18. Сука

Вот список вещей, о которых Рен тебе не соврал: - его зовут Рен и ему как минимум 20 лет - в «Секрете злодейки» он романсит Люку, потому что на королевской охоте она повела себя как альфа сигма гигачад - Лоуренс был убийцей - Стрейд умер почти два года назад, его убила одна из его подвальных гостей - заказ-дядька-гость был насильником и убийцей. За свою жизнь он изнасиловал и убил не одну и не двух женщин. И не обязательно в таком порядке. - ты всегда отлично выглядишь и вкусно пахнешь - про ладан, двухголовых собак и документалки. Он знает чересчур много бесполезных фактов. - твоя кровь делает ему хорошо Конец списка.                     Если бы ты спросила, какая твоя кровь на вкус, Рен бы, конечно, ответил, что ничего вкуснее в жизни не пробовал, и это была бы ложь, но он соврал бы, не моргнув и глазом, просто чтобы сделать тебе приятно.       Это не то чтобы вкусно на самом-то деле. Ну кровь как кровь: железистая, сладко-соленая, чуть слишком густая, где-то прямо с комочками, ничего странного, но и ничего необычного, да и не кровь это вовсе, он знает, он знает. Только дело не во вкусе вообще, дело в намерении, и доверии, и в том, что чаша и кровь все еще теплые, согретые твоим телом, в котором были так глубоко и долго, что он не может им не завидовать и из-за этого даже немного злится, а потом злится еще больше, но уже на себя, ведь это так глупо — завидовать неодушевленному предмету, глупо и совсем не нормально, и он весь тупой и неправильный, и ты вот-вот догадаешься об этом и тогда точно уйдешь и не вернешься уже никогда, и он убьет себя, тогда он просто убьет себя, вот что он сделает.       Ты тихо втягиваешь воздух сквозь зубы.        — Рен, когти.       Твоя рука дрожит. Он втягивает когти, которые не помнит как выпустил, и хочет сказать «прости», но не может понять, как для этого двигать ртом. С ним такое бывает, что-то отказывает в голове, отключается, и он забывает, как говорить словами или зачем ему нужны большие пальцы рук и почему он их себе до сих пор не отгрыз. Сейчас он отключен не до конца, не так сильно, как был отключен вчера, сейчас все почти нормально, не «отключен» — «дистанциирован»; временно и только из-за крови, которая будит Лиса и глушит Рена, но не насовсем, Рен тут, он рядом, он в себе. Стоит за собственным плечом и знает вещи, которые нельзя забывать насовсем.       Прямо сейчас он знает, что большие пальцы ему нужны, чтобы крепче за тебя держаться, а рот — чтобы скулить и зализывать побелевшие от давления когтей точки на твоей ладони, а потом целовать их, а потом зализывать снова. У него есть глаза, чтобы видеть, как ты улыбаешься, и уши, чтобы слышать, как ты говоришь:        — Все хорошо.       Он не знает, что значат эти слова, но звук и тон твоего голоса успокаивают, как и рука, не та, что с пустой уже чашей, а другая, которая ложится ему на шею, и это — все, это — тушите свет. Твоя близость всегда с ним такое делает: отупляет так, что он буквально чувствует, как одна за одной отключаются системы его человечности, будто на длинной улице в ночи гаснут друг за другом фонари, как в фильмах ужасов, но ему не страшно, а даже наоборот. В этой бездумной тьме тепло и уютно, он бы с радостью остался здесь навсегда.       Он не понимает, сама ты его к себе притягиваешь или он просто падает тебе в руки. Об лицо упруго сминаются кудряшки, все еще пахнущие церковью и ладаном, и Рен вспоминает про платок, твой платок, который он снял и прикарманил и никогда тебе не вернет, даже если ты попросишь (тогда он соврет и стыдно ему совсем не будет). Просто ему нужно иметь что-то твое, чтобы помнить, что ты существуешь, когда тебя нет рядом. Кровь тоже подходит, но она недолговечная, проглотил — и все, вот уже даже сейчас ее вкус становится все менее отчетливым и скоро совсем пропадет, и что Рен будет делать тогда? Что он будет делать, когда ты отстранишься? А когда уйдешь спать или (еще хуже!) уедешь обратно на свою дурацкую важную работу, к этому своему Спенсеру с его регламентами, и пиратами, и веной на виске? Нет, Рену нужно что-то материальное и долговечное. Платок совсем новый, настолько новый, что как будто и не очень твой, но это лучше, чем ничего. В идеале Рен хотел бы, например, локон волос — это красиво и романтично, он мог бы перевязать его ленточкой и хранить в шкатулке, как драгоценность, а лучше в кулоне, и иногда играться с ним или просто смотреть на него. Но он не придумал, как отрезать локон так, чтобы ты не заметила. Твои волосы пышные и длинные, такие длинные, как у него никогда не отрастают, и их много, вот прямо Много, и иногда он думает — ну, может, и ничего, может, ты и не заметишь, если пропадет одна жалкая прядка? Ага. А если заметишь? Если сразу поймешь, кто это сделал? Если это испортит все навсегда? Нет, такого Рен не может себе позволить. Он не хочет портить все навсегда.       Он хочет сказать, как это важно и ценно, что ты делишься с ним своей кровью, и обнимаешь, и позволяешь прижиматься к себе, лицом — прямо в горло. Под губами у него пульсирует под твоей кожей крупная вена, и в своем обостренном состоянии он слышит не только стук твоего сердца, тяжелый, размеренный, но и шум тока крови, настоящей венозной крови, той, которая густая, темная и течет так лениво, будто ей совсем некуда спешить. От одной этой мысли у Рена во рту вдруг становится так много слюны, что он чуть не захлебывается. Нет, о том, чтобы сказать тебе все словами, пока точно можно забыть, сама концепция речи сейчас плохо укладывается у Рена в голове, сил хватает только на то, чтобы не пускать на тебя слюни, да и он сомневается даже, получается ли у него это. Но ты не отстраняешься, а значит, что-то он делает правильно. И раз уж это правильно, то можно делать и больше, так что он прижимается к тебе плотнее.       Твой голос до сих пор мягкий и теплый, как согретая солнцем опавшая листва, в которой так приятно валяться, он такой, потому что ты улыбаешься, когда говоришь:        — Ну здравствуйте. Я подозреваю, это все-таки не молитвенник у тебя в кармане.       «Это платок», — думает Рен и пугается, что вот теперь-то ты точно его отберешь, и он снова останется ни с чем. Но потом он понимает, что никакой это не платок и не молитвенник, это просто его вставший член тыкается тебе в лобок, и уж член-то ты отобрать не сможешь, фух, пронесло!        — Я конечно, обещала помочь… Но ты уверен, что сам не справишься?       Он не помнит, с чем ты обещала помочь, но точно знает, что помощь ему нужна, поэтому мотает головой, фырча тебе в шею. Он ни с чем не справится сам, он ничего не умеет, он тупой, немой и вообще у него лапки, без тебя он — ничто. Он трется требовательней и сильнее, очень надеясь, что ты сможешь понять его правильно. Ты понимаешь. Почему-то ты всегда понимаешь.        — Хорошо, Рен. Я помогу. Только сначала схожу в душ. — Он вцепляется в тебя крепче. Он пойдет с тобой! — Рен, нет… У меня был тяжелый день. Мне нужно немного побыть одной.       Он вспоминает твои руки, сжатые на руле с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Чуть остекленевший, блуждающий взгляд, с которым ты слушала Рена, когда принесла ему в машину поесть. Ты сидела так близко, что вы с ним почти соприкасались плечами, но в то же время была не здесь. И постоянно стряхивала что-то с одежды, хотя на ней не было ни соринки.       Приложив усилие, Рен отстраняется от тебя. На это уходит слишком много энергии, как всегда, когда Рен делает что-то, чего не хочет делать Лис. Это похоже на ту древнюю пытку, о которой рассказывал Стрейд — человека привязывали за руки к двум разным коням, которые тянули его каждый в свою сторону и в итоге разрывали пополам.       Наверное, что-то отражается на его лице, потому что ты сразу говоришь:        — Эй, я не отказываюсь тебе помогать. Ополоснись тоже и жди меня на кровати. Окей?       Рот его так и не слушается, приходится просто кивнуть. Ободряюще сжав его плечо на прощанье, ты скрываешься за дверью комнаты, которую запретила называть твоей, и это будто солнце заходит за тучи, и к Рену наконец возвращается способность мыслить человеческими категориями. Ощущения притупляются до умеренной яркости, так что он может воспринимать их комплексно, а не по одному за раз, и оценивать адекватно. И его адекватная оценка такова: все хорошо. Все, если честно, просто прекрасно.       Дискомфорт внезапного гона схлынул, оставив после себя приятную взбудораженность. Рен уже не чувствует каждую клетку своего тела так отчетливо, будто у всех них открылись маленькие зубастые рты, которые только и могут что визжать и кусаться. Он уже не кажется себе мешком, набитым копошащимися жуками. Его не бросает из жара в холод, мир перед глазами не плавится по краям, в ушах не звенит, и все чудесно, и ничего не болит, и будущее беззаботно и светло.       Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Воздух в доме пахнет тобой, все пахнет тобой, сам Рен пахнет тобой, может, даже больше чем собой, и это наполняет его такой радостью, что он едва сдерживается, чтобы не хихикнуть.       Пол пружинит под ногами, будто подгоняет скорее выполнить твое поручение: ополоснуться и ждать на кровати. Рен стряхивает с себя одежду и ныряет под душ. Свежие ожоги на горле сразу начинает щипать, когда на них попадает вода; член, до сих пор слишком чувствительный после марафона дрочки, тоже отзывается легкой болью, ноют слишком полные яйца, но это ничего, терпимо. Тем более, ты же обещала помочь…       Возбуждение накатывает горячей волной. Сколько новых чудес прячется за этим скромным обещанием помощи? Что ты сделаешь с Реном сегодня?.. Подрочишь ему? Отсосешь? Сегодня его можно трогать вообще везде! Кажется.       Чтобы проверить, Рен осторожно обхватывает член, пару раз не спеша передергивает. О да, это не просто терпимо, а офигенно приятно. От удовольствия и предвкушения еще большего кайфа глаза сами собой закатываются под веки. Но темноты не наступает — вместо нее сознание подбрасывает воспоминание.       Лоуренс горбится больше обычного, но все равно возвышается над тобой мрачной горой. Его бледные щеки розовеют от румянца. Ты оборачиваешься через плечо. Рыжие барные лампы подсвечивают капли дождя в твоих распущенных волосах, заставляя те сверкать, и кажется, будто голова твоя укрыта фатой из мельчайших бриллиантов.       В этот момент Рен не знает даже твоего имени, но уже ненавидит тебя с силой тысячи солнц.       Обида со злостью и сейчас вскипают в груди с той же силой, что в тот раз, когда Рен увидел тебя впервые. Это не гасит его возбуждение, наоборот: распаляет только больше. Рен откидывает голову, позволяя струям душа падать на быстро твердеющий член. Удовольствие от удара капель колючее и резкое, как быстрые и частые уколы. Приходится сжать основание члена покрепче, иначе есть риск кончить раньше времени, а этого Рен не хочет, нет, не хочет. Он сохранит все для тебя, так он решил еще вчера ночью, задолго до того, как ты шепнула перед церковью, что подрочишь ему сама.       Он эджил себя целый день именно с этой целью: дать тебе все, что накопится. Ночью его не волновало, захочешь ты этого или нет, ночью его занимали совсем другие вещи, в нем бурлили другие чувства. Он стоял в темноте над твоей кроватью, давясь подступающими слезами и исходящим от твоих волос запахом дыма, капал слюной и предсеменем на футболку, которую ты так любезно оставила ему вместо украденной рубашки Стрейда.       Если бы ты проснулась тогда, он бы тебя, наверно, убил.       Но ты спала крепко и тихо, а когда шевельнулась, у Рена чуть не остановилось сердце: если бы ты увидела его над собой, взбешенного, с горящими глазами и сжатым в кулаке твердым членом, это бы точно испортило все навсегда, ему бы точно пришлось тебя убить. Ты всего лишь забавно всхрапнула и перевернулась на другой бок. Рен убрался из твоей комнаты как можно тише и быстрее.       К утру страсти улеглись, а потом он отвлекся на твоих пиратов, а потом чуть не умер от скуки в первые же пятнадцать минут, стоило тебе оставить его в машине одного. Он вдоль и поперек обнюхал и обшарил весь салон, но не нашел ничего особенно интересного, кроме открытой пачки презервативов в бардачке. Вот Стрейд никогда не пользовался презервативами, а ты, выходит, пользуешься, ишь какая. Это открытие и взбесило, и возбудило, и обидело, и рассмешило Рена. В спешке расстегивая джинсы, он еще даже не знал, что именно собирается сделать. Может, кончить прямо в бардачок, изгадить все твои аккуратно сложенные там вещи и документы? Или поступить хитрее: кончить в презерватив и потом спрятать его в салоне так, чтобы ты не сразу нашла? Да, вот эта идея понравилась ему куда больше.       Он порвал пару презервативов, прежде чем смог натянуть резинку правильно. Ну, так правильно, как вообще получилось: для его члена человеческие презервативы были явно не предназначены. Основание члена, где отведенный под узел излишек кожи лежал аккуратными складками, резинка сдавливала слишком сильно, на стволе натягивалась так, что грозила лопнуть, а на головке наоборот болталась. Рен решил думать, что презерватив ему просто мал, и эта мысль его злорадно позабавила.       Покрытый тонкой латексной пленочкой, член выглядел и ощущался немного незнакомо, но Рену это даже понравилось. Он дрочил, глядя, как в излишке презерватива над головкой скапливается предсемя, и думал о чем попало. Мыслей и ощущений было так много, что можно было и не пытаться в них разобраться, хотелось просто дать им выход. Перед глазами калейдоскопом мелькали воспоминания вперемешку с фантазиями.       Извиняющийся взгляд Лоуренса, брошенный Рену поверх твоей головы. Дурацкий румянец на его дурацких идеальных скулах. Желание разодрать его красивое лицо на ленточки. Желание разорвать твое лицо на ленточки. Капли дождя, укрывающие твои волосы жемчужной фатой.       Рука Стрейда, держащая за волосы и тянущая на себя с такой силой, что шея выгибается до хруста. «Скажи ей, давай». Толчок в затылок. Зареванное, красное то ли от стыда, то ли от гнева лицо Сволочи, ставшее вдруг слишком близко. «Скажиииии…» Еще толчок. Зубы бьются об чужие. Как бы не сломать опять. «Говори, она хочет знать». Губы скользят по ее губам. «Я люблю когда меня долбят в зад большим и толстым членом. Тебе тоже понравится». Боль в щеке — укус такой отчаянный, будто хоть чем-то сможет ей помочь.       Твое голое горло в обрамлении оттянутого ворота свитера. Блеск перекрутившейся золотой цепочки. Распятие, согретое у твоей груди. Рен прикладывает его к щекам, наслаждаясь теплом, которого заслуживает больше мертвого мессии. Прикладывает к губам, лижет, сует в рот и посасывает, разглядывая твое расслабленное лицо с закрытыми глазами. Ты не приходишь в себя, даже когда Рен задирает твой свитер и добрые пять минут правильно укладывает распятие между твоих грудей.       Женский визг из старого фильма ужасов — звук прилетевшего доната. Картинка, плывущая перед глазами: кровавые кляксы, красные мушки, нет, буквы, скачущие в бесноватом танце. «Лис можно поднимать за хвост. Попробуй со своим!»       Сердце в руках. Тихое и холодное — опоздал. Все равно вкусно.       Сердце в руках. Теплое и дрожит. Ты сжимаешь вокруг него свои пальцы. Рен запускает в него свои когти. Только тогда оно сдается и затихает.       Его отвлекло треньканье телефона. Смс от тебя с прикрепленными фотографиями меню и вопросом что он будет на обед. Как всегда от твоей заботы стало гадко и хорошо, немного захотелось плакать и совсем расхотелось дрочить. Снятый презерватив с натекшим предсеменем Рен завязал узелком и спрятал в карман. Позже еще раз воспользовался им, подрочив в темноте за церковью — загустевшая смазка со старым и свежим предсеменем до одури приятно скользила между растянутым латексом презерватива и кожей. Рен грыз ворот худи, чтобы не стонать в голос, и только чудом удержался на грани оргазма. Отдышался, наскоро помыл руки под дождем и поспешил к тебе в проклятую церковь, где ты с какого-то хера решила помолиться за Сволочь.       И вот теперь он снова мучает бедный многострадальный член, не давая себе кончить. Яйца уже звенят от нетерпения, колени дрожат, на лбу выступает пот, который тут же смывает душем. Зло рыкнув, Рен запускает свободную руку между ног, хватает себя за яйца и резко выкручивает их. Боль простреливает мгновенно и по всему телу: от паха до макушки, до кончика хвоста, до пяток. Хочется орать и щелкать зубами, но возбуждение после пары долгих секунд все же унимается. Сдержался. Молодец. Надо поскорее заканчивать мыться и возвращаться к тебе.       Рен тщательно мылит подмышки, глядя, как всегда, в стену; смотреть на свое перепаханное шрамами тело теперь еще неприятней, потому что оно до сих пор тут и там покрыто прилипчивым глиттером. Он превращает рубцы Рена в совсем уж дурацкую картину: какую-то отбивную, вывалянную в яркой кондитерской посыпке. Ой, да и ладно, ты же все равно со спины будешь смотреть, а там все не так плохо. Большинство ран Рен наносил себе сам по приказу и под наблюдением Стрейда; резать вслепую, как надо было на спине, он так и не наловчился. Повезло.       Самую неприятную часть мытья Рен как всегда оставляет на потом, но вот это «потом» наступает, а желания лезть мыть между булок так и не появляется. Но надо. Но страшно, противно и вообще… Но надо! А надо — так надо.       Рен стряхивает с руки мыльную пену, чтобы меньше щипало, когда попадет в разрывы, зажмуривается, готовясь к боли, к которой так и не смог привыкнуть… и застывает, как вкопанный, когда боль не приходит. Что-то не так. Должно быть больно, он знает.       Он осторожно ощупывает анус кончиком пальца, нажимает сильнее, обводит по кругу. Боли все еще нет. Крови тоже. Трогать себя там оказывается даже приятно, и это пугает, потому что так не бывает. Когда-то Рен был хорошо растянут, но то время давно прошло, он не трахался в зад почти два года, не касался себя там и пальцем, хотя иногда хотелось. Но это желание всегда перебивалось воспоминанием о том, как Рен по глупости пожаловался Стрейду на то, что тот его никогда не растягивает, и Стрейд, задумчиво покивав, согласился.       «Тогда растяни себя сам», — сказал Стрейд дружелюбно. — «Пальцами». Рен посмотрел на свои пальцы, увенчанные когтями, и понял, что сделал большую-большую глупость. Никакие мольбы не действовали — Стрейд только улыбался и качал головой, повторяя, что Рен прав, что Рен должен сделать как задумал, ну и что что когти, это же лучше, чем вставлять ему, не растянув, верно? Пришлось подчиниться. Как Рен ни старался, как ни осторожничал, все равно изодрал себя изнутри в фарш. Орал он так, что сорвал голос, но Стрейду понравилось. Рен помнил, как Стрейд нахваливал его, пока ебал в растянутую и хорошо смоченную кровью дырку. Рен не единожды терял сознание от боли, но тот раз запомнился ему особенно хорошо. Последовавшее долгое лечение с клизмами, медицинскими свечами и долгими разговорами о том, как Рен был неправ, закрепило урок: не лезть в себя руками, даже, блять, не заикаться об этом, а лучше вообще забыть, что у него есть жопа.       Рен подносит руку к лицу и пристально смотрит на нее, гадая, может в ней все дело? Рука такая же, как и всегда — узкая, костлявая, с когтями и шрамами. Поблескивает от воды и глиттера, но не в глиттере же дело, не может быть в нем. А в чем тогда? В том странном невовремя пришедшем гоне? Нет, не может быть: гон делает Рена более, а не менее чувствительным. И что остается?..       Ты. С тобой вообще не было больно. Это Рен помнит точно, потому что уже тогда испугался, что все как-то непривычно и странно. Все эти твои вопросы, нарочитая неторопливость, договоры какие-то. Он пытался исправить происходящее, как мог — двигался резче, насаживался сильнее и быстрее, но ты каждый раз его останавливала и делала по-своему, медленно и совсем не больно. Он сдался тогда, потому что очень устал, а от твоих касаний его вело, как пьяного, и сопротивляться не было никаких сил. Хотелось лежать и хныкать от удовольствия и больше ничего.       Странно все это, странно и непонятно. Стрейд всегда ебал его так, что было больно — и в процессе, и потом, непонятно даже, когда хуже. Поначалу Рен жаловался, но Стрейд говорил, что так и надо, что это выражение его любви, ведь только через боль Рен может по-настоящему узнать себя и стать лучше. С тобой не было больно. Значит, ты не хочешь сделать Рена лучше? Ты не хочешь, чтобы Рен познал себя? Получается так.       Но… может, это и не плохо. Рен уже достаточно напознавался и наулучшался со Стрейдом. То, что ты все еще здесь — доказательство его мастерства, разве нет? Да. Да. Ты все еще здесь, значит, что-то он делает правильно.       Повторяя это, как мантру, Рен тщательно подмывается, потом так же тщательно сушится полотенцем. Наскоро одевается, подобрав футболку и штаны из кучи разбросанных вещей. Твой запах, смытый было гелем для душа, снова обнимает его со всех сторон, одновременно успокаивая и бодря.       В маленькой ванной твоей комнаты все еще шумит вода, так что Рен, немного потоптавшись на месте и специально громко постучав когтями по полу, шлепается на кровать. Ты так и сказала тебя ждать, значит это должно быть правильно. Повертевшись с боку на бок, он решает лежать на животе — так лучше видно хвост, который тебе явно очень нравится.       Шум воды в ванной стихает, но ты не выходишь ни через минуту, ни даже через две. Надо было взять телефон, думает Рен, скучая. Твой вот лежит совсем рядом, на прикроватной тумбочке, так и манит взять себя и проверить, сменила ли ты способ разблокировки. Но нельзя — ты не любишь, когда твои вещи трогают без спроса. Рен все равно трогает, конечно, но так, чтобы ты не заметила. Сейчас ты можешь выйти из ванной в любой момент, поэтому он держит руки при себе.       От нечего делать осматривает комнату — та не стала менее безличной. По ней все еще не скажешь, что она твоя. Но это временно. Скоро вы исправите это — вместе. Выберете постельное белье по твоему вкусу, украшения на голые стены, одежду в шкафы, косметику в ванную. Может, тебе захочется сменить матрас. Или даже всю кровать. А может… А… А может, вам придется сменить твою кровать, потому что эту вы сломаете, бурно и долго занимаясь сексом! Может, даже прямо сегодня! Прямо сейчас! Ох, как же ему хочется все и сразу и прямо сейчас…       Дыхание Рена учащается, позвоночник покалывает, будто по нему щекотно пробегают маленькие разряды тока. Член тяжелеет в штанах, во рту скапливается слюна, в горле зарождается то ли стон, то ли рык. Представляя, как будет вбивать тебя в матрас до тех пор, пока не треснет каркас кровати, Рен трется членом об постельное белье, которое, конечно, тоже придется менять, ведь оно все промокнет насквозь…       Он прикрывает глаза, погружаясь в фантазии. Сцены разнузданной ебли сменяются в его воображении уютными моментами из вашей совместной жизни.       Ты скачешь на его члене, оперевшись руками об изголовье кровати. Он подмахивает тебе бедрами, заставляя подпрыгиваеть выше, резче, быстрее. Твои полные груди блестят от пота, мотаясь перед его лицом, он тянется к ним ртом, хватает губами и присасывается крепче пиявки…       Ты жеманно присаживаешься на краешек матраса одной из кроватей в огромном и ярко освещенном выставочном зале Икеи. Рен запрыгивает на кровать с разбега. Ты шикаешь на него, говоришь, что так нельзя, но он преувеличено-серьезно отвечает, что нужно проверить кровать на прочность, а потом с нежностью наблюдает за тем, как твои скулы темнеют от румянца…       Ты кусаешь себя за костяшки стиснутого кулака, чтобы не застонать в голос, пока Рен сосет твой клитор. Одна твоя нога закинута ему на плечо, юбка закатана до живота, трусы просто сдвинуты в сторону, чтобы освободить дорогу его голодному, жадному рту и длинному языку. За стенкой кухни Enhet 35, на плите которой Рен пирует твоей киской, какая-то замужняя пара спорит о том, нужна ли им посудомоечная машина или стоит обойтись без нее…       Ты укоряюще смотришь на Рена, когда он плюхается на диван и делает вид, будто пультом переключает каналы на плазменном телике, который крутит только рекламу товаров из каталога Икеи. Ты закатываешь глаза, когда Рен спрашивает, что ты хочешь посмотреть… а потом вливаешься в игру. Ты всегда так делаешь — говоришь, что нельзя, а потом оказывается, что если нельзя, но очень хочется, то все-таки можно. Сняв туфли… нет, сапожки, уже будет зима, и все вокруг будет сверкать от рождественских украшений, точно… Сняв сапожки, ты садишься на диван и вытягиваешь ноги на кофейный столик. Ты говоришь, что хочешь посмотреть аниме… Нет, это вряд ли. Ты говоришь, что хочешь посмотреть… документалку про акул, вот! Рен рассказывает десять удивительных фактов про акул. Ты очень впечатлена.       Ты выходишь из душа, впуская в спальню теплый влажный воздух, и…       Ой. Ой!       Рен от неожиданности чуть не подскакивает на кровати. Удивление сменяется на твоем лице лукавой улыбкой.        — Заждался?.. — спрашиваешь ты, пока он суматошно соображает, видела ли ты, как он терся об твою кровать, и если да, то плохо это или хорошо? — Прости, что я так долго.       Ты извиняешься, но в твоем тоне нет сожаления. О да, ты видела. Ты точно знаешь, что он тут делал. Может, знаешь еще и что он тут думал. Он до сих пор не уверен, что ты не умеешь читать мысли. Поэтому он старается думать при тебе аккуратней, но у него не всегда получается. Например вот сейчас не получается не подумать о том, что ты, блять, на себя напялила?..        — Чего ты так смотришь?.. — спрашиваешь ты с подозрением. — Не нравится моя пижама?        — Нравится, — врет Рен машинально и тут же мысленно чертыхается. Зачем он соврал? Ему ж правда не нравится. Потому что, во-первых, чем тебе пришлась не по вкусу одежда, которую дал он? Ему вот очень нравилось видеть тебя в его одежде. В частности потому, что вся она тебе, если уж честно, была откровенно маловата: то, что на Рене висело свободно, твое тело обтягивало плотно, как вторая кожа. Предвидя это, Рен даже специально выбирал футболки с таким принтом, который бы забавно растягивался на твоей груди. И зачем он старался, спрашивается? Эта пижама, простая, элегантная и на вид шелковая, тебе в самый раз и нигде не растягивается! А во-вторых, откуда ты ее вообще, блин, взяла?!        — Я взяла ее с работы, — поясняешь ты, окончательно убеждая Рена в своих телепатических способностях. — Нам иногда приходится оставаться там на ночь в авралы, так что у всех есть немного сменной одежды.       Рен не знает, что на это сказать, чтобы не выдать своего разочарования, поэтому просто мычит что-то невнятное. Ты вздыхаешь и присаживаешься рядом с ним на край кровати.        — Ты что, серьезно обиделся?.. — Твой голос теряет лукавую томность, становится неприятно сухим и серьезным. Ну приехали. — Из-за пижамы?       Как же Рена в тебе это бесит. Ну почему ты не можешь всегда быть с ним вежливой и ласковой? Почему ты постоянно находишь, за что закуситься? Почему у него нервов не хватает не гавкать в ответ? Надо быть терпеливей. Надо быть умнее. Надо, чтобы ты оставалась здесь, иначе край, ведь Лоуренса ты убила, а искать кого-то третьего и снова проходить через этот ад у Рена просто нет сил. Он скорее убьет себя, чем пойдет на это снова. Слишком рискованно, тяжело, страшно. Бессмысленно.       Надо было брать Лоуренса, думает он и злится еще больше. Злится на Сволочь, которая убила Стрейда, злится на Стрейда, который умер и оставил его одного, на Лоуренса, который стормозил и дал тебе забрать нужный стакан, на себя, потому что он тоже, как всегда, ничего не сделал, чтобы это остановить. Но больше всего он злится на тебя, потому что он собирался брать Лоуренса, а ты взяла и все испортила!       Ты ждешь ответа, сидя неестественно прямо и наверняка читая все эти мысли Рена. Ну и ладно! Ну и пусть! Читай хоть зачитайся!       Рен зыркает на тебя исподлобья и думает, глядя прямо тебе в глаза: сука, сука, сука, ах ты сука! Вот кто тебя просил заваливаться в тот бар под закрытие? И именно в тот момент, когда Рен рискнул оставить Лоуренса одного и отошел в сортир, чтобы успокоиться и перепроверить, хорошо ли закреплено в рукаве лекарство. По пути через зал он услышал звон колокольчика над дверью, почувствовал запах парфюма, который донес до него сквозняк, но не обернулся посмотреть, кто пришел. А вернулся как будто в другой мир: Лоуренса за их столиком не было, стоял запах дождя и чего-то фруктово-ягодного. Рен успел решить, что Лоуренс просто ушел, бросил его, и все пропало, и значит он убьет себя, интересно, хватит ли лекарства, предназначавшегося Лоуренсу?..       Но потом Лоуренс негромко окликнул его. Нет, он не ушел. Он жался к стене с краю барной стойки, почему-то горбясь и краснея больше обычного. Ты стояла перед Лоуренсом спиной к Рену, и когда обернулась через плечо, капли дождя вспыхнули в твоих волосах и осветили все каким-то новым светом. Рен увидел хвостик зарядки, тянущийся от телефона в твоих руках к розетке на стене.        — Ей нужна была зарядка, моя подошла… — сказал Лоуренс таким тоном, будто оправдывался.       Рен расплылся в искренней счастливой улыбке. От облегчения хотелось смеяться. Лоуренс никуда не ушел. Все еще было поправимо.        — Телефон совсем разрядился, — пояснила ты. У тебя был приятный голос. Низковатый для женщины, но красивый. — Я не займу много вашего времени, мне просто надо вызвать такси. Если хочешь, могу просто заплатить тебе за зарядку, эм… Прости, не расслышала твоего имени?..        — Лоуренс…        — А я Рен!        — Приятно, — кивнула ты, не представившись. Рен не стал обращать на это внимания вслух.       Лоуренс, конечно, не решился брать у тебя деньги, согласившись вместо этого подождать, пока телефон зарядится достаточно, чтобы ты могла вызвать такси. Рен сразу понял, что предлагать тебе воспользоваться их телефонами не было смысла — если ты не решилась вызвать такси через бармена, то им двоим свой адрес не доверила бы точно. Но ему это было только на руку — образовалось время, за которое он мог спокойно обработать Лоуренса, не боясь, что тот сбежит. Ты удерживала его на месте надежно, как якорь удерживает корабль в шторм.       Отойдя за выпивкой для всех троих, Рен то и дело посматривал в сторону тебя и Лоуренса. Отмечал, как изменилось поведение последнего, когда ты добавилась в уравнение, и размышлял, стоит ли этим воспользоваться. Потянет ли он двоих друзей?.. Можно было бы заманить тебя в дом под предлогом помочь ему с Лоуренсом, которого скоро поплавит от лекарства. Рен мог бы соврать, что позже подбросит тебя до дома на своей машине. Хотя, если он правильно понял, почему ты предпочла зарядить свой телефон, а не вызвать такси через бармена, ты бы не согласилась на его предложение ни за какие коврижки. Слишком недоверчивая, настороженная. Наверное, не просто так Рен не мог представить тебя в стрейдовском подвале. Таких как ты Стрейд вниманием не удостаивал. Интересно, почему?.. Нет, если бы не обстоятельства, Рен бы сам ни за что не решился с тобой заговорить. Ты была явно сильно выше него по социальному статусу и вряд ли бы хотела его внимания. Ты выглядела как женщина, которая ходит во всякие модные рестораны и жалуется официанту, если в ее равиоли морковь положили вареную, а не глазированную.       Он присмотрелся к тебе внимательней. Одежда простая, но дорогая — у него глаз наметан. Поза вроде расслабленная, но закрытая. Грамотно поставленная речь, выверенная мимика. Неброский, хорошо подобранный макияж и маникюр. И этот парфюм… Тихо втянув воздух носом, Рен разобрал ноты мандарина и, кажется, смородины. Сладковатый и солнечный запах, надетый будто в пику промозглому осеннему дождю. Рен ухмыльнулся. Такой ребяческий жест протеста от такой серьезной и деловой вроде бы дамы. Мило…       А потом он вернулся к тебе и Лоуренсу с тремя стаканами виски с колой, один из которых был сдобрен специальным составом, и ты взяла и испортила вообще все. Лоуренс только хлопал глазами, глядя, как ты отпиваешь напиток, предназначавшийся ему, а Рен давился смесью всех эмоций сразу.       Он снова давится ими сейчас, он, кажется, вообще не переставал давиться ими с того самого дня, когда тебе приспичило поиграть в самую умную.       Сука, сука, сука, тупая ебаная сука. На твоем месте сейчас мог бы быть Лоуренс — покладистый, неуверенный в себе Лоуренс, с которым у Рена гораздо больше общего. Лоуренс не стал бы вызверяться на Рена по любому поводу и не стал вызверять Рена. С Лоуренсом Рену не пришлось бы сходить с ума и бесноваться из-за внезапно нахлынувшего гона или корчиться под ударами тока! С Лоуренсом… С Лоуренсом Рен бы не лакал менструальную кровь из силиконовой чашечки. Лоуренс бы не всадил в дядьку девятнадцать гвоздей из нейлера — у него был другой подход к убийствам. Лоуренс не называл бы Рена хорошим мальчиком и вряд ли хвалил бы так, как хвалишь ты — Лоуренс сам нуждался в том, чтобы его хвалили.       Сука, думает Рен, отводя глаза — больше нет сил сверлить тебя взглядом. Ему снова гадко и хорошо, в горле встает комок, хочется плакать. Сука, повторяет он мысленно. Сука, сука, сука… Он пытается думать это как оскорбление, но слово отзывается внутри другим смыслом, чем-то плохо знакомым, но тем не менее безошибочно родным. Сука. Сука. Сука…       Теплая в темной сухой норе. Жмешься так близко, что не разобрать, где чьи ноги, руки, волосы и даже дыхание. Больше нет твоего и его запаха, только ваш запах. Нет тебя и него — только вы.       Прости, думает Рен на случай, если ты прочитала все его ужасные мысли. Он хочет, чтобы ты знала — он не всерьез.        — Мне нравится твоя пижама, — бурчит он, не решаясь посмотреть на тебя. Добавляет тише: — Но без нее тебе было бы лучше…       Ты прыскаешь.        — Не торопи события.        — Ладно. Хорошо. Не буду.       Он подгребает подушку себе под грудь, как ты указывала вчера. Утыкается лицом в матрас и прогибается в спине, становясь на колени. Неторопливо вертит хвостом — так, чтобы тот извивался изящно и красиво, как ленточка в руках художественной гимнастки.        — Стакан воды я выпил, — врет он и не краснеет. Ну или краснеет, но совсем не от стыда за ложь. Просто чувствует себя отвратительно, неестественно счастливым, когда ты наклоняешься и нежно целуешь его в горящую щеку.        — Сегодня… — сипит он пересохшим горлом. Ох, все-таки надо было и правда попить. — Сегодня не больно. Нигде.        — Вот как?.. — спрашиваешь ты, обойдя кровать и встав у него за спиной. — Все прошло?        — Угу!       Твои ладони ложатся на его ягодицы, пальцы сжимаются и расслабляются.        — Тут не больно?        — Неа!       Рен запоздало задирает хвост и дает ему упасть себе на спину. Тот выгибается знаком вопроса — не слишком удобно, но, наверное, красиво, судя по тому, как любовно ты приглаживаешь встопорщившуюся шерсть. Потом твои руки возвращаются к заднице Рена, но долго на ней не задерживаются, а спускаются ниже. С нажимом проходят по промежности, останавливаются на яйцах и ощупывают их, массируя через ткань.        — А тут?..        — Ах-х… Иии тут!        — Что «и тут»?        — Не больно! Трогай еще.        — А здесь?       Твоя ладонь накрывает его член. Пальцы испытательно пробегают по длине ствола, пока не находят головку. Ты гладишь ее круговыми движениями, и ткань, зажатая между кончиками твоих пальцев и щелкой Рена, быстро промокает от предсемени.        — Здессссссссссь!.. Особенно не больно!       Ты посмеиваешься мягко и, как ему кажется, немножко злорадно.        — Повернись на спину. Я хочу видеть твое лицо.       Одним слитым, текучим движением Рен распластывается перед тобой на спине. Ты и моргнуть не успеваешь, а он уже обнимает тебя ногами за бедра.        — Так?        — Так. Очень хорошо.       Он млеет от вида того, как прелестно стекленеют твои глаза, когда ты смотришь на него сверху вниз. Твои веки расслабляются, рот приоткрывается, грудь тяжело вздымается под шелком пижамной блузы… Как он вообще мог на тебя злиться каких-то пару минут назад? Нет, ему, наверное, показалось, что он злился. Он бы не смог. Тем более не из-за этой пижамы, ткань которой настолько тонкая, что прекрасно подчеркивает отвердевшие зернышки твоих сосков. Красиво. Хочется лизнуть, но Рен не двигается, замерший под твоим взглядом. Боится шевелиться, когда ты смотришь на него так — будто в жизни не видела ничего эротичней.       Рену всегда нравилось нравиться, но нравиться тебе — это какое-то особенное удовольствие. Оно заставляет Рена чувствовать себя нужным и почему-то еще — защищенным. Странное ощущение. Вряд ли он сможет к нему привыкнуть. Но он совсем не против испытывать его снова, и снова, и снова… Каждый раз — как в первый.       Твой взгляд скользит по его лицу ниже, ласкает горло, стекает на грудь… и больше не двигается. Улыбка исчезает с губ, лицо превращается в строгую нечитаемую маску. Рен встревожено смотрит в ту точку, которую ты пытаешься прожечь взглядом.       С мягкой, как облако, футболки ему улыбается миленький корок. Его мордочка так и осталась деформированной из-за того, как растянула ее вчера твоя грудь.       «Йахаха!» — говорит корок забавным шрифтом, вписанным в речевое облачко. — «Ты меня нашел!»