку, когда взору предстают разные инструменты, скудное количество одежды терракотовых оттенков и виниловые пластинки.       Пальто отправляется на вешалку, когда каждый шаг сопровождается скрипом старых половиц. Она достает осторожно сложенную карту, пожелтевшую и принявшую кофейный оттенок виной ушедших лет. Разворачивает, и в местах складок, конечно же, протертые порванные кусочки отпадают. Она сглатывает слегка нервно в невиданном доселе предвкушении. Она за ножом тянется. Стягивает чехол и делает лезвием надрез вдоль запястья, выставляя руку, когда горячая алая кровь стекает на бумагу. Она губы облизывает, Она начинает песнопение на давно забытых языках.       — Льется кровь, прольется кровь потом. Во тьме… Во тьме… Ты пожалеешь, Грета?       Кровь стекает на карту, Она часы старинные кладет поверх капель. Часы Джонаса. Горячий ручей обегает вокруг них, стекая вниз карты, к окраине деревни, и растекается деревом до краев. Она улыбается, Она — довольна. Она нашла то, что искала несколько месяцев. Смотрит за окно, темнеет, на стекле остаются жаркие ожоги от теплого воздуха внутри дома. Дичает июль, поднимаясь вихрем вверх, барабанит ливнем по крыше, грозой и громом разразившись.       Она вытирает кровь и обматывает запястье хирургическим бинтом, осторожно берет салфетками лезвие и убирает в карман. Натягивает на большой палец перстень с заостренным серебряным когтем на конце и осторожно раскладывает вещи из чемоданчика по полкам в пыльном шкафу, не брезгуя.       — Дия! — кричит, спускаясь по лестнице, заворачивая в арку, пробираясь на кухню, — Неужели ты совсем мне не рада? — Миг, и она делает шаг назад, чтобы летящий в нее разделочный нож впился в деревянную панель, а не ей в голову. — Разве так встречают гостей? Не очень радушно, — замечает равнодушно.       — Наприезжали всякие… пугливые смертные и напыщенные смертные, которые думают, что это не так. — кудахчет, готовя в нескольких кастрюлях и сковородках одновременно, вздохнув и махнув рукой на то, что нож задел только панель.       Блю пожимает плечами, проходя вглубь розовой кухни, где все кипит, и грязная посуда из мойки чуть ли не вываливается. Тянется за чайником и расставляет чашки, себе ярко-розовую, Клаудии — бледно-розовую, с гипсовыми изображениями шелкопрядов, на плетенные из веток салфетки. Разливает себе и тетушке имбирный чай со смородиной и хмыкает, слыша ее язвительные возмущения «Да-да, чувствуй себя прямо как дома, засранка!». Размешивает кубики тростникового сахара розовой керамической ложкой и вздыхает, подтягивая под себя ноги на диванчике, — Я только на пару дней, не переживай. Не бурчи, я буду всяко интереснее сцеживания крови смертного люда.       Окна плотно завешены темно-зелеными шторами, не пропуская ни единый клочок света. Блю морщится, когда с люстры стекает воск на пол, и вместе с тем подпаленный фитиль, тут же затухающий, стоит наступить на него, как и тут же застывающий воск, стекающий с канделябра на светло-голубую скатерть. Только черные и белые свечи, никаких ламп. По обивке дивана, по темно-бардовым пятнам от засохшей крови ползет шелкопряд цвета апельсина, сочащегося соком и жизнью, и грызет ткань. Блубель поднимает взгляд — все также расписанные библейскими мотивами потолки с выделанными вручную резными фресками барокко в виде вымерших ангелов с одними лишь одеждами, костями и крыльями.       — А ты бы, маленькая дрянь, не бурчала бы, будь ты на моем месте? Я здесь жила и живу десятки лет! Какой-то поганый гибрид со своей свитой и кучей деревянных ящиков остановился здесь! — она устало кидает тряпку в мойку, разворачиваясь грозно, сложив руки на талии, клыки вновь показывая наравне с огнем горящей радужкой. Рычит, зверея, и вновь вздыхает, качая головой, отворачиваясь и принимаясь готовить — из кастрюли вытекает каша, из турки — сваренные зерна робусты. Дия возмущенно рычит на немецком, уменьшая огонь и переставляя кастрюлю на кухонную тумбу, а кофе переливая в чашку. — И ты не маленькая девочка, чтобы не понимать, что дело дрянь! Блю, ты же сама знаешь, что игры с ведьмами, покровитель которых Барон Суббота, — путевка в преисподнюю. Впрочем, не похоже, что тебя хоть немного это волнует! Как и ведьмы Вуду в целом, — вздыхает театрально и вновь принимается за работу.       Огромная кухня радует перестроенным предпоследним владельцем помещением, где раньше стояли десятки кухонных тумб, где все готовилось для пациентов психиатрической больницы. Психиатрическая больница на самом деле не так страшно, как это звучит, посему же это помещение было перестроено под совмещенную со столовой просторной кухней. Темно-дубовая мебель, серебряная посуда, разлагающиеся трупы парочки, владевшей этим домом какое-то время назад. Кьюйер пожимает плечами и, взяв плетеный плед, переползает за барную стойку, которая находится на внешней стороне островной тумбы.       — Не нервничай лишний раз. Барон Суббота не принесет мне вреда. Безвредный старик для меня, — флегматично пожимает плечами и, залпом допив чай, тянется за портсигаром и бензиновой зажигалкой, чиркая и поджигая вставленную в зубы сигарету. Запах шоколада, табака и гвоздик развевается сквозняком с открытого за шторами окна. ­      — Не смей курить здесь! — Клаудия шипит и качает головой. — И нет, девочка, все знают, что враг твоего врага друг ему. А ты, умничка упрямая, не скупилась на своих, тебе не надо их больше. Ой, все: Данаид труд — пытаться достучаться до бестолочи вроде тебя. — ведьма удрученно бухтит, сглатывая, дабы смочить пересохший от духоты рот, и достает из шкафчика сервиз с золотой каёмкой. Даже сквозняк не пересиливает жара готовки.       Блю вздыхает и поджимает губы, выпуская дым, рассматривая эпизоды «Божественной комедии» и Древних мифов, нанесенных Кассио и Давидом — парочкой, жившей здесь до этого. Данаиды, все пять десяткой дочерей, и Прометей, Горгона, павшая жертвой насилия, и Персей… И святые, и Грешные. Вороны. Сотни изображений птиц. В частности, воронов. Хугин и Мунин. Мысль и память. Блю морщится неприязненно и ежится, — Я закрою окно? — и вздрагивает, махнув рукой, когда то закрывается с громким хлопком. Дия ставит перед ней тарелки с еще едва ли кипящим мясным жарким и салатом с томатами и бобами. Кивает благодарно и тянется за вилкой, — Merci, — и, пережевывая, кутается в плед, — Так вот, я заклюфила фделку с федьмаком, ищущим свою доть, — глотает, нос холодный почесав большим пальцем, — Ему – дочку, мне – гибрида. Его сердце, точнее. Жатвы ради.       — Ой все, даже говорить ничего не буду, — тушит огонь и кидает тряпку на плиту устало, — Посмотри в таверне на краю деревни, — садится по другую сторону барной стойки и наливает себе стопку чего покрепче, опрокидывая в себя резко, — Мужчины обычно там пасутся. Напыщенные как петухи и глупые как горные козлы. Беспомощные и бесполезные, — наливает еще стопку и толкает ее Блю, когда та кивает благодарно и тут же опрокидывает в себя, миндально-карамельный ликер по вкусу определяя, — Это тебе к чаю, сладкое.       — В Пабе тогда уж, «Таверна» уже никто не говорит, — поправляет негромко себе под нос, на что слышит лишь фырканье.       — Я не спрашивала, если уж на то пошло, засранка, — Клаудия лишь глаза закатывает. — Здесь всего двадцать домов, и все друг друга знают, не заблудишься. Что же, это значит, что скорее всего он уже знает о твоем прибытии, — она иронично пожимает плечами.       — Да переживу, хочется думать.       Блю хихикает и кивает, кутаясь в плед плотнее, доедая, и поднимаясь со стула, чтобы положить тарелки и свою чашку в мойку, намыливая густо, намывая, проходясь вафельным полотенцем и устанавливая в сушилку. По окну все еще барабанит дождь, что кажется, стекло вот-вот треснет и ворвется ветер внутрь. Буря завывает, ставни дребезжат пред лицом природы, разгневанной прибытием Темного дитя. Блубель непроизвольно вздрагивает от очередного удара по окну.       Улицы деревни встречают незнакомыми распадающимся по дворам мелодиями уличных музыкантов, теплыми огнями фонарей и насыщенным воздухом после дождя. Она, босая, шагает неспешно, когда люди лениво провожают взглядами незнакомое лицо. Знакомую песню играет незнакомых мужчина в углу бара, с чувством, с легким неспешным тактом, слегка лениво, но больше утомленно. Аккомпанирует ему девушка на виолончели словно завороженная. Блю пропускает биение сердца и замирает на миг, очарованная странной колыбелью для посетителей. Сглатывает и проходит внутрь, на вешалку пальто оставив. Бармену подает знак рукой и щебечет ему на легком немецком, что хочет рома — тот кивает, и удаляется за бутылкой.       — А ты, должно быть, пугливая мышка, — раздается из-за спины, и она ежится, поморщившись, не оборачиваясь.       — Что? — она спрашивает лениво, подперев рукой подбородок.       — Если отталкиваться от того, что я прожорливый кот, — незнакомец садится рядом, — Мое имя Клаус, Фрау Кьюйер, — он целует ей руку, и она наблюдает, лишь слегка заинтересовавшись.       Она поджимает губы, сощурившись и отдернув руку брезгливо: перчатки не надевала, не рассчитывая на прикосновения. Он заинтересованно смотрит на бинт, хмыкнув, наклонившись слегка, чтобы слышала только она. У него — светлые волосы и плотоядный взгляд пронзительно-голубых глаз. Люди так не смотрят. Люди так не подкрадываются. Люди так не пахнут. Кровью и властью.       — Неужели поранились, Фрау Кьюйер? — спрашивает ехидно, плотоядно, и ей кажется, что это лишь игра хищника с жертвой. Нестрашно, просто интересно, насколько затянется спектакль — на пару мгновений до хруста шеи или же на несколько месяцев? Впрочем, в любом случае исход неминум — пара оторванных конечностей, выпущенные кишки. Она наслышана про Клауса. Клаус ля Демон, Клаус де Диаболь. У него много имен, много врагов. Многолетняя история страхов и побегов.       Она качает головой и опрокидывает в себя рюмку сразу же, кинув несколько купюр на стол тут же. — Вам не о чем беспокоиться, Херр Майклсон, мне уже пора.       Пальто накидывает, поспешно удаляясь под тихий смех гибрида. Греты в окрестностях нет и подавно, а значит — нет больше смысла оставаться здесь. Он знает. Он знает ее, он искал на нее давно, как и она на него.