17. Наму Амида-буцу

      Тебя будит тишина.       Она же не дает тебе ни шанса притвориться, будто ты дома, в своей постели, готовишься жить нормальной жизнью этим воскресным утром. В твоей квартире всегда существует хотя бы минимальный фоновый шум: приглушенный шорох дорожного движения и голоса людей за окнами, чириканье птиц в теплое время года, мерный гул работающих труб в стенах, топот соседских детей.       В этой спальне тихо, как в склепе.       Первым делом ты ощупываешь горло — теплое, голое, не сдавленное ошейником. Шевелишь ногами — свободные, не скованные цепью. Делаешь глубокий-глубокий вдох. Ты жива, Рен не задушил тебя ночью подушкой в отместку за то, что ты украла и уничтожила рубашку Стрейда.       Ты морщишься. Господи. Зачем ты это сделала?       Этот вопрос ты можешь задать себе еще тысячу раз и не найти ни одного ответа.       Ты делаешь мысленную паузу, давая чешуйчатому мозгу возможность вставить ехидный комментарий. Чешуйчатый мозг молчит. Не как аллигатор в ряске. Не как змея в высокой траве. Молчит совершенно для себя нетипично — смиренно и скромно.       Сыто.       Ты вспоминаешь все причины, по которым он может чувствовать себя сытым, и не знаешь, плакать тебе, смеяться, убить себя или бежать отсюда, сверкая пятками.       Ты решаешь почистить зубы.       И конечно твой такой неправильный, но такой работящий и обязательный мозг выбирает именно этот тихий и спокойный момент, чтобы дотянуться до вчерашних воспоминаний и начать расшифровывать то, что стенографировал на инопланетном языке.       Слезы начинают течь сами собой. Ты предпринимаешь слабую попытку их сдержать, но быстро бросаешь это бесперспективное дело. Иногда людям просто надо поплакать. Ты знаешь это, потому что однажды в детстве разучилась плакать и долго не могла вернуть эту способность. Теперь ты в курсе, что уметь плакать гораздо лучше, чем не уметь.       Так что ты плачешь, жалея себя, и Рена, и всех жертв Стрейда, и всех, кто страдал по вине гостя, потому что, конечно, за свои сорок четыре года тот успел причинить страдания многим людям, в том числе Рену, которого тебе ужасно жаль, так же, как и себя, и всех жертв Стрейда, и…       Эта спираль жалости все раскручивается и раскручивается, не думая останавливаться.       В какой-то момент тебя тошнит в чистую раковину горькой, кислой желчью. Ты оптимистично считаешь, что это не так уж и плохо. Это, наверное, самая мягкая реакция, которую могло выдать твое тело, учитывая все раздражители.       Ты чистишь зубы во второй раз. Ухаживая за лицом и волосами, раскладываешь всю новую информацию по полочкам. Последними укладываешь свои эмоции по поводу этой новой информации. Гнев на гостя и Стрейда; обиду за то, что никогда не сможешь отомстить Стрейду так, как хотела бы; удовлетворение тем, что ты жива, невредима и не ненавидишь Рена.       Ты больше, чем просто не ненавидишь Рена.       Самым последним ты ставишь на место свое полное отсутствие раскаяния за два убийства. Ты пытаешься почувствовать хоть толику стыда или тревоги за это. У тебя не получается.       Некоторые люди просто заслуживают того, чтобы их убили.       Твои часы и телефон лежат на прикроватной тумбочке, где ты и оставила их вчера, чтобы ничем не запачкать. Экран телефона прикрыт опавшими розовыми лепестками. Ты берешь один и вертишь в пальцах. Он гладкий и нежный, точно такой, каким ты представляешь изнанку чьего-то плюшевого уха. Эта мысль заставляет тебя улыбнуться. Ты очень надеешься, что вчера не испортила все навсегда. Тебе определенно хочется как минимум узнать, какие его уши на ощупь.       Скромница.       Ну ты же сказала — «как минимум». Максимум — другой разговор.       Ты подбираешь еще один лепесток и замечаешь, что экран телефона под ним светится беззвучно приходящими уведомлениями.       Оказывается, внешний мир не просто до сих пор существует. Он еще и отчаянно в тебе нуждается. Со вчерашнего вечера. А сейчас даже не утро — уже почти полдень.       — О Господи…       Ты быстро печатаешь в рабочий чат «буду в течение полутора часов». Ты очень надеешься, что не соврала. Ты помнишь, сколько времени занимает путь от твоего дома до тихого и от твоего дома до работы. Но от тихого дома до работы? В полдень воскресенья? Почему ты не посмотрела по навигатору, прежде чем ответить в чате? Господи!       Нет времени укладывать волосы или наносить макияж. Ты убеждаешь себя не спешить, пока натягиваешь колготки — вторых у тебя нет, и вряд ли у Рена найдется замена, нельзя сейчас их порвать. Хорошо, что из-за воображаемого алиби ты взяла с собой костюм.       Но не туфли.       Проклятье. Ты приехала в кроссовках, как в первый свой добровольный визит в тихий дом. Ты не вынесешь еще одного оскорбленного спенсеровского взгляда на свою обувь. Если он на тебя хоть как-то криво посмотрит, тебя просто стошнит прямо ему в лицо.       — Рен! — зовешь ты, спеша к его комнате. Дверь закрыта, и воспитание не позволяет тебе просто вломиться в чужую комнату. Ты стучишься. — Рен, ты здесь? Мне нужны!..       — Я тут! что случилось?       Он взбегает по лестнице и растеряно оглядывает тебя с головы до ног.       — Почему ты оделась?.. В смысле, в-в эту одежду! В костюм. Ты уходишь?       У твоего сердца нет времени разбиваться из-за отчаяния в голосе Рена.       — Мне срочно надо в офис. Дай мне, пожалуйста…       — Но сегодня же выходнооой, — перебивает он.       Ты сжимаешь зубы. Вот этих капризов тебе сейчас только не хватало.       — Чрезвычайные ситуации происходят и в выходные.       — Да, но ты же бухгалтер. Не спасатель или, там…       — Чрезвычайные ситуации стоят больших денег!       — Но…       — Рен! Дай мне мои туфли, пожалуйста. — Тебе не нравится, как он весь вдруг сжимается, будто для прыжка. Ты спешишь успокоить: — Я их верну.       — Ты думаешь, меня это волнует? — отвечает он зло.       Ты не знаешь, как на это реагировать. Ты понятия не имеешь, что его там волнует. Тебе сейчас вообще не до этого!       А зря. Потому что ты выглядишь так, будто пытаешься сбежать.       Глупости! Если бы ты хотела сбежать, то попыталась бы сделать это тихо, а не голося на всю ивановскую.       Его в этом убеждай. Он знает только, что ты украла его стрейдовскую рубашку…       Точно знает? Ты ожидала хоть какой-то реакции, если бы он узнал. С другой стороны, как он мог не узнать хотя бы, что она пропала? Боже, а закрыла ли ты вообще гриль? Ты помнишь только, что выкинула пуговицы…       …а теперь пытаешься украсть еще и туфли. Что дальше? Может, еще и стрейдовский труп сопрешь?       Больно он тебе нужен!       Дело не в том, нужен ли он тебе. Дело в том, что он нужен Рену. И тебе это справедливо не нравится.       Рен мягко отпихивает тебя плечом в сторону, заходя в свою комнату. Прежде чем он поворачивается к тебе спиной, ты успеваешь увидеть его лицо — нахмуренные брови, сморщенный нос и странно скривленный рот. Ты подозреваешь, что сейчас Рен кривит рот не потому, что пытается не улыбнуться слишком широко. За щеки он себя, что ли, кусает? С его клыками это…       — Рен, я не пытаюсь сбежать.       — Угу, — ворчит он, доставая твои туфли из-за стекла. — Конечно. Это ж именно то, что говорят люди, когда не пытаются сбежать.       Ах! Саркастичный Рен!       Давно не виделись.       — Чего ты улыбаешься? — запинается он, обернувшись. Ты не знаешь, как ответить на этот вопрос, поэтому задаешь свой:       — Хочешь поехать со мной?       Он лупится на тебя так, будто ты предложила сгонять в Диснейленд.       — А можно?!       — Эй, это будет не так весело, как ты думаешь! В офис я тебя провести не смогу, придется ждать меня в машине на подземной стоянке. И я не знаю, как долго меня не будет. — Ты уже начинаешь сомневаться в том, что предложила. — Может, это плохая идея…       — Нет, хорошая! Мне нравится! На! — Он сует тебе туфли. — Обувайся, я поеду!       Ты не можешь сдержать улыбку, видя его энтузиазм.       — Хорошо. Я рада.       Это правда, пусть и понимаешь ты ее, только когда произносишь вслух. Тебе в самом деле будет спокойней, если Рен поедет с тобой, а не останется в тихом доме наедине с двумя трупами.       — Мне же не нужно тоже надевать костюм? — спрашивает он, одергивая одежду.       Для таких разговоров у тебя не должно быть времени, но как-то ты не находишь в себе сил не спросить:       — А у тебя он есть?       — Вроде того, — отвечает Рен уклончиво и почему-то краснея. Это интригует. — Что, так правда не пустят?       Ты бегло оглядываешь его. На нем синие джинсы и очередное худи. Длинные рукава, длинные штанины, высокий воротник — от шрамов видны только самые хвостики, кроме того, который с середины щеки сползает до середины горла, но его так просто не спрячешь. Ты бы хотела, чтобы Рен не испытывал потребности прятать свои шрамы вообще, но что ты можешь с этим поделать сейчас?..       — Пустят, Рен, не волнуйся. Ты хорошо выглядишь.       Эти слова что-то делают с ним. Он снова кривит рот, кусая себя за щеки. Ты хочешь схватиться за них и помотать его лицо из стороны в сторону, как собака — резиновую игрушку. Ты сдерживаешься и всего лишь прихватываешь ту щеку, что без шрама, пальцами и немного оттягиваешь. Рен не вырывается, вместо этого застывая на месте.       — Не кусай себя за щеки, — говоришь ты, отпуская его и затирая чуть покрасневшее место.       — Да и я не… — мямлит он, тут же хватаясь за пострадавшую щеку.       — Врешь.       — Да с чего ты взяла?!       — Я умею читать мысли.       Он снова застывает с открытым ртом. Ты тоже удивляешься. Ну не может же он быть настолько доверчивым…       — Нет, — трясет Рен головой, приходя в себя. — Не умеешь.       Ну, теперь ты просто так не отступишься.       — Еще как умею.       — Ага, как же.       — Хочешь проверить?..       Ты блефуешь, надеясь, что он не станет рисковать. Рен тебя удивляет. После секундной заминки он складывает руки на груди и вызывающе выставляет подбородок.       — Ну и о чем я сейчас думаю?       Ты ставишь туфли на пол и не спеша надеваешь их, глядя на Рена. Каблуки поднимают тебя над ним на добрую голову. Смотреть на него сверху вниз все еще очень приятно. Особенно когда он так старается держать серьезное лицо, в то же время заливаясь самым красноречивым румянцем на свете. Ты уверена — если продолжишь так давить взглядом, то у него пар из ушей повалит.       — Рен… — начинаешь ты мягким, воркующим тоном, в котором сквозят нотки сожаления. — У меня, как у приличной женщины, даже слов не найдется, чтобы описать такие картины…       — Неправда! Я думал о лягушке!       — Ах, теперь это так называется?       — Т-ты!.. Мы едем или нет?!       От сдерживаемой улыбки болят щеки, но это приятная боль.       — Едем, Рен. Я забыла часы, отойду за ними на минуту. Жди меня внизу. А! И возьми на всякий случай документы.       Он встает в дверном проеме, как вкопанный.       — Какие еще документы?       — Водительского хватит.       — У меня его нет.       Интересные новости.       — У тебя… нет водительского удостоверения?..       Он вздыхает и поводит плечами, с хрустом разминая шею.       — Нет, Монца. Представь себе, нет. Я похитил тебя и вез на машине, не имея при себе водительского удостоверения! Прости, если шокирую, но машина тоже на самом деле не моя.       Ты правда очень скучала по саркастичному Рену.       — Паспорт у тебя есть?       — Паспорт… есть.       — Значит, бери паспорт.       Он кивает, с подозрением поглядывая на твою улыбку. Ну, пусть смотрит. Ты за это даже денег не возьмешь.       Надев часы и перепроверив, все ли на месте, ты спускаешься на первый этаж. Проходя мимо гостиной, не можешь сдержаться и не заглянуть в арку дверного проема. Ковра на полу нет. Слабо пахнет чистящим средством и, кажется, полиролью. От дивана остался один остов — белый, как обглоданные хрящи.       Рен, клацая когтями, сбегает по ступенькам и протягивает тебе свой паспорт.       — Нашел.       — Зачем ты даешь его мне? Держи сам. Он же твой.       Пару секунд он стоит как истукан, пораженный этой новостью, а потом трясет головой и молча прячет паспорт в задний карман. Оттирает тебя плечом от двери, чтобы заглянуть в застекленное окошко в ее верхней части.       — Миссис Фишер нет у окна. Наверное, она еще в церкви, она ходит по воскресеньям. Если б была у окна, мне б пришлось идти здороваться. И, наверное, объяснять… тебя. А я… не очень понимаю, как тебя объяснить.       — Спасибо. Это лестно.       — Ты знаешь, о чем я!       — Знаю, Рен. Мы можем идти?       Он быстро обувается и хлопает себя по карманам:       — Телефон. Ключи. Паспорт. Зонтик! — Хватает зонт с подставки у двери, а потом прижигает взглядом возбужденно мотающийся хвост. — Ох… Дай мне минуту.       Ты ждешь, с трудом сдерживаясь, чтобы не погладить его по ушам, высоко торчащим черными колышками над пышной копной рыжих волос. Рен хмурится и морщится, глядя себе под ноги. Через минуту хвост и уши все еще остаются на своих местах — красивые и очень видимые.       — Ты можешь не пялиться? У меня и без этого не получается!       — Ну не получается — и ладно. Добеги до машины быстро, а там уже не важно, с ушами ты или без.       Он нервно мнется на месте.       — Думаешь?..       — Уверена. Если что, я прикрою.       Пока Рен запирает дверь, ты становишься так, чтобы загораживать собою его спину с мотающимся хвостом. Улица светла и безлюдна — идеальная иллюстрация сонного зажиточного пригорода, хоть сейчас в рекламный буклетик.       Как только ты разблокируешь двери машины, Рен ныряет на пассажирское сиденье. Залезая на водительское, ты понимаешь вещь, догадаться о которой стоило гораздо раньше: как Рен может не знать, сколько ему лет, если у него есть паспорт?       — Твой паспорт поддельный?       — Угу, — отвечает он просто.       Ты не спрашиваешь, что случилось с настоящим и был ли он у него хоть когда-то.       — Он нормальный, — поясняет Рен так, будто ты все-таки спросила. — Я им уже пользовался, никаких проблем не было.       — Почему тогда у тебя нет водительского?       Он фыркает, усмехаясь.       — Пропустил день «закажи паспорт и получи водительское бесплатно» на черном рынке. Монца, ну ты иногда как спросишь…       Его явно веселит твоя непосвященность в подобные дела. Застегивая ремень безопасности, он важно рассуждает:       — Надо будет ставить твою машину в гараж. Там должно хватить места на две, если переставить его тачку. Ну или ее оставить снаружи… А то миссис Фишер наверняка видела, что твоя машина стояла у дома с вечера до утра. Если придерживаться твоего алиби про CRA, то как объяснить, что ты делала тут всю ночь?       Ты вздыхаешь, а Рен делает очень сложное лицо и краснеет, видимо, вспомнив, что именно ты тут делала с ним всю ночь.       — Подумаешь об этом, пока я буду в офисе, — предлагаешь ты. Проблемы надо решать по мере их поступления. Детективная деятельность миссис Фишер пока только будущая неприиятность, а вот рабочее ЧП — вполне насущная. Ты передаешь Рену свой телефон с открытым мессенджером; обычным рабочим, не вашим секретным. Указываешь на самое длинное сообщение своей помощницы: — Можешь прочитать мне вслух все это, пока я буду вести машину? Отсюда и до конца.       Он принимает телефон в руки так осторожно, будто ты передаешь ему Святой Грааль. Держит пальцы странно растопыренными, и ты не сразу понимаешь, что он просто пытается не поцарапать экран когтями. Скролит сообщения он не подушечками, а костяшками пальцев.       Следующие пятнадцать минут ты ведешь машину, пока Рен вслух читает сообщения Лидии. Она, как всегда, объясняет ситуацию прямо и простым языком — Рену всего пару раз приходится притормозить, чтобы правильно прочитать особенно заковыристые термины. Но спотыкается он не на одном из них, а на более чем понятном и распространенном.       — …назвавшихся пиратами… Пиратами, — повторяет он глухо. — Пиратами?!       — Рен, я знаю не больше твоего.       — Тут так и написано! Пиратами! И дальше: на момент написания этого сообщения жертв среди экипажа захваченного судна, по словам пиратов… Пиратов! — снова ахает он, прерываясь.       — Рен! Жертвы!       — Жертв нет, — заканчивает он быстро, чтобы спросить, на его взгляд, по-настоящему важное: — Ты что, бухгалтер в каком-нибудь ФБР?!       — Боже упаси, нет.       Но его фантазию уже не остановить. Он окидывает тебя каким-то новым взглядом, будто в первый раз увидел, и выдыхает:       — Агент Меркатто…       — Рен.       — Дашь значок подержать?       — Рен!       — А пушка у тебя есть? Прямо сейчас с собой?! Где ты ее вообще носишь, в сумочке что ли? Этот пиджак слишком облегающий, чтобы прятать под ним кобуру…       Ты сознательно пропускаешь мимо ушей комментарий про пиджак.       — Так! Я не агент ФБР, поэтому значка и пушки у меня нет. Я никогда не держала в руках огнестрельного оружия и надеюсь, что это не изменится. Я работаю в частной шиппинговой компании. И, если что, прямо сейчас нарушаю огромное количество корпоративных правил, посвящая тебя в эту информацию.       — Про пиратов?       — Да. Про… Господи. Пиратов.       Он серьезно кивает.       — Понял.       Сложив когтистые пальцы щепоткой, проводит ими по сомкнутым губам, изображая, будто запирает рот на замок. Воображаемый ключик откидывает со щелчком. Все это, конечно, очень мило, но…       — Рен, мне надо, чтобы ты дочитал сообщение.       Он разыгрывает новую пантомиму с поиском выброшенного ключика и отпиранием рта. Набрав в грудь побольше воздуха, принимается с выражением читать дальше. Больше он не прерывается. Еще через пятнадцать минут ты уже полностью посвящена в происходящее в офисе. Ехать туда от этого хочется только меньше.       — Все еще не понимаю, как ты должна с этим всем помочь, — говорит Рен, задумчиво глядя в твой телефон, будто ответ может прятаться где-то там.       — Оценить финансовые риски решений, которые примет руководство.       — А что, у них большой выбор что ли?       — Я не знаю.       — Тебе же не придется, типа, считать, что дешевле — спасти экипаж или бросить их?       — Я не знаю.       Он надолго замолкает. Ты смотришь только на дорогу. Вспотевшие ладони скрипят, когда ты крепче перехватываешь руль.       — Какое у тебя любимое блюдо? — вдруг спрашивает Рен.       — Что?..       — Любимое блюдо. Ну, или просто то, что ты хочешь поесть сегодня. Я приготовлю.       Может, тебе и не становится спокойней от этого предложения, но однозначно становится немного теплее.       — Не могу так сразу сказать, но подумаю. Спасибо.       Он улыбается — зубастый и довольный тем, что помогает, как умеет.       — Тут новое сообщение пришло. Его тоже читать?       — Давай.       — У Спенсера вена пульсирует на шесть из десяти. Два восклицательных знака. Дальше: Сандра говорит, что он ночевал в офисе и с утра не пил ничего, кроме кофе. Когда она пытается заставить его выпить воды, он отказывается так, будто ее могли отравить. Конец.       — Боже.       Шесть из десяти — это не шутки.       — Что значит «вена пульсирует на шесть из десяти»?       Только тогда ты понимаешь, как, наверное, странно это должно звучать для Рена. Тебе никогда не приходилось объяснять ситуацию с веной кому-то, кроме коллег, и с ними это сделать просто, потому что они буквально видят все своими глазами.       — Ох, это… Господи. Момент, я пойму, какими словами об этом рассказать. — Ты аккуратно вводишь машину в поворот, а потом останавливаешься на светофоре. В ожидании, когда свет сменится с красного, ты пробуешь объяснить Рену ситуацию: — Мой начальник — очень закрытый человек. По нему сложно сказать, в каком он состоянии. Эмоционально, я имею в виду. Но… У него на виске есть такая венка, которая всегда надувается и пульсирует, когда он нервничает. Вот по ней мы привыкли оценивать, насколько сильно он нервничает.       Рен весело прыскает.       — Серьезно?       — К сожалению, да. Система как при оценке силы землетрясения. И сейчас там рядом с ним всех трясет на шесть баллов из десяти.       Телефон пульсирует новым сообщением.       — Уже на семь, — информирует Рен. Ты мысленно умоляешь светофор поторопиться. — Почему вам вообще не все равно, как сильно он нервничает?       Это сложный богословский вопрос. Но не то чтобы тебе есть, чем заняться в ожидании смены сигнала, так что ты пробуешь объяснить:       — У нас большая компания. Настолько большая, что разные отделы часто не знают, чем именно в каждый момент времени занимаются другие. Общую картину видят только несколько самых высокопоставленных человек. Спенсер, так зовут нашего босса, один из них. И он единственный из этих людей, который всегда есть в офисе. Поэтому в такие ответственные и опасные моменты, как сейчас, мы ориентируемся на него. Ну, его вену. И нежелание пить воду.       — А вы не можете просто прямо спросить, насколько все плохо?       — Можем. Он скажет, что все под контролем, даже если все совсем не под контролем. Наверное, он считает, что любой другой ответ может вызвать панику. Когда надо решать проблемы — надо решать проблемы, а не паниковать из-за них.       После очередной паузы Рен спрашивает невпопад:       — Это он установил тот регламент с чулками и каблуками? Спенсер.       Ты удивляешься, что Рен вообще это помнит.       — Я… не знаю, на самом деле. Компания раньше принадлежала его отцу. Спенсер получил ее, когда отец решил, что он готов руководить. Может, регламент остался с отцовских времен.       — Получил? Типа, в подарок?       — В наследство.       — Аа… Его отец умер?       — …Нет. Насколько я знаю, нет.       И ты знаешь точно, потому что отец Спенсера играет в гольф с отцом Митча, о чем последний очень любит похвастаться как бы невзначай и очень громко.       — Тогда все-таки в подарок.       — Получается, так, — отвечаешь ты глухо. Ты никогда не задумывалась об этом в таких терминах. Даже Мона никогда не ставила это Спенсеру в вину, а она любит пнуть его даже за то, как он укладывает волосы.       — И даже если регламент остался от его отца, — продолжает Рен, — Спенсер наверняка мог его отменить. Но не отменил.       Ты сжимаешь зубы. Тебе нечего возразить. Но ты все равно чувствуешь растущее раздражение. Какая тебе польза от этих откровений? Особенно сейчас, по пути к Спенсеру и его вене, пульсирующей на семь баллов из десяти!       Тебе ничего не приходится отвечать, потому что Рен говорит:       — Еще сообщение. Восемь из десяти. Три восклицательных знака. Ты где. Три вопросительных знака.       — Блять.       Ты газуешь на желтый.       Спенсер похож на поднятого мертвеца. На свежего зомби в отлично сидящем костюме похож. Его волосы как всегда зачесаны назад, но приглажены слишком сильно. Увидев тебя, он приглаживает их еще сильнее. Ты не удивишься, если от этого нервного жеста за сегодня у него уже успели набиться мозоли.       — Мисс Меркатто. — От его голоса все вокруг схватывается инеем. — Вы приехали.       — Да, сэр. Моя команда ввела меня в курс дела по пути, но если за последние пятнадцать минут появились какие-то новые подробности…       — Мисс Каро вам все расскажет, — басит он, внимательно оглядывая тебя с головы до пят.       Проклятье. Наверное, это странно, что ты приехала в костюме. Наверное, он думает о том, сколько времени ты потратила, переодеваясь из своей обычной одежды, прежде чем броситься к машине. Ты ничего не потратила! Но ему же не объяснишь, как так сложилось.       Ты пытаешься сформулировать это мысленно и уже где-то на «выбор был между этим и футболкой с мультяшками, которая мне мала, потому что принадлежит моему соучастнику в убийстве, а он очень миниатюрный молодой человек» у тебя начинает кружиться голова.       Но ты все равно замечаешь, как Спенсер вдруг хмурится и протягивает к тебе руку.       Ты сдерживаешь свои рефлексы и не бьешь по ней телефоном, как камнем. Вместо этого ты сжимаешься, группируясь перед ударом, который, ты веришь, обязательно последует.       Спенсер мгновенно замирает. Не убирает руку, но держит ее в воздухе, растопырив пальцы, будто пытается показать, что в них нет оружия.       — Я просто… У вас тут. На пиджаке.       — Что?       Ты нервно оглядываешь свой пиджак. Он чистый и даже не помятый, ты знаешь это абсолютно точно, потому что сама повесила его в шкаф задолго до того, как впервые нажала на спусковой крючок нейлера. Но прямо сейчас тебе начинает казаться, что вся твоя одежда заляпана кровью.       — Если позволите, — говорит Спенсер твердо и все-таки касается твоего плеча самыми кончиками пальцев. — Вот.       Он протягивает тебе то, что снял с пиджака: длинный рыжий волос с белым кончиком.       Ты принимаешь его, будто цветок.       — Спасибо.       Спенсер мрачнеет, когда видит, что к вам спешит команда юристов. В одинаковых темных костюмах они похожи на косяк хищных рыб.       — У вас есть час, чтобы ознакомиться с составленными прогнозами, — бросает Спенсер, прежде чем юристы утягивают его прочь.       Ты смотришь на рыжий волос. Тебе все еще не хочется его выкидывать. Ты закладываешь его под край чехла телефона, мысленно читаешь быструю молитву и берешься за работу.       На то, чтобы ознакомиться с составленными прогнозами и утвердить их, тебе хватает получаса. Оставшееся время, отпущенное Спенсером, ты смотришь и пересматриваешь видео с «Ласточки», захваченного судна. Перед рядом поставленных на колени людей в синих форменных куртках с логотипом вашей компании медленно шагает человек с автоматом. Он ненадолго останавливается перед каждым членом экипажа, дулом поднимает их лица в камеру и зачитывает имена с паспортов, которые держит в свободной руке веером, будто игральные карты. Ты не знаешь захваченных людей. Их имена ничего тебе не говорят. Почему-то от этого становится только гаже.       Час спустя ливень проливается за окнами вашего офиса, занавешивая солнечный свет сплошной серой шторой воды. Два часа спустя Спенсер все еще не готов озвучить решение. В кафетерий приносят еду, заказанную за счет компании. В полупустом помещении все рассаживаются группками.       Через пустой столик от вашей бухгалтерской компании сидят девушки, кажется, из связей с общественностью. Ты не хочешь прислушиваться к их разговору, но в тишине, разбавленой только стуком столовых приборов и шорохом дождя, от него сложно спрятаться.       — Так почему они вообще сменили курс?       — Тебе версию для прессы или?..       — Версию для прессы я сама писала, спасибо. Надеюсь, публиковать ее все-таки не придется.       — Пока все тихо.       — И все-таки…       — Джесс. Ну сменили и сменили. Какая уже разница?       — В смысле, с моральной точки зрения или финансовой?..       — Ты серьезно?       — Я просто хочу знать, кого мне благодарить за то, что мы, может быть, лишимся квартальных премий!       — А они там, может быть, лишатся голов.       — Так поэтому я и хочу знать, какого хрена они сменили курс! Их в тех водах вообще не должно было плавать!       — Можно хотя бы не за едой?! — рявкает сидящая напротив тебя Лидия. Ты вздрагиваешь от ее окрика, чуть не проливая на себя кофе. — Черт, Монца, прости.       — Ничего. Все на взводе, я понимаю. Я отойду ненадолго. Звони, если что.       Ты относишь Рену его заказ: две грушевых тарталетки, сладкий чай с молоком и томатный суп, который ты добавила от себя, потому что вы все-таки не в Диснейленде и надо есть нормально.       Рен валяется на заднем сиденье машины и, судя по всему, неплохо проводит время. Улыбается тебе и бряцает ключами, которые ты оставила ему на всякий случай — ну не запирать же его было?       Ты достаешь рыжий волос из-под чехла телефона и показываешь Рену.       — Твое?       Он удивленно поднимает брови, а потом хитро щурится.       — Не знаю. Мало ли какие у вас там рыжие бухгалтеры по офису ходят…       Ты не можешь сдержать улыбку.       — Таких рыжих — ни одного.       — Значит, мой. Не знаю, правда, как он у тебя оказался. Я еще не линяю.       Ты пожимаешь плечами, не желая признаваться, что, скорее всего, волос остался с тех времен, когда ты гонялась за Реном по тихому дому и дергала за хвост. Сейчас кажется, что это было как минимум сто лет назад, хотя на самом деле прошло не больше месяца.       Ты пытаешься пристроить волос обратно в хвост, но Рен отдергивает его.       — Не надо, у меня еще есть. Оставь себе.       Наверное, это глупо, но ты чувствуешь облегчение, возвращая волос под чехол телефона.       — У тебя тут все хорошо?       У тебя даже не было времени подумать, насколько лучше Рен сегодня себя ведет и, видимо, чувствует. Глядя на него сейчас, сложно представить, в каком раздрае он был меньше суток назад. Но если ты поднимешь пушистую рыжую челку, то наверняка увидишь под ней царапины, которые Рен оставил на своем лбу, пока бухтел и злился на твоего воображаемого мужа. Кожа на его горле, скрытом воротником худи, скорее всего покрасневшая и припухшая из-за ожогов от ошейника. Тебе не нужно видеть эти следы, чтобы знать — то, что случилось вчера, тебе не приснилось.       Но сегодняшний Рен — точно спокойней и веселее вчерашнего. Может быть, это значит, что и сегодняшний день будет лучше. Может быть, сегодня из-за тебя никто не умрет.       — Все тип-топ! Допрохожу прошлую обнову. Дейтсима. — Он многозначительно потряхивает телефоном. — В котором кое-кто меня так и не зафрендил…       — Мне сейчас немного не до этого.       — Я знаю! Я и не…       Его прорывает короткое треньканье твоего телефона.       «Спенсер готов объявить решение (опять (но это опять не точно (но ты все равно приходи)))» гласит сообщение от Лидии. Ты оставляешь Рена приключаться в романтических визуальных новеллах и зарабатывать диабет второго типа, а сама возвращаешься в офис.       Еще час вы проводите в переговорной в ожидании Спенсера. У пустого стула Митча стоит планшет с открытым окном видео-звонка: Митч сидит на фоне синего моря и голубого неба без облачка, попивая яркий коктейль из украшенного бумажным зонтиком стакана. Все в офисе смотрят на него с нескрываемой неприязнью, но ему это как будто нравится. Он отпускает развязный комментарий насчет твоих распущенных волос, которые видит впервые и которые, конечно, тебе надо носить почаще, ведь так ты выглядишь моложе. Потом он шутит что-то о том, как бы ему самому не попасться пиратам. Никто не смеется.       Каждого нового входящего в переговорную, который оказывается не Спенсером, встречают разочарованным вздохом до тех пор, пока, цокая каблуками, не прилетает Сандра.       — Пятиминутная готовность. — Она постукивает себя по виску. — Девять из десяти.       Лидия рядом с тобой морщится. Ты просто киваешь. Насколько вам известно, жертв среди экипажа «Ласточки» до сих пор нет. Но Спенсер как будто рискует стать первой.       Огромная переговорная начинает казаться тесной, когда в нее набиваются юристы в черных костюмах. Ты не узнаешь ни одного из них. Наверное, они от каких-то высших эшелонов власти, может, личная команда спенсеровской семьи.       Ты не можешь отделаться от мысли, что мертвецки бледный Спенсер среди них выглядит как раненое животное в окружении хищников. Ты пытаешься не воспринимать это как плохой знак. Ты бы предпочла, чтобы сегодня обошлось без смертей. С тебя хватит, честно.       Голос Спенсера прохладен и тверд, когда он объявляет:       — Мною было принято решение пойти на компромисс с захватчиками «Ласточки»: они получат весь груз на борту и… — На короткий миг он зло поджимает губы. — И щедрое денежное вознаграждение в обмен на судно и жизни экипажа.       По переговорной прокатывается рокот коротких восклицаний. Ты чувствуешь, как на твоем чистом костюме становится значительно меньше воображаемой крови.       — Я прошу всех остаться в офисе еще на несколько часов, пока мы не будем уверены, что сделка прошла по плану. До сих пор весь инцидент удавалось держать в рамках компании. В наших общих интересах соблюдать конфиденциальность и далее. Спасибо за понимание.       Водоворот черных костюмов выносит Спенсера из переговорной, которая тут же взрывается гвалтом. Для тебя весь он сливается в однородный шум. Только голос Лидии звучит раздельно:       — Это самый безумный день в моей жизни.       Ты прыскаешь громко и искренне.       Три часа спустя ты стоишь перед дверью спенсеровского кабинета, сжимая ручку своего рабочего «тревожного чемоданчика». В нем две приличные пижамы, пара смен белья и удобные тапочки: все, что нужно, чтобы без дискомфорта переночевать в офисе. Или в тихом доме. Жизнь давно научила тебя рассовывать такие наборы в любых местах, где ты потенциально можешь остаться на ночь.       Жизнь не очень хорошо научила тебя отстаивать собственные интересы перед начальством. Ты не чувствуешь себя готовой к такому уроку сейчас. Сейчас для него, наверное, худший момент, который только можно было выбрать. Но что делать, если тебе надо? Потому что тебе ну очень надо.       Сандры нет на ее месте. Ничто не стоит между тобой и Спенсером. Ну, кроме двери. И твоего страха.       Меньше 24 часов назад ты своими руками убила человека, а теперь боишься сказать три слова начальнику? Не ломай комедию. Тем более, это всего лишь Спенсер.       Всего лишь Спенсер. Тот самый, которого ты знала, когда он носил волосы по плечи.       Которого ты знала, когда Мона собирала эти длинные русые волосы в хвост, чтобы они не рассыпались, пока ты держала его за подбородок и дюйм за дюймом скармливала ему член своего парня.       Ох. Ты надеялась, что тебе никогда не придется прибегнуть к этим воспоминаниям о Спенсере. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.       Таких же отчаянных, как его задушенные, мокрые вздохи через рот, набитый членом Дилана. Таких же отчаянных, как направленный на тебя взгляд из-под слипшихся ресниц.       «У тебя хорошо получается, Вейд», — говорила ты, аккуратно снимая слезинки с уголков его глаз. «Не забывай дышать. Через нос. Вдох… Выдох… Еще немного… Вот, ты заглотил его целиком! Ты такой молодец!» «Прирожденный хуесос», — шипела ему на ухо Мона, и от смеси твоей похвалы и ее жалящих оскорблений его натурально плавило.       Зайди и назови его хорошим мальчиком прямо сейчас. Сегодня это ему особенно нужно.       Твой чешуйчатый мозг в своем репертуаре. Нет, ты не станешь так делать. Это, конечно, красивый способ положить конец своей карьере, но сегодня ты им не воспользуешься.       Воспоминание все же помогает тебе собраться с силами. Самыми кончиками пальцев, но все-таки погружает в нужный майндсет.       Постучав в дверь и дождавшись прохладного «открыто», ты заходишь в кабинет, смотришь Спенсеру в глаза и говоришь три самых важных слова:       — Мне нужен отпуск.       Рен моргает так удивленно, будто ты вдруг заговорила с ним на инопланетном языке. Ты сцепляешь пальцы в замок, чтобы подавить желание поправить ему волосы, смешно встопорщенные с одной стороны. Когда ты вернулась, он спал, скособочившись на заднем сиденье, отсюда и растрепанность, и маленькие рытвины на щеке — следы от вдавившихся в кожу когтей. Скоро пройдут.       — Сколько?.. — переспрашивает Рен.       — Две недели.       — И ты хочешь…       — Пожить их в твоем доме. Если ты согласен меня потерпеть.       Ты себя знаешь. Единственная причина, по которой ты еще не рассыпалась на черепки от давления обстоятельств — это Рен. Ты можешь держаться очень долго, когда есть, ради кого. Но стоит тебе остаться одной, как ты посыплешься. А ты не хочешь сыпаться. В принципе, никогда. И особенно не тогда, когда в подвале лежит скоропортящийся труп.       Глаза Рена распахиваются еще шире, хотя тебе казалось, что это уже невозможно. Глядя куда-то сквозь тебя, он мямлит:       — Мне недавно снился такой сон.       А потом вдруг отвешивает себе звонкую пощечину.       — Рен!       — Больно. Я не сплю. Не сплю же?       Ты прикладываешь к его покрасневшей щеке ладонь. Он льнет к ней, трется по-кошачьи.       — Ты не спишь. Не надо так это проверять.       — Ущипни меня.       У тебя есть идея получше. Она включает в себя его голую задницу и твою хорошо набитую руку…       — Поехали домой, Рен.       Он смещает лицо в твоей ладони. Ты чувствуешь его улыбку кожей.       — Да. Домой.       По пути к тихому дому ты снова замечаешь скромный, но все равно блестящий даже сквозь завесу дождя и сгущающиеся сумерки купол небольшого храма.       Какой-то маленький голосок внутри тебя принимается гундеть: может, Бог был бы к тебе милосердней и хотя бы не сваливал все проблемы на твою голову разом, если бы ты чаще ходила в церковь! Ты без труда давишь противный голосок. Но идея цепляется за что-то в твоей голове и остается. Даже чешуйчатая часть мозга не возражает против нее. Чешуйчатой части мозга могут не нравиться правила — так много правил! — твоей религии, но ей однозначно нравятся храмы: теплые, пахучие, наполненные приятными голосами и такими красивыми напевными словечками.       Блестящие!       А вы очень любите все блестящее.       Ты скашиваешь глаза на Рена и замечаешь на себе его взгляд. Овальная чернота его зрачков отражает огни светофора.       Блестит.       Как долго он так смотрит на тебя? Ты следила за дорогой и не обращала внимания.       Слишком долго для того, что можно назвать нормальным. Но ты не возражаешь.       Ты совсем не возражаешь.       — Я хочу зайти в церковь. Вон ту.       Он удивленно поднимает брови. Улыбается так, будто ты пошутила.       — Зачем?       «Потому что она блестит» прозвучит как-то не слишком адекватно. Ты находишься с другим ответом, не сразу понимая, в какой угол им себя загоняешь:       — …Как звали ту девушку?       — Какую еще девушку?       Чешуйчатый мозг шипит и брызжет слюной, слишком раздосадованный твоим поведением, чтобы говорить словами.       Ты медлишь, думая о том, как охарактеризовать эту девушку, не используя слова «Стрейд» и «убила», на которые Рен всегда реагирует очень остро — то плачет, то злится. Ты не хочешь видеть его ни злым, ни расстроенным.       Если бы не хотела, то молчала бы свой рот!       Ты останавливаешься на самом дипломатичном варианте:       — Ту, для которой был второй ошейник.       Ненадолго Рен замирает, будто обратившись в камень. Ну, по крайней мере он не рычит и не ревет. Наверное, это прогресс.       — Не знаю, — отвечает он в итоге сухо.       — Не знаешь? — переспрашиваешь ты и сама ежишься от своего тона — слишком откровенно удивленного. Разве Стрейд не собирался оставить ее как второго питомца? Или это не такая редкость, как ты думала, так что знакомить своих питомцев друг с другом он не собирался? А может, он просто не успел этого сделать…       Или у него были причины этого не делать. Например, опасение, что кто-то с когтями и клыками размером с лезвие бритвы удавит его нового питомца во сне.       Настроение Рена сразу берет крутой поворот на 180 градусов.       — Да, не знаю! — скалится он, демонстрируя все 180 тысяч острых углов в своем рту. — Я ее видел один раз! Ну. Живой. Она тогда не представилась!       — Понятно, — говоришь ты, потому что не знаешь, что еще сказать.       Он чуть не задыхается от возмущения, когда складывает два и два.       — Это вот зачем ты хочешь в церковь? Ради нее?!       «Ради блестяшек» уже не кажется таким уж абсурдным ответом, да?       — Ради себя! — рявкаешь ты ему в тон. — Я тебя за собой не тащу! Хочешь — сиди в машине, это займет пять минут. Боже! Я просто спросила ее имя…       Снова повисает тишина, в которой кто-то громко скрипит зубами. Может, вы оба.       Рен раздраженно дрыгает ногой. Когда ты паркуешься у храма, он ворчит:       — Зонтик не забудь.       Ты берешь зонтик и молча выходишь под дождь. Ты не успеваешь отойти даже на пару шагов, как тебе в спину летит крик:       — Монца! Подожди!       Рен ныряет к тебе под зонтик, отряхиваясь от воды. В этот раз уши и хвост он умудрился спрятать быстро.       Ну когда так прижало — конечно.       — Я забыла что-то, кроме зонтика? — спрашиваешь ты сварливо.       — Угу. Меня.       Ты улыбаешься, потому что не знаешь, как тут можно иначе. Он возвращает улыбку. Выглядывает из-под зонтика, чтобы посмотреть на храм, пока вы обходите лужи.       — Так ты… веришь в Бога?       — Не знаю, — отвечаешь ты честно.       — А что, так можно? Ходить в церковь и делать там всякие штуки, даже если не веришь?       — Можно. Ты, я так понимаю, не веришь?       — Угу.       — Но вот идешь же.       — С тобой! Я, типа, твой плюс один.       Тебе приятно, что ты можешь искренне рассмеяться.       — Не обязательно быть верующим, чтобы ходить в церковь. Крестик на входе никто не проверяет.       — А у тебя он есть? Крестик.       — Угу.       — Покажешь?       Ему ты покажешь и не такое.       — Не сейчас. Ты никогда не был в церкви?       — В такой не был. Это же христианская?       — Да. Православная. А в каких ты был?       — Что значит «православная»?       Ты замечаешь, что твой вопрос он проигнорировал, но решаешь не давить, хотя тебе и любопытно.       — Православные христиане не в восторге от Папы Римского, в отличие от католиков, которые тоже христиане, но немного другие.       — А ты в восторге? От Папы.       — Я католичка, если ты это пытаешься спросить.       — Я спросил то, что спросил!       Ты закатываешь глаза. Ну, если он так хочет играть грязно…       — Да, Рен. Я в восторге. Весь этот шик католического духовенства… — Ты расстегиваешь верхнюю пуговку блузки, будто воротник не дает тебе свободно дышать. — Уфф! Не могу устоять перед мужчинами в длинных платьях.       Рен очень пристально смотрит на твое горло.       — Да, у них… красивая одежда… — говорит он, обращаясь к твоей яремной вене.       — Мхм. Все эти высокие воротнички, тугие пояса, юбки в пол, которые наверняка так весело задирать...       — Окей! Если у меня встанет в церкви, то это все будешь ты виновата. Просто предупреждаю!       — Ох? Это молитвенник у тебя в кармане или ты просто рад войти в храм Божий?       Рен издает забавный хрюкающий звук, подавившись смешком.       — Монца!       Ты понижаешь голос до шепота:       — Если сможешь контролировать свою эрекцию, пока мы будем внутри, то я обещаю помочь тебе с ней позже.       Он уже знакомо застывает на секунду. Ты почти видишь крутящийся кружок загрузки у него на лбу.       — До… Договорились. Ты иди. Я тут… подышу свежим воздухом. Минутку.       Тепло и характерный церковный запах обнимают тебя со всех сторон, стоит только переступить порог. Тихая женщина в церковной лавке приветствует тебя радушно, несмотря на то, что ты приперлась за полчаса до закрытия. Твои познания православных ритуалов не слишком велики, так что ты спрашиваешь, как можно почтить память усопшей. Разнообразие опций, предложенных тихой женщиной, немного обескураживает. Ты выбираешь относительно привычное — заказать проскомидию за упокой. «Джейн Доу. Спасибо за смелость», — пишешь ты на кусочке бумаги, который потом, сложив вдвое, передаешь тихой женщине. Ты принимаешь ее предложение поставить свечу за усопшую, просто потому что это звучит приятно и как-то что ли… празднично.       Рен приходит и молча становится за твоей спиной. Когда женщина спрашивает, нужна ли ему помощь, он мотает головой и нервно информирует, что он с тобой.       Женщина не говорит прямо, что проходить в храм с непокрытой головой нельзя, просто обращает твое внимание на то, какие чудесные у них можно купить платки. Ты подыгрываешь и покупаешь самый, на твой взгляд, симпатичный.       Глядя, как ты повязываешь платок, Рен недовольно натягивает на голову капюшон худи. Ты стягиваешь его обратно.       — Тебе не надо покрывать голову. Ты мужчина. Можешь даже ходить в штанах.       — О нет. Еще один регламент?       — Можно и так сказать. Пойдем, они уже скоро закрываются.       На панихидном столике как раз пустует одно место для твоей свечи. Ты поджигаешь ее от пламени других, как и советовала тихая женщина, и осторожно вставляешь в паз.       Твои проблемы не испаряются от этого жеста как по волшебству, но все-таки на сердце становится немножечко спокойней. Все, чего ты хотела, это отдать дань памяти женщине, которая, ты веришь, изменила жизнь Рена к лучшему.       В какую сторону она через это изменила твою жизнь — вопрос, пожалуй, все еще открытый. Но сейчас, стоя в мягком свете и чувствуя боком тепло тела Рена, ты ни о чем не жалеешь.       — Мне же не обязательно молиться? — шепчет Рен, принявший, видимо, твое затянувшееся молчание за молитву.       — Не обязательно, если не хочешь. Или не обязательно о ней.       Он морщится так, будто ты его ущипнула.       — Я не знаю христианских молитв.       — Это не экзамен, Рен. Тут нет каких-то строгих правил. Можешь просто своими словами пожелать кому-то покоя или… чего им там по-твоему не хватает.       Какое-то время он стоит неподвижно и молча, глядя на кисточки пламени свечей, а потом вздыхает и складывает ладони в молитвенном жесте. Ты слышишь тихий костяной стук ударившихся друг о друга когтей, сейчас невидимых.       — Наму Амида-буцу, — шепчет Рен коротко и тут же прячет руки в карманы.       Ты не знаешь, что это значит. Может, это не доброе пожелание, а проклятие или ругательство. Ты решаешь не уточнять, чтобы не разочароваться, и просто продолжаешь думать, что он пожелал кому-то важному для него покоя.       Например, Стрейду.       Удачи с этим. Ты уверена — туда, куда попал после смерти Стрейд, молитвы не доходят.       После церкви ночной воздух кажется особенно свежим. Ты оставляешь окно приоткрытым, пока выводишь машину на дорогу. Почти не вздрагиваешь, когда Рен вдруг протягивает руку и снимает с твоей головы платок.       — Хватит регламентов.       У тебя нет сил притвориться, будто волна мурашек пробегает по твоей шее от сквозняка, а не от того, как бережно Рен придерживает твои волосы. И тем более не от теплого дыхания, которое касается плеча, когда он наклоняется и нюхает темные кудряшки.       — Теперь ты пахнешь церковью, — улыбается Рен, забавно морща нос.       — Ну простите. Помою голову, как вернемся.       — Не. Мне нравится. У ладана приятный запах.       Он садится на своем месте ровно, но не сводит с тебя взгляда. Играется с платком, то стягивая его в жгут, то пропуская гладкую ткань между пальцев.       Представляя, что это могли бы быть твои волосы.       — Знаешь, как его добывают? — спрашивает он. — Ладан.       — Нет. Ты знаешь?       — Угу. Из деревьев. Их режут, они выделяют смолу, чтобы полечиться, и — бум! Ладан.       Рен наматывает пропитанный церковным запахом платок на кулак, отпускает, снова наматывает, рассказывая:       — Деревьям делают от двадцати до шестисот порезов. Недостаточно глубоких, чтобы убить, но достаточно сильных, чтобы оставить рану, которую надо затягивать смолой. Ее собирают, а потом режут их снова, чтобы собирать еще. В год с одного дерева выходит, типа, двести грамм. Погугли потом, как они выглядят. Все такие покоцанные и скрюченные. Смешные.       — Звучит совсем не смешно.       Их защитный механизм используют против них, а они этого даже не понимают. Они просто пытаются выжить, не зная, что это усилие и провоцирует новую боль.       Рен пожимает плечами.       — Да ладно. Это ж просто деревья.       В очередной раз намотав платок на кулак, Рен подносит его к лицу и глубоко вдыхает воздух.       — Хоть пахнет приятно…       Твое сердце снова пытается если не разбиться, то хотя бы треснуть, а ты даже не до конца понимаешь почему.       — Откуда ты все это знаешь?       — Смотрел много документалок. Был у меня такой, ну… период. Просто лежал и смотрел все документалки подряд. Так что теперь знаю много бесполезных штук. Про ладан и всякое такое. Космос. Океаны. Акул. Острова. Несчастные случаи. Двухголовых собак.       — Прости, кого?..       — Двухголовых собак. — Заметив твой вопросительный взгляд, Рен усаживается удобней и объясняет подробно: — Жил-был однажды дядька врач, который был очень увлечен трансплантацией головы. Экспериментировал на собаках. Пересаживал головы собак поменьше собакам побольше.       — Господи. Я так понимаю, у него получалось не очень.       — Нет, ну они жили с двумя головами. Но плохо и недолго. Но жили. — Он усмехается. — На самом деле, там все еще запутанней и интересней, потому что это было во время Холодной войны. Космическая гонка, все дела, а тут еще «советы» научились головы пересаживать!.. А, да, я не сказал — дядька с собаками был русским. И короче в Америке открыли свои исследования по трансплантации головы. Американский дядька экспериментировал на обезьянах.       Из тебя вырывается замученный маленький звук. Двухголовые собаки и обезьяны — это, наверное, последнее, о чем ты хотела сегодня думать.       — Не, не волнуйся, он не делал их двухголовыми. Он просто пересадил голову одной обезьяны другой.       — Да, это делает все намного лучше.       — Она даже ожила! В смысле, очнулась после наркоза. Обезьяна с головой другой обезьяны.       — Серьезно?       — Ага. И она была, ну, в сознании. Не могла двигать телом, но моргала, шевелила глазами, пила и ела. Прожила девять дней.       — Рада за нее.       — Это сарказм? Я плохо понимаю сарказм. По-моему, хорошая история. Или тебе жалко животных?       — Конечно, жалко.       — Ну да. Зато теперь люди умеют пересаживать органы. Не головы, конечно. Но всякое другое. Руки вот недавно пересадили.       Ты пытаешься выдавить из себя улыбку, но только кривишься. Страдания животных почему-то всегда задевают тебя больше людских.       — Ааа, Монца, ну не куксись! Хочешь, я за них помолюсь? Это же все делает лучше! — Снова клацают когти, когда Рен прикладывает друг к другу ладони. — Наму Амида-буцу, собачки и обезьянки, наму Амида-буцу!       Для кого-то, кто не умеет понимать сарказм, Рен отлично умеет его изображать.       И может, тебе только кажется, но ты слышишь за напускным цинизмом в его словах что-то, похожее то ли на искреннее сочувствие, то ли на надежду. До тебя наконец-то доходит, к чему были все эти истории про ладан и головы.       Ладан, добытый из ран деревьев, хотя бы приятно пахнет. Собаки и обезьяны, замученные до смерти, сложили свои головы ради науки. Так может, и в страданиях Рена был какой-то смысл? Может, они все-таки принесли что-то, кроме чудовищной боли и уродливых шрамов?       Понимает ли он сам, почему ему нравятся эти истории? Вряд ли. Но понимаешь ты. Поэтому, припарковав машину рядом с тихим домом, первым делом перегибаешься к пассажирскому сиденью и крепко обнимаешь Рена.       — Спасибо, что съездил со мной.       Он каменеет под твоими руками, но скоро расслабляется и обнимает тебя в ответ. Так крепко, что становится сложно дышать.       Какое-то время вы просто сидите, обнявшись. Ты чувствуешь, как тебе в грудь сильно бьется чужое сердце.       Рен не выпускает тебя из объятий, когда спрашивает очень тихо и очень взволновано:       — Можно мне еще крови?..