Глава 13

      Первые летние дни разливались по землям Гринлоу теплым золотым светом. Солнце, наконец показавшееся из-за туч, заставляло особняк Аккерманов отбрасывать длинные и острые, словно клинки, тени. В саду, уже отцветшем, на ветвях вишен и черешен набухали первые плодовые почки, а кусты жасмина, что росли у самой террасы поместья, осыпались, устилая песчаную дорожку белоснежным, благоухающим покрывалом. В иное время виконт Аккерман, известный своей щепетильной чистоплотностью, не потерпел бы такого беспорядка у самого входа, ведь теперь почти каждый рисковал занести остатки цветений в дом на подошвах туфель. Но сейчас ум милорда, обычно столь же упорядоченный, как и его владения, был захвачен совершенно другими мыслями, хаотично сменяющимися между собой. То это были сухие формулировки юридических кодексов, то строгие отчеты о хозяйственных делах, то яркие, словно вспышки, воспоминания о той ночи на мансарде.       Ривай устало потёр переносицу. Он перечитывал одну и ту же строку в письме от Майка Захариуса уже в третий раз, и всё равно слова расплывались, не достигая сознания. Вместо них голову заняла навязчивая картина: широко раскрытые карие глаза, полные дерзкого вызова. Виконт терпеливо выдохнул и отложил перьевую ручку. Как же ему надоела эта тянущаяся канитель одинаковых мыслей! Что бы он ни делал, чем бы не пытался себя занять, так или иначе - он возвращался к ней. Ривай с силой сжал подлокотники кресла, с раздражением оглядев рабочий стол.       Да какого черта он сейчас всем этим занимается?! Всё из-за Ханджи Зоэ, этой взбалмошной шантажистки… Мало того, что она распустила тот идиотский слух, так ещё и умудрилась его приковать к своей проблеме, словно какого-то наёмного поверенного. И Ривай теперь обязан помогать, не из-за благородства, не из чувства долга, а потому что он оказался загнанным в угол. Она заставила просить его об услуге своего армейского друга, поднимать юридические фолианты в поисках лазейки, пересекаться с полицией в Лондоне в надежде выведать подробности ведения дела. Как будто у виконта не было своих дел, связанных с землями Гринлоу, как будто он самолично захотел преисполниться в познаниях юриспруденции. И каждый раз, когда Ханджи вновь оказывалась в его мыслях, Ривай злился на неё за неуёмный бунтарский дух, за необдуманные поступки, которые привели к таким последствиям, и за немыслимую наглость, благодаря которой она осмелилась на шантаж.       Гнев на Ханджи Зоэ был первым из чувств, которое Ривай готов был в себе принять. Эмоция эта была ему достаточно понятной и даже привычной, ведь, казалось, сколько он знал Ханджи — столько её и ненавидел. Поначалу, злость приносила ему даже физическое облегчение, но после, стоило виконту подуспокоиться за чашкой расслабляющего чая, он ненароком углублялся в свои ощущения и осознавал, что ненависть, которую он сейчас испытывал к ней, была куда более сложной и многогранной. Ривай долго это отрицал, но, устав бегать от фактов, признал: он злился на Ханджи не столько из-за её натуры или поступков, сколько из-за того, что она намертво засела в его голове, став навязчивой идеей, от которой невозможно было отвлечься.       Ривай разжал пальцы, откинул голову назад, уставившись в резной плафон люстры. Волна ярости, отхлынув, обнажила нечто куда более едкое и неуютное. Стыд. Вот, что его грызло на протяжении всех этих дней... Виконт, чьё хладнокровие было легендой в армейских кругах и салонных сплетнях, позволил базовому инстинкту взять верх над разумом. Он не просто разозлился на мансарде — он потерял контроль. И этот провал, этот надлом в отлаженном механизме его самообладания, был в тысячу раз унизительнее, чем любая её выходка.       И тогда, будто подчиняясь какому-то садистскому закону, память, уже не довольствуясь намёками, выдала Аккерману самый чёткий, самый болезненный кадр. Не её насмешку, не её гнев. А мгновение, когда он носом скользнул по её шее, ощутив, насколько нежная там кожа, почувствовав призрачный запах её духов — чего-то терпкого и сладкого. Следом вспомнилось тепло её тела, прожигавшее ткань фрака, податливый изгиб талии, который так легко было притянуть ближе… Внизу живота знакомо потеплело — поток крови, предательски посланный телом, которое не желало слушать доводов рассудка о стыде и ненависти. Ривай резко, почти в панике, выпрямился и вернулся к бумагам, пытаясь заглушить это воспоминание.       Как нельзя кстати дверь кабинета с грохотом отварилась — в комнату вошёл Кенни. Ривай, испытавший облегчение от его прихода — наверняка за беседой ему будет легче отвлечься от этих мыслей, — едва заметно расслабил плечи. Старший Аккерман с привычной небрежностью занял кресло напротив, закинул ногу на ногу и сложил ладони в замок на колене, и взглядом, полным провокаторского веселья, уставился на племянника.       — Как обстоят дела? — спросил он с нарочитой невинностью, отчего Ривай закатил глаза.       — Если бы что-то изменилось — я бы дал об этом знать, — буркнул виконт, уткнувшись в бумаги.       — Ясно, — хмыкнул Кенни и ненадолго замолчал. — То есть, ничего нового? Я-то думал, вдруг что сдвинулось, и ты опять сорвёшься в Лондон, даже не уведомив меня…       — Я был там уже два раза, — Ривай перебил его. — Не вижу нужды встречаться с Захариусом из-за каждой мелочи. Многое можно решить с помощью телеграмм.       — Ясно, — снова хмыкнул Кенни. — Видишь ли, — мужчина поддался вперёд и опёрся локтями о стол, — кое-что изменилось касательно моих дел, и мне завтра нужно будет уехать в столицу.       — Ты так завуалировано просишь составить тебе компанию? — Ривай язвительно выгнул бровь, не отвлекаясь от документов. — К сожалению, я занят.       — О, переживу, — Кенни отмахнулся, словно от назойливой мухи, и прикурил сигарету, не спуская с племянника насмешливого взгляда. — Тем более, компанию я нашёл себе давно. — Он сделал театральную паузу, выпустив струйку дыма к потолку. — Ханджи поедет со мной.       Ривай поморщился, не оценив иронию ситуации, что словно пощечиной ударила его. Только что он чуть ли не молился о любом отвлечении от её навязчивого образа — и вот, он снова появился из уст Кенни. Неужели никак нельзя от неё убежать? Виконт замер с листом отчета в руке. Бумага внезапно показалась ему абсурдной, ничтожной. Какие могут быть отчеты, когда… После он медленно, с преувеличенной точностью, положил его обратно на стол, не сводя недоумевающего взгляда с лица напротив.       — И с какой стати, — голос Ривая прозвучал сипло, отчего он сразу прокашлялся, — ты везёшь её в Лондон?       — Показать галереи, — тут же ответил Кенни, непринужденно пожав плечами. — Ханджи в Англии недавно, многого не видела. Да и, скажем так, нуждается в смене обстановки, — мужчина с наслаждением затянулся.       — Какие, ко всем чертям, галереи? — Ривай скептично поднял бровь и скривил губы. — То есть, пока я тут безвылазно сижу в кабинете и разгребаю последствия митинга, ты повезёшь её на выставку картин?       — Искусство облагораживает, племянник. Может, и тебе не помешало бы.       Виконт шумно выдохнул и потянулся к портсигару во внутреннем кармане пиджака. Быстро прикурив, он затянулся и уставился на дядю недоумевающим взглядом. Галереи, как же. Звучит до невозможного нелепо. В голову сразу пришли воспоминания о вечере после бала дебютанток, когда пропала Ханджи. Подозрения закрались в нём ещё тогда, и намечающийся визит в Лондон этих двоих только их укрепил. Мало, что ли, проблем, связанных с митингом? Неужели Кенни втянул Зоэ во что-то ещё?       — Ох, по взгляду вижу, что не веришь, — с притворным сожалением констатировал Кенни.       — Разумеется, не верю, — согласился виконт. — Ответь, во что ещё вы умудрились вляпаться?       — Я, вообще-то, пытаюсь её отвлечь. Ты видел Ханджи в последние дни? Зачахла совсем.       — Как трогательно, — съязвил Ривай и быстро затянулся. — Не делай из меня идиота, — серьёзно продолжил он. — Я знаю, что-то произошло после бала дебютанток. И это «что-то» ты прикрываешь галереями.       — А сам-то? — возмутился Кенни. — Меня тоже тронуло, как ты проникся ситуацией, что сразу принялся помогать Ханджи. И с чего бы это? — мужчина наигранно задумался.       — Если ты забыл, я был тогда на митинге. Так что дело в моей репутации…       — Да плевать тебе на свою репутацию, — резко прервал его Кенни. — Тебе только дай повод её загубить, лишь бы мамаши графства перестали тебя рассматривать в качестве завидного жениха. Так что же пробудило твое благородство, а?       Ривай замер с поднесенной ко рту сигаретой. Слова Кенни, брошенные наобум, попали в самую суть его смятения с пугающей точностью. Долго думать над ответом было нельзя — дядя что-то заподозрит. Отвечать слишком стремительно тоже было опасно — он рисковал был неубедительным. Правду вымолвить у него и вовсе язык не поворачивался. Так он и продолжал молчать, поставленный в тупик. Виконт затянулся, его лицо исказила гримаса лютого раздражения.       Кенни наблюдал за этой немой сценой, и его насмешливый взгляд постепенно сменился на внимательный, изучающий. Парадоксально, но это молчание о многом ему говорило. Не напрямую, без слов и четких аргументов, но сам его факт после, казалось бы, такого простого вопроса…       — Как интересно, — хмыкнул мужчина. — Мог бы уже ляпнуть что-то про помощь подруге детства, лишь бы я отвязался… А ты молчишь.       Ривай резким движением воткнул окурок в пепельницу, от чего та даже сдвинулась с места.       — У меня полно дел, — холодно ответил парень. — Ты зашёл предупредить — ты это сделал. Хватит меня отвлекать.       — Как скажешь, — Кенни медленно поднялся, довольно улыбаясь. Его душу радовала так внезапно появившаяся догадка, которую ему ещё предстоит обдумать. Кеннет любил такие задачки. Особенно, когда они касались тайн его горячо любимого родственника.              Старший ушёл, захлопнув двери, и Ривай остался наедине с ворохом собственных мыслей. Забавно, а ведь вначале он даже рассчитывал, что от беседы ему полегчает. В итоге стало только хуже. Пусть Кенни ничего и не узнал, но он что-то заподозрил. Ривай быстро решил, что тоже поедет в Лондон. Что будет сидеть вместе с ними в одном купе, будет присутствовать на выставке, внимательно вслушиваться в беседы, лишь бы успеть встать между любопытством Кенни и болтливостью Ханджи. Сделает всё возможное, чтобы произошедшее на мансарде так и оставалось его постыдной тайной. Размышления об этом придали Риваю мотивации, и он, стараясь не думать о подозрениях Кенни, телеграфировал мистеру Захариусу.

***

      Для Ханджи эти семь дней тянулись невыносимо долго, превратив ожидание хоть каких-то вестей в пытку. От невозможности что-либо предпринять она впадала едва ли не в уныние. Ривай, как на зло, игнорировал все её телеграммы с просьбами посвятить в продвижение дела, а наведаться лично она не могла: Дороти, узнав, что её дочь замешана в чём-то, повлекшем за собой визит констеблей в Абердин, строго-настрого запретила Ханджи покидать стены поместья. Девушка не могла найти покоя ни за чтением, ни за игрой на фортепиано, ни за беседой с Изабель или Моблитом. Она подолгу сидела на подоконнике своей комнаты, прислонив голову к холоду стекла, пытаясь угомонить хаос в своей голове.       Тяжелей всего Ханджи было от мыслей о бедной Нанабе, которая продолжает пребывать в заключении, пока она сама тут, в тепле и с сытым желудком. Чувство вины будто разъедало девушку изнутри, заставляя прокручивать тот злополучный день, когда она явилась на обувную фабрику. Ведь это правда всё из-за неё. Когда Нанаба готова была оставить идеи о борьбе, — видимо, она уже тогда понимала, какими плачевными могут быть последствия, — Ханджи втянула её во всё это заново, стремясь кому-то что-то там доказать… Какая же она идиотка!       Среди этих мрачных размышлений явилось горькое осознание. Осознание, что нечто доказать она стремилась именно себе. Что её бунт не просто каприз избалованной девочки, что её борьба имеет смысл. Но какой смысл, если его ценой оказалась чужая свобода? С чего вдруг её вообще стал задевать факт полового неравенства, если она лично никоим образом от него не страдала? Она всегда могла позволить себе книги, музыку, даже дерзкие разговоры. Её недовольство было философским, абстрактным. А Нанаба и сотни других женщин страдали от него каждый день, впроголодь в холоде цехов. Ханджи с ужасом поняла, что играла в революцию, а тех женщин, которых она сподвигла присоединиться, она использовала словно фишки. Может, для этого и существует традиционный уклад? Может, так и должно быть: мужчине достаточно родиться, чтобы мир лежал у его ног, а женщине — чтобы лежать у ног мира, рожать наследников и находить утешение в том, что её «значимость» заключена в этом? И что любой выход за эти рамки не подвиг, а преступление против порядка, которое карается страданиями других?       Осознание стало ощущаться не горьким, а унизительным. Оно лишало девушку последних сил, заставляя чувствовать себя не благородной мятежницей, а глупым, эгоистичным ребёнком, который разбил чужую вазу, играя в мяч.       В дверь коротко постучались и, прежде чем Ханджи успела ответить, в комнату вошла Доротея. Она окинула дочь настороженным взглядом и, вздохнув, присела на кровать.       — Лорд Кеннет заезжал.       Ханджи живо отслонилась от стекла и обернулась.       — Неужели передавал новости от Ривая?!       — Нет, — виконтесса отрицательно покачала головой, — он был здесь по другой причине.       Ханджи хмыкнула и вновь отвернулась к окну. Дороти, видя такое понурое настроение дочери, досадливо поджала губы. Приехав, Кенни сразу принялся уговаривать её отпустить Ханджи с ним в Лондон, и женщина не знала, как поступить. После произошедшего она страшилась отпускать свою дочь куда-либо, однако наблюдать за её переживаниями было тяжело. Да и доводы Аккермана были убедительными. Их разговор был долгим и напряженным, и только после того, как Кеннет клятвенно пообещал не спускать с Ханджи глаз, Дороти согласилась. Тем более, Моблит и Бриджит обещали составить им компанию.       — Даже не спросишь по какой? — поинтересовалась виконтесса.       Ханджи, не поворачиваясь, неопределенно пожала плечами.       — Он хочет показать тебе новые галереи в Лондоне, — Дороти тяжело выдохнула.       Девушка вновь обернулась и даже встала с подоконника.       — И? — она подошла к кровати и села рядом с матерью. — Ты отпустишь меня?       Дороти долго смотрела на дочь. Она видела знакомый огонёк надежды в её глазах — тот самый, отцовский, что так часто приводил к неприятностям. Она видела и тени под этими глазами, и болезненную напряжённость в плечах. Держать её в четырёх стенах, как узницу, было жестоко. Но отпустить — страшно.       — Ты понимаешь, — начала Доротея, и её голос, обычно мягкий, звучал устало и сухо, — что после того, что произошло… После того, как в мой дом явилась полиция из Лондона, чтобы задавать вопросы…       — Мама, это был неофициальный визит. Они просто хотели запугать нас… — возразила Ханджи, но Дороти резко подняла руку.       — Не пытайся снизить уровень серьёзности произошедшего, — она закрыла глаза на мгновение, словно отгоняя неприятное воспоминание. — Я которую ночь не сплю, Ханджи. Всё думаю о том, что я упустила в твоём воспитании. Как позволила стать тебе настолько… безрассудной.       В её голосе прозвучала не злость, а настоящее горькое разочарование. Ханджи почувствовала, как её собственный ком в горле стал ещё больше.       — Лорд Кеннет дал слово, что не оставит тебя без присмотра ни на минуту. Бриджит и Моблит поедут с вами. И я… согласилась. Он единственный, кому я могу доверить тебя в такой ситуации. — Дороти открыла глаза и посмотрела на дочь с невероятной серьёзностью. — Но это в последний раз, Ханджи. Я не переживу ещё одного такого визита. Ты должна мне пообещать, что в Лондоне ты не сделаешь ни шага без ведома лорда Аккермана. Что ты будешь слушаться его, как слушалась бы меня. Ты должна вернуться сюда без единого нового пятна на своей репутации. Обещаешь мне это? — дрожащим от эмоций шёпотом спросила Доротея.       — Обещаю, — тихо, но твёрдо сказала Ханджи, и в этот момент она говорила совершенно искренне.       Доротея кивнула, и её плечи слегка опустились, будто с них свалилась гиря. Она потянулась и пригладила непослушную прядь волос дочери.       — Тогда собирай вещи. — Она встала, поправляя складки платья. — Вы поужинаете в Гринлоу и утром отправитесь на экспрессе в Лондон.       Дверь за матерью закрылась, и Ханджи осталась одна. Гнетущее чувство вины смешалось с облегчением от того, что путь в Лондон открыт... с новой, серьёзной ответственностью.

***

      Гостиную поместья Аккерман заливал мягкий, золотистый свет канделябров, отражавшийся в полированном красном дереве длинного стола. В Гринлоу только начали проводить электричество, однако до этой комнаты ещё не добрались. В воздухе смешивались ароматы жаренного мяса, изысканного вина и горящих свечей. Складывалась идеальная картина аристократического довольства, но мелодичному перезвону приборов и светской беседе было не заглушить повисшего напряжения.       Виконт Ривай Аккерман возглавлял стол с безупречной, отточенной и абсолютно лишённой любезности манерностью хозяина. Он слушал что-то рассказывающую баронессу Пиксис, которая являлась частой гостьей у них на ужинах, кивал в нужных местах, но его серые глаза то и дело скользили по сидящей напротив Ханджи, задерживаясь дольше положенного. Его взгляды не замечал никто, кроме самой девушки. Она сидела рядом с Кеннетом и каждый раз чувствовала холодок, когда Ривай поднимал на неё глаза. Они были непроницаемыми, но Ханджи нутром ощущала его раздражение и негодование, наверняка возникшие вследствие её отчаянного шантажа.       — …И поэтому я настоял, чтобы мы отправились завтра с утра, — голос Кеннета, звучавший слева от неё, был нарочито беззаботен. Он отхлебнул вина, обводя взглядом собравшихся за столом гостей. — Дела в Лондоне не терпят отлагательств. А заодно и покажу Ханджи кое-что любопытное в новых галереях.       Ханджи, чуть прищурив глаза, повернулась к Кенни. Интуиция подсказывала ей, что «кое-что любопытное» кроется далеко не в галереях. Мужчина, не поворачиваясь, едва заметно подмигнул ей, отчего леди неосознанно улыбнулась. Неужели дело касается Оньянкопона?       Ривай не пропустил этот быстрый обмен взглядами. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, сухой гримасе. В воздухе витала какая-то тайна, связывающая Ханджи и Кеннета, и виконт понял, что должен быть посвящен в неё.       — Посещать Лондон ради галерей… — вдруг заговорила миледи Пиксис, до этого брюзжавшая о новых налогах, переведя свой птичий, недобрый взгляд на Ханджи. — Внук Дота был недавно на одной выставке, — она брезгливо скривила губы. — Весьма экзотическое место. Говорил, там собирается вся богема и даже эти… чернокожие музыканты. Действительно ли такое место стоит внимания молодой девушки? — она презрительно цокнула, и сразу стало понятно, от кого Ривай унаследовал эту привычку.       — Определенно стоит! — чересчур резко возразила Ханджи. Её сердце пропустило удар от упоминания джазистов. Кенни под столом коленом легонько пнул её ногу. Поняв, что привлекла к себе внимание, девушка продолжила тише, но её пальцы нервно перебирали край салфетки: — В Америке я сталкивалась с джазом, мне интересно услышать его звучание в Лондоне.       — Серьёзно, джаз? — фыркнул Ривай, откидываясь на спинку стула. Открывающиеся подробности казались всё более сомнительными. Обведя пальцем край фарфоровой чашки, насмешливо спросил: — И в каких же местах ты бывала в Америке, что тебе довелось столкнуться с этой музыкой?       Ханджи в упор уставилась на виконта, всем своим видом демонстрируя, что ей не понравился его тон.       — Это всего лишь мои предпочтения, — резко ответила она. — И нет в них ничего зазорного, чтобы ты высказывался так пренебрежительно.       Повисла недолгая пауза, полная недосказанности. Ривай не сводил подозрительного взгляда с этой парочки напротив. Совершенно очевидно, что сейчас, когда за ужином собралось слишком много людей, никто правды ему не откроет, но всё равно виконт не терпел недомолвок. Он уже открыл рот, чтобы вновь допытаться, и его тут же прервала Бриджит:       — Наверняка тебя ждёт много чего интересного, Ханджи, — в её фразе не было привычной наигранности или едкости, чему Зоэ изрядно удивилась.       — Надеюсь, что так, — ответила девушка, с интересом ожидая дальнейших реплик.       — Тебе и вправду лучше не проспать, — с мнимой заботой проговорила Бернер, и Ханджи спрятала довольную улыбку за бокалом. Ненадолго же хватило её искренности. — Видите ли, — девушка стала говорить громче, обращаясь к каждому за столом, — наша Ханджи совсем не любительница ранних подъёмов. Совсем наоборот, она предпочитает ночные бдения по поместью, — ухмыльнувшись, она повернулась к сводной сестре.       — «Ночные бдения», — глубокомысленно повторила Ханджи и усмехнулась. После она отложила приборы и, сложив руки на груди, спросила: — О чём ты?       — Моя горничная застала тебя не так давно на мансарде, время было за полночь, — продолжая довольно улыбаться, ответила Бриджит.       Ханджи почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она бросила быстрый, взволнованный взгляд на Ривая, просто чтобы увидеть реакцию. Они встретились глазами на долю секунды, и в его не было паники, лишь твердая собранность. Не дав девушке даже задуматься над ответом, он заговорил, чем мгновенно привлёк к себе всеобщее внимание:       — И застала её там не одну, верно?       Ханджи удивленно приподняла брови. Неподдельный интерес к последующим словам виконта завладел ей, пересилил даже опасения за репутацию.       — Верно, — помедлив, будто тщательно выбирая слова, ответила Бриджит. — С ней был ты.       Ривай кивнул, выдержав вопросительные взгляды, за исключением Ханджи. Он намеренно больше не смотрел на неё.       — Надеюсь, ты не успела придумать ничего предосудительного, Бриджит, — размеренно попивая чай, продолжил Аккерман. — Как вы заметили, мы начали проводить электричество. И мне было интересно, как искусственный свет смотрится в других помещениях, помимо гостиных, холла и спален.       Ханджи громко фыркнула, услышав это нелепое пояснение, и сразу прикрыла рот салфеткой. Взгляд Ривая, наконец, скользнул по ней, задерживаясь на секунду дольше положенного — немая просьба держаться его слов.       — Ах, ну конечно, попросить о таком больше не у кого… — выдержав короткую паузу, тихо проговорила Бриджит.       — Ты мне не веришь? — резко спросил Ривай.       Бриджит замерла, застигнутая врасплох таким прямым вопросом.       — Я… Я просто…       — Или ты полагаешь, — Ривай перебил её, не повышая тона, — что у меня, как у давнего друга семьи Зоэ, нет права спросить совета у Ханджи? — он кивнул в сторону девушки. — Или, быть может, ты считаешь, что я должен был пригласить тебя или твою горничную в качестве сопровождения, чтобы избежать кривотолков?       — Это… Звучит глупо, — пробормотала Бриджит, уже не такая уверенная.       — Довольно! — резко сказала баронесса, и её взгляд, полный презрения, скользнул по Риваю и Ханджи. — Неважно, проверяли вы лампочки или назначали свидания. Сам факт того, что леди и джентльмен оказываются наедине в столь неприличное время в столь неподобающем месте… — она сделала паузу, давая всем осознать смысл. — Это говорит об одном: о полном пренебрежении к нормам приличия. — Она повернулась к Ханджи, и её следующая фраза прозвучала как приговор: — Нужно переговорить с Дороти касательно твоего визита в Лондон. Будь ты моей дочерью…       — Мама! — прервала её Кушель. — Все мы знаем Ханджи и Ривая с самого их детства, — мягче продолжила женщина. — Даже сама мысль о чём-то неприличном между ними просто абсурдна.       За этой фразой тут же последовал громкий смех Кеннета.       — Бог мой, осматривать лампочки ночью… Да чего же ты практичен, Ривай. — Он покачал головой, смотря на Бриджит с притворным сочувствием. — Давайте оставим. Понимаю, ты лишь пыталась развлечь нас интересной историей. Но открывшиеся подробности не дали тебе этого сделать.       Кенни продолжал неуклюже посмеиваться, намеренно снимая напряжённость, сводя всё к шутке. Но, подуспокоившись, он стрельнул строгим взглядом в племянника, давая понять, что им предстоит серьёзный разговор.       — И всё же… Твои увлечения весьма специфичны, Ханджи, — хмыкнула баронесса, и её глаза, маленькие и острые, как булавки впились в девушку с новой силой. — Будь то джаз, будь то неблаговидные встречи на мансарде, — она отпила вина, намеренно сделав паузу, — будь то участие в митинге. Я была в шоке, когда узнала!       Глаза Ханджи испуганно округлились. Она переглянулась со всеми за столом, и обнаружила на каждом лице недоумение. Только Бриджит едва заметно ухмыльнулась, прикрыв губы салфеткой. Ханджи раздраженно выдохнула и, помрачнев, отпила вина. Она молчала, так как была уверена, что её ответ будет совсем не сдержанным.       — Ты знаешь, — угрюмо хмыкнув, констатировал Кеннет.       — А вы хотели это скрыть от меня? — возмутилась баронесса. — Это крайне похвально, что вы пытаетесь сохранить происшествие в тайне от всех посторонних, но Ханджи втянула в это моего внука! И ты хочешь везти её в Лондон? — обратилась она к сыну.       — Ривай сам там оказался, — еле слышно буркнула девушка, не отрывая глаз от бокала.       — Ханджи никого не втягивала, — вступился за неё Моблит, его голос прозвучал с непривычной для него твёрдостью. — Он за мной туда пошёл. Я, как врач, не мог пройти мимо.       — Я всё ещё за этим столом, — раздраженно цокнул Ривай, ведь не выносил, когда о нём говорили в третьем лице. — Так что ты можешь спросить у меня, — с претензией обратился он к баронессе.       — Пусть так, всё равно речь не об этом, — проигнорировав тон виконта, Эбигейл вернула свой взгляд к Ханджи. — Это просто немыслимо, дорогая. Ни для кого уже давно ни секрет, что ты не чтишь порядки и устои нашего круга, но не стоит это так яро демонстрировать.       Девушка резко выдохнула. Пальцы её вцепились в хрустальную ножку бокала с такой силой, что костяшки побелели, и в напряжённой тишине послышался едва уловимый, тонкий звон — предвестник трещины.       — Не утрируйте, баронесса, — пытаясь сохранить спокойствие, ответила Ханджи, но её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Участие в митинге — лишь досадный исход моей попытки высказать мнение.       — У девушек, вроде тебя, вообще не должно его быть! — категорично возразила Эбигейл, ударив ладонью по столу так, что зазвенела посуда. Выдержав удивлённые и даже шокированные взгляды, баронесса медленно выдохнула и непринуждённо продолжила: — По крайней мере, пока ты не выйдешь замуж, — она отпила из бокала, не отводя глаз от побелевшего лица Ханджи.       — И что же изменится, когда я выйду замуж? Неужели тогда у меня будет право на личное мнение? — тихо спросила девушка, уже предвкушая неутешительный ответ.       — Конечно, — баронесса снисходительно улыбнулась, некрасиво скривив губы. — Твой муж скажет, в чём оно должно заключаться.       Воцарилась тишина, столь густая и тяжёлая, что в ней был слышен лишь треск горящего воска. Кенни, замерев с бокалом на полпути ко рту, переглянулся с Кушель, которая с сочувствием смотрела на Ханджи; Моблит нахмурился и отложил столовые приборы, словно у него пропал аппетит, Бриджит же с интересом уставилась на сводную сестру, ожидая её дальнейших действий. Ривай закатил глаза, с каждой секундой раздражавшись всё сильнее.       И спустя несколько мгновений, что потребовались на осознание слов из старческих уст, Ханджи коротко хмыкнула. Её взгляд показался присутствующим пустым в то время, как в голове у самой девушки роем проносились воспоминания. Об ужасных условиях на обувной фабрике, о заламывающих на митинге женщин полицейских, о словах детектива Саннеса… Сомнения, что грызли её последнее время теперь казались Ханджи мелочными и даже никчёмными. Как она смела жалеть о том, что решилась выйти на митинг? Какого черта она впала в уныние? Из-за одной неудачи она задумалась о том, чтобы отступить, лишь бы не впутываться в неприятности? Мысли Ханджи словно прояснились, и она даже на секунду почувствовала себя благодарной баронессе за то, что та напомнила, за что она боролась. И за стимул продолжить это делать. Но увольте делить общество с этой узколобой старухой ещё хоть минуту…       — Прошу прощения, — наконец заговорила Ханджи, и её голос прозвучал удивительно ровно и четко, без тени дрожи. — Продолжать ужин в компании тех, кто так рассуждает, мне невыносимо. — Она намеренно не смотрела на миледи Пиксис, лишь извинительно кивнула хозяевам приёма и незамедлительно поднялась из-за стола.       Стул с громким скрипом отъехал назад, разрезая тишину. Присутствующие за столом мужчины поднялись тоже — таковы приличия. Кенни сделал это с отстранённой вежливостью, Моблит — с твёрдой поддержкой во взгляде, а Ривай — с абсолютно непроницаемым лицом. Их взгляды проводили удаляющуюся девушку. И только после того, как двери захлопнулись, виконт посмотрел на пустующее место напротив, мысленно критикуя Ханджи за несдержанность.       — А ты ещё удивляешься, почему тебя не приглашают на приёмы, мама, — осуждающе проговорила Кушель.       — Даже не начинай, — огрызнулась Эбигейл. — Эти понятия необходимо вложить в такую молодую и строптивую голову, — женщина небрежно кивнула в сторону дверей. — И раз этого не удосужились сделать раньше, то я приложу все усилия, чтобы сделать это сейчас.       — При всём уважении, — подал голос Моблит, — но у вас не получится даже хоть как-то повлиять на Ханджи.       Баронесса повернулась в его сторону и смерила Бернера недовольным взглядом.       — При всём уважении, но вы меня совсем не знаете и даже не представляете, на какие меры я способна.       — Зато я знаю Ханджи, — Моблит не отводил глаз от баронессы и даже не пытался скрыть своей неприязни.       — Достаточно, — вмешался Ривай, со звоном поставив чашку на блюдце. Всем своим видом он демонстрировал раздражение ко всему происходящему, он терпеть не мог склок и перепалок, особенно в его доме. — Если вы намерены продолжить ужинать — делайте это молча.       Однако, продолжать трапезу аппетита ни у кого не осталось, за исключением баронессы, что смаковала только что подданный штрудель. Тем не менее, ужин закончился до неприличия рано — всё же некоторым предстоял ранний подъём.

***

      Утро в Лондоне уже вступило в свои права, разогнав ночную сырость, но не принеся настоящего тепла. Улицы были заполнены обычной суетой: кэбы, торговцы, служанки с корзинами. Галерея ничем не выделялась среди соседних построек — такой же солидный фасад, такие же занавешенные тюлем окна на верхних этажах. Только небольшая очередь у входа — несколько человек в добротных, но не кричащих нарядах, да стойка с каталогами у двери указывали на то, что внутри происходит нечто, достойное внимания публики.       Небольшая компания из пяти человек подходила к галерее по тротуару. Молчание, тянувшееся с самого утра, так и не было нарушено. Бриджит изредка бросала взгляды на Ханджи, полные язвительного любопытства, но заговорить не решалась — то ли из-за такта, то ли из-за опасения за реакцию Ривая. Она украдкой посмотрела на виконта. Он шёл сбоку, чуть позади, и его профиль, казалось, был высечен из того же серого камня, что и лондонские постройки. Почувствовав её взгляд, Ривай с раздражением посмотрел в ответ и вопросительно поднял бровь. Бриджит отвернулась и, будто ошпаренная, нагнала брата. Настрой виконта показался ей сердитым, хотя чего ещё стоило ожидать после вчерашней провокации за ужином? Что ж, может, и не нужно было за общим столом говорить о таком. Но откуда ж ей было знать, что у Ханджи неожиданно появится защитник? Бриджит снова перевела взгляд на сводную сестру, но он был уже не заинтересованным, а холодно-недоумевающим.       Ханджи же шла впереди рядом с Кеннетом, неестественно выпрямив спину. Казалось бы, она должна была пребывать в предвкушении от посещения Лондона, но девушка весь путь чувствовала на плечах невидимую тяжесть, свалившуюся на неё прошлым вечером. Вчерашняя решимость, вспыхнувшая после слов баронессы, сейчас казалась далёким, почти иррациональным всплеском. На её месте было смутное, липкое чувство стыда за свою выходку и острое, колющее опасение: а что, если кто-то донес о ней Дороти, и та уже успела передумать? Что, если этот поход в галерею — последняя уступка перед полным заточением?       — Мы пришли, — оповестил всех Кеннет, остановившись. Он направился к пожилому мужчине в ливрее, чтобы купить билеты.       С привычной небрежностью он протянул банкноту и кивнул, подзывая остальных. Моблит и Ривай — каждый со своей вежливостью, отстранённой и ледяной соответственно, — пропустили дам вперёд.       Ханджи переступила порог первой. Внутри пахло старыми книгами, воском для паркета и чем-то ещё. Может, это была свежая типографская краска. Зал был просторным, залитым ровным светом из стеклянного потолка. На стенах в строгом порядке висели работы — в основном гравюры и акварели. Ничего шокирующего, ничего, что могло бы возмутить людей вроде баронессы Пиксис. И всё же обстановка дышала лёгкой свободой: люди разговаривали чуть громче, чем на аристократических приёмах, смеялись, не прикрывая рта, а в углу, у высокого фикуса, стояла девушка в костюме-тройке и с короткой стрижкой, уверенно обсуждая что-то с пожилым господином.       Именно здесь, среди этой приглушённой, но ощутимой вольницы, Ханджи и позволила себе надеяться. Она огляделась, ища в толпе знакомое лицо — не художника, а музыканта. И почти тотчас её взгляд наткнулся на Ривая. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку, и наблюдал. Не за картинами. За ней.       Ривай с самого начала не отрывал от Ханджи холодного, пристального взгляда. Он будто следил. Отмечал, как она осматривает зал, к каким экспонатам подходит, с кем говорит. Параллельно Ривай держал Кенни на периферии зрения. Поведение виконта походило на старую добрую разведку, ведь ему предстояло выяснить, что затеял дядя и как Ханджи в этом замешана.       Но затем его внимание, вопреки плану, сузилось только до неё. Ривай видел, как карие глаза, которые Ханджи весь путь до Лондона стыдливо отводила, теперь оживали. Как она прищурилась, разглядывая абстрактную гравюру, будто пытаясь её разгадать, а не просто оценить. Как она, не колеблясь, остановила какого-то молодого человека в простой одежде, чтобы задать вопрос о технике. И этот её бесцеремонный интерес, эта наглая любознательность, которая так раздражала его в обычной жизни, здесь, в этом пространстве, выглядела уместной.       Пока он сам чувствовал себя инородным телом в этой развязной толпе, она — та самая чудаковатая Ханджи — выглядела здесь естественно. Девушку не сковывали условности этого места, потому что её не сковывали условности в принципе. И Ривай, к глубокому раздражению, вынужден был признать, что этот её фундаментальный недостаток не мог не вызывать в нём острого, противоречивого интереса.       И в миг этого осознания девушка обернулась. Их глаза столкнулись в воздухе, наполненном гулкой болтовнёй и запахом краски. Ханджи замерла, пытаясь прочитать его взгляд. Она ожидала увидеть холодное презрение к её авантюризму, раздражение от присутствия на выставке, осуждение за вчерашнюю несдержанность. Но в серых глазах была лишь усталая настороженность, будто он ждал от неё очередной глупой выходки.       В этой усталости не было даже злости — только отстранённость, как будто между ними легла неосязаемая, но непреодолимая стена. Неожиданно в груди кольнуло сожаление — как так вышло, что, зная друг друга с самого детства, пройдя через многое, будучи связанными скандальной тайной, они стоят сейчас в разных концах зала и ведут себя, словно незнакомцы? Внезапно девушке отчаянно захотелось подойти к Риваю и сказать… что? Извиниться? Объяснить? Она же столько дурных поступков совершила по отношению к виконту, а каким грязным способом заставила себе помогать! И всё равно он здесь, наверняка сделал всё возможное, чтобы сдержать своё слово.              Ноги сами понесли Ханджи в его сторону сквозь толпу. Она даже не знала, что скажет, когда окажется рядом. Но она должна была что-то сказать. Хотя бы «спасибо» за то, что он продолжает терпеть её общество, что он действительно решает её проблему, что не выдал вчера всех подробностей Бриджит. И в ответ ей хотелось услышать в его голосе хоть тень чего-то, кроме презрения.       Ханджи успела сделать всего несколько шагов прежде, чем её взгляд, скользнув мимо Ривая, зацепился за другую фигуру — высокого, широкоплечего мужчину с едва заметными редкими усами и нелепой бородкой русого цвета, который уверенно прокладывал путь прямо к Аккерману.       Виконт, что всё ещё не отрывал глаз от девушки, рефлекторно проследил за направлением её взгляда. Увидев подходящего человека, он, будто по щелчку, выпрямился и отслонился от косяка.              — Ривай Аккерман! Уж не думал, что твоё понятие о «деловой встрече» расширилось до созерцания этого м-м-м… модернистского кошмара. Или ты открыл в себе тягу к прекрасному? — голос мужчины был громким, бархатным и полным непринуждённого дружелюбия, резко контрастируя с тишиной, что только что царила между виконтом и Ханджи.       Ривай пожал протянутую руку, и в его улыбке, короткой и сухой, мелькнуло что-то похожее на облегчение.       — Захариус. Не думал, что ты соизволишь явиться на эту выставку эстетических сомнений.       — Должен же кто-то составить тебе компанию, — парировал мужчина, и его зелёные глаза, острые и насмешливые, тут же переключились на Ханджи, которая невольно остановилась в двух шагах, чувствуя себя лишней.       Ривай, следуя его взгляду, сделал почти незаметное движение головой — полукивок, полуприглашение.       — Майк Захариус, мой… друг, — представил Ривай, слегка запнувшись на подходящем слове. — Леди Ханджи Зоэ.       Мужчина совершил хоть и не слишком умелый, но почтительный поклон.       — Ривай в своих скупых письмах забыл упомянуть, что замешанная в делах особа столь очаровательна. Я даже стал понимать его, скажем так, повышенную активность в вопросах юриспруденции.       Его тон был шутливым, но взгляд, скользнувший от Ханджи к Риваю, был стремительным и оценивающим, как щелчок затвора фотографирующего аппарата.       — Полно вам, — усмехнулась девушка, снисходительно махнув рукой. — Лучше скажите, каковы же новости? Есть ли у нас шансы?       Майк, посерьёзнев, огляделся по сторонам и утвердительно кивнул.       — Нам многое нужно обсудить. Только не здесь.       Ханджи приоткрыла рот, чтобы необдуманно возразить, но в итоге лишь шумно выдохнула и закусила губу. Взгляд её заметался по помещению, безуспешно пытаясь найти знакомую фигуру. Её сердце забилось в бешенном темпе, а в голове вихрем проносились мысли. Ривай намеренно организовал встречу с мистером Захариусом, и тому, по всей видимости, есть чем поделиться. Но как же Оньянкопон? Кенни не просто так привёз её на эту выставку, Ханджи была уверена, что мужчина собрался выполнить своё обещание. Вдруг музыкант где-то здесь, с минуты на минуту появится в этой просторной зале? Выбор вонзился в неё, как лезвие: если она останется — шанс узнать о Нанабе может ускользнуть; если уйдёт — обещанная встреча, ради которой она здесь, может не состояться.       — Я… — начала она, и голос сорвался.       Ривай, заметив её замешательство, нахмурился. Он не понимал его причину, но видел нерешительность в момент, требующий действий.       — Какие-то проблемы? — виконт выгнул бровь.       Ханджи продолжала растерянно оглядываться и заметила, как к ним неспешно подходит Кенни. Он издалека кивнул Захариусу, тот кивнул в ответ, и стало понятно, что эти двое уже знакомы.       — Кеннет, — позвал его Ривай. — У нас возникли дела. Нам нужно удалиться.       — А-а, — протянул Кенни, и его взгляд, полный глумливого веселья, скользнул по лицу Ханджи, застывшему почти что в панике. — Идите, мы с Моблитом и Бриджит продолжим культурное просвещение, — легко проговорил он и направился в сторону какой-то гравюры. Но, отойдя лишь на ярд, он остановился и развернулся на пятках, чтобы добавить: — Только, будьте добры, не забудьте вернуть сюда Ханджи. А то я обещал её матери не спускать с неё глаз.       — Но… — девушка сделала несколько шагов в его сторону. — Лорд Аккерман, вы, кажется, хотели мне кое-что показать, — пытаясь передать намек ему во взгляде, твердо сказала она.       — Не стоит волноваться, — Кенни снисходительно махнул головой, — этот занимательный экспонат никуда не денется. — Мужчина ободряюще улыбнулся. — Иди, дела не ждут.       Повеселев, Ханджи вернулась к компании мужчин. Облегчение сладостной волной хлынуло в неё, смывая мучительную нерешительность. Не пришлось выбирать, не пришлось жертвовать одной надеждой ради другой. Она кивнула Кеннету, и в её взгляде мелькнула не просто благодарность, а восхищение этой его почти магической способностью устраивать всё наилучшим образом.       Ривай, наблюдавший за этим коротким диалогом, почувствовал, как по спине пробежал холодок недоумения. Его губы сжались в тонкую линию. «Занимательный экспонат», — мысленно повторил он с язвительностью. Какие ещё экспонаты могли интересовать Ханджи в галерее больше, чем сведения о девушке, ради которой она шантажировала его? Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул с улыбающейся Ханджи на беззаботно удаляющегося Кенни.       После они молча направились к выходу. Виконт пропустил девушку вперёд, и его взгляд задержался на спине дяди, уже углубившегося в изучение гравюры. «Занимательный экспонат» — снова пронеслось у него в голове. Голос Кенни звучал слишком невинно. А взгляд Ханджи, который она ему бросила, казался ему полным немого вопроса и надежды. Что за игру они затеяли? Виконт почувствовал лёгкое, но отчётливое жжение любопытства, смешанного с раздражением. Его отвлек голос Захариуса:       — Кафе в двух шагах, не будем терять время.       Ривай кивнул, отложив расследование на потом, и все трое вышли на улицу, где Ханджи впервые за сегодняшнее утро почувствовала на лице не холодный ветер, а слабый луч солнца, пробивавшийся сквозь лондонскую дымку.

***

      Душноватое, но чистое кафе встретило их звоном колокольчика над дверью и запахом жареного хлеба и кофе. Майк Захариус выбрал столик у дальней стены, подальше от окон. Когда официантка принесла чайник и три толстых фарфоровых чашки, он поблагодарил её с любезной улыбкой, а после, как она ушла, мужчина оперся локтями о поверхность стола, мгновенно приняв серьезный вид.       — Полагаю, обойдемся без долгих прелюдий, — начал Майк, расстёгивая кожаный портфель. — Начнём с главного. Вашу швею, мисс Нанабу Этвуд, я нашёл в Холлоуэе. Отделение для ожидающих суда. Условия… — Он вынул папку и несколько замялся, словно выбирая слова помягче. — Типичные для Холлоуэя. Сыро, тесно, пайка впроголодь. Но её состояние… — он неопределенно хмыкнул, — любопытное.       Мистер Захариус посмотрел на Ханджи, и в его зелёных глазах мелькнуло нечто отличное от профессиональной оценки — искра живого, неподдельного интереса.       — Я представлялся ей как «адвокат, нанятый благотворительницей». Она меня не даже дослушала, а сразу перебила: «И много вам заплатила эта благотворительница? Передайте, что она напрасно тратит деньги. Я и сама выберусь». Голос хриплый от простуды, синяк под глазом, а держится, будто королева на троне из соломы, — Майк улыбнулся, приподняв уголки рта. — В общем, дух у неё не сломлен, а это, поверьте моему адвокатскому опыту, упрощает дело. Но, конечно, не решает его.       Ривай, сидевший рядом от Ханджи, принялся раскладывать сахар щипцами. Его движения были точными, но в них чувствовалось напряжение.       — Саннес держит её под строгим надзором. Все бумаги, все посещения проходят через него, — продолжил виконт, и его голос прозвучал для Ханджи непривычно деловито. Ей сразу стало понятно, что он тоже погрузился в проблему. — Он всё держит под контролем. Поэтому заявиться напрямую и потребовать освободить мисс Этвуд, прикрываясь купленным у коррумпированного чиновника заверением — было бы пусть и самым очевидным, но совершенно бесполезным и глупым решением. Нам пришлось искать другие варианты, — он с наслаждением отпил, и перевёл свой взгляд на Захариуса, словно передавая ему право говорить.       — «Нам» — это лестно звучит, — усмехнулся Майк, доставая документ с сургучной печатью. — Идея была твоя, Аккерман. Помнишь, когда мы пару месяцев пробыли в Калькутте? Тогда лейтенанта Грейвса сослали с «солнечным ударом», — Майк изобразил пальцами кавычки и громко засмеялся, следом и Ривай скупо улыбнулся. — Меня тогда повысили и поставили на его место. Тут такой же принцип.       Ханджи смотрела то на одного, то на другого, не понимая, что они сейчас имеют в виду, но этот странный дуэт юридических объяснений и аллюзий на их общую армейскую службу ей даже нравился. Впервые она видела Ривая не как холодного аристократа или разгневанного притеснителя, а как стратега. Он говорил о «надзоре» и «вариантах», и это странным образом успокаивало: её проблема стала для него задачей, которую нужно решить, а не долгом, который нужно как можно скорее погасить.       — В чём же суть этого принципа? — спросила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.       — В здоровье, леди Зоэ, — ответил Майк, постукивая по бумаге. — По заключению одного моего знакомого доктора у мисс Этвуд обнаружились признаки тяжёлого нервного истощения, усугублённые условиями содержания. Риск «меланхолии». — Он произнёс диагноз с лёгкой, циничной интонацией. — Чушь собачья, но прописанная на официальном бланке. На этом основании я вытребовал постановление о временном переводе для обследования и лечения в частном санатории «Олдчерч» в Ромфорде.       — Это же… хорошие новости? — Ханджи наклонилась вперёд, забыв о чае.       Ривай со звоном отставил чашку и посмотрел прямо на девушку. В её взгляде читалась знакомая ему смесь тревоги, вины и сожаления. Это заставило его слегка смягчить тон.       — Однозначно. Холлоуэй — крепость Саннеса. «Олдчерч» нейтральная, а лучше сказать — наша территория. Работать она будет в саду или в прачечной, это лучше, чем дробить камень. Там будет тёплая комната, трёхразовое питание и доступ на свежий воздух. И самое главное, — он сделал паузу, вновь отпив чая, — Саннес теряет к ней ежедневный доступ. Он сможет являться туда только по официальному вызову и в присутствии Майка, как её представителя. Так что да, это хорошие новости.       В груди Ханджи что-то оборвалось и расправилось, выпустив наружу долгие дни страха и вины. Ей словно стало легче дышать. Конечно, это была не свобода, но это было спасение. Она невольно сжала ладони, чувствуя, как на глазах выступают горячие слёзы облегчения. Девушка кивнула, не в силах вымолвить слова, и её взгляд, полный безмерной благодарности, встретился со взглядом Ривая. Он выдержал его секунду, а потом отвёл глаза к документам, но его челюсть, прежде сжатая, чуть расслабилась.       — Перевезут её со дня на день, — добавил Майк, убирая бумаги. — Освободить её я пока не могу. Обвинение серьёзное — подстрекательство к бунту. Но теперь у нас есть время. И главное, у Саннеса теперь нет его главного козыря: возможности «дожать» её в камере. — Он замолчал, разглядывая печать на документе. — Я продолжу копаться в этом деле. Саннес — хам и бюрократ, который портит статистику честным следователям. Мне профессионально приятно ставить ему палки в колёса. Кроме того, у меня есть личный интерес выиграть это дело.       Он сказал последнюю фразу с такой странной, отстранённой твёрдостью, что Ханджи на мгновение показалось, что дело не только в профессиональном презрении. Будто в короткой встрече в промозглой камере Холлоуэя Нанаба Этвуд успела бросить вызов не только системе, но и чему-то в самом Майке Захариусе.       — Значит, Саннес больше не угроза? — с некоторым облегчением спросила Ханджи.       Наступила короткая, тяжёлая пауза. Майк и Ривай переглянулись. И эти взгляды девушке не понравились.       Майк, откашлявшись, положил локти на стол:       — Леди Зоэ, позвольте прояснить. Мы, так сказать, сменили поле боя для мисс Этвуд. Но не для вас, — мужчина удрученно хмыкнул. — Саннес не дурак. Он понимает, что серьги — прямая нить к вам. Он отпустил Нанабу под этим «врачебным» предлогом, потому что сейчас у него недостаточно улик для вашего прямого обвинения. Но он не закрыл дело. Он его… переупаковал.       Ривай добавил, и его голос прозвучал холодно и отчётливо:       — Пока Нанаба была в его кармане, он думал, что ты от страха за неё признаешься во всём. Теперь этот рычаг у него отняли. И он будет искать другой. Твоё имя в его бумагах остаётся. Саннес теперь копает под тебя лично. — Виконт вновь посмотрел на неё. — Как благотворительницу, вдохновительницу, спонсора — он выберет формулировку. Его цель не просто уволить швею-бунтарку. Его цель — скандал, который унизит семью Зоэ и послужит ему карьерным трамплином.       Ханджи почувствовала, как лёгкое облегчение сменяется новым, знакомым холодком в животе. Но теперь это был не беспомощный страх, а ясное понимание угрозы. Она твердо кивнула.       — Ясно. Значит, он целится именно в меня. Пусть, — девушка одним глотком допила чай. — Главное, что Нанаба не в его заключении.       — Это не означает, что в скором к вам снова заявится Саннес с ордером на арест, — убедительно произнёс мистер Захариус, что немного приободрило Ханджи. — Эта проблема решаема. Даже в самом противном случае, я без колебаний выступлю вашим адвокатом.       Девушка ответила Майку лёгкой, сдержанной улыбкой. Наступила пауза, в которой гнетущее напряжение первых минут начало рассеиваться, как пар от чашек.       Захариус закрыл портфель и отхлебнул остывающего чаю.       — Ну а теперь к делам менее мрачным, — сказал он, и в его тоне, будто по щелчку, появились прежние нотки светского знакомого. Он откинулся на спинку стула, принимая более непринуждённую позу. — Насчёт приёма у Смитов. Вы оба, я полагаю, получили приглашение?       Ханджи кивнула, всё ещё переваривая новости. Ривай лишь хмыкнул, отведя взгляд к окну, что могло означать что угодно.       — Отлично. Я буду там. И, думаю, к тому времени смогу сообщить первые результаты, скажем так, аудита дела Этвуд. Удобно будет обсудить без лишних глаз. — Он перевёл взгляд на Ривая, игриво приподняв бровь: — Эрвин, кстати, не устаёт мне твердить, чтобы ты явился. Словно от этого зависит погода в Лондоне.       Лицо Ривая стало непроницаемым, а уголок губ чуть дрогнул вниз.       — Эрвин может настаивать на чём угодно. Это не обязывает меня соглашаться.       — Как скажешь, — Майк развёл руками в утрированно-смиренном жесте, но в его взгляде читалось не оскорблённое, а понимающее веселье. — Но приём обещает быть грандиозным. Графиня Смит, как я слышал, выписала из Парижа целый оркестр.       — Погодите, — Ханджи встрепенулась, её брови поползли вверх от удивления. — Вы что, знакомы с нашим Эрвином?              — Разумеется. Мой старый-добрый университетский друг, — Майк улыбнулся, явно наслаждаясь её реакцией. — Это даже занимательно — то, как я вливаюсь в ваш аристократический круг исключительно через дружеские знакомства. Сначала — по армейской линии, — он кивнул в сторону Аккермана. — Дальше — по академической.       — Ривай сказал, что вы с ним знакомы со службы? А с Эрвином, получается, с университета? — Ханджи переводила взгляд с одного мужчины на другого, складывая мозаику в голове.       — Именно. Виконт Аккерман застал мои последние, самые скучные два года в армии, — пояснил Майк, делая рукой плавный жест, будто отмахиваясь от скуки. — Дальше я, к облегчению семьи, пошёл по пути отца — поступил в университет. Там-то я и столкнулся со Смитом.       — Интересно, что мы с вами встретились благодаря тюрьме и суду, — тихо заметила Ханджи.       Майк коротко, но искренне рассмеялся.       — Увы, это моя хлебная работа. Но, согласен, обстоятельства для знакомства могли быть и поэтичнее. — Он наклонился через стол, и в его зелёных глазах заиграл озорной огонёк. — А Ривай вам, кстати, рассказывал историю нашей с ним первой встречи?       — Майк… — голос Аккермана прозвучал низко и предостерегающе. Он даже прикрыл глаза, как человек, готовящийся к удару.       — О, полно тебе, это же смешно! — Захариус отмахнулся и обернулся к Ханджи, уже не скрывая довольного оживления. — Представьте себе этого юного, тощего ефрейтора Аккермана, который считал, что устав ему, благородному и знатному господину, никак не писан. А я, свежеиспечённый сержант, должен был его… проинструктировать. И в процессе нашего «инструктажа» на полигоне после дождя, я его окунул лицом в самую что ни на есть мокрую густую грязь! — Майк откинул голову со смехом. — Каким же непокорным строптивцем он был! Думал, он меня пристрелит взглядом. Несколько дней после этого я, честно говоря, ходил и оглядывался через плечо. Со временем, Ривай, конечно, подостыл, но тот самый взгляд продолжает мне являться в кошмарах!       Ханджи не смогла сдержать смеха. Пока она смеялась, украдкой взглянула на Ривая. Тот сидел, уставившись в стену, с выражением лица человека, терпеливо ожидающего, когда закончится его экзекуция. Но в уголках его глаз дрожала едва уловимая тень — не злости, а чего-то вроде досадливой ностальгии.       — Да уж, — выдохнула она, всё ещё улыбаясь. — Окунание в грязь действительно для виконта страшное наказание, — с очевидным подтекстом сказала Ханджи и стрельнула весёлым взглядом в Аккермана. Тот в ответ сощурил глаза, и его губы дрогнули в сдержанной, почти невидимой улыбке.       — Именно! — Майк одобрительно хлопнул ладонью по столу. — Ну что ж… — Он взглянул на карманные часы и поднялся. — Дело сделано, хорошие новости доставлены, а старые грехи — обнародованы. Мне пора, ещё клиенты ждут. — Он коротко поцеловал руку Ханджи. — Леди Зоэ, было приятно. Не сомневайтесь, я на вашей стороне. — Потом пожал руку Риваю, уже без церемоний. — Аккерман, до приёма. И подумай насчёт Эрвина. Нехорошо так со старыми друзьями.       Майк Захариус удалился, оставив после себя лёгкий шлейф дорогого парфюма, уверенности и неожиданного тепла. Ханджи смотрела на дверь, за которой он скрылся. Фигура адвоката уже не казалась ей лишь функциональной. Она обрела объём, прошлое, связи с её миром. И главное — она теперь была на их стороне.       Ривай отодвинул стул.       — И нам пора. А то ещё немного, и Кенни начнет волноваться, — сказал он, и в его голосе снова звучала привычная сухая практичность. Но напряжение в его плечах, которое было там с самого утра, наконец-то ослабло.       — Интересные у тебя друзья, — с улыбкой сказала Ханджи.       — Захариус всем нравится, — пожав плечами, ответил Ривай. Он открыл двери, снова послышался мелодичный звон колокольчика, и пропустил девушку вперед.       — А что он имел в виду, когда говорил про Эрвина? — Ханджи обернулась и с недоумением на него посмотрела. — Вы что, поссорились?       Виконт с ответом не торопился. Вместо этого он постепенно замедлил шаг, девушка замедлилась тоже. Взгляд Ривая, только что смягчённый встречей с Майком, стал тяжёлым и непроницаемым. Он смотрел не на Ханджи, а куда-то сквозь неё, будто видел перед собой не девушку, а озлобленное лицо Эрвина в полутьме библиотеки.       — Ривай? — позвала она тихо.       Виконт резко повернул к ней голову. Его глаза сузились, в них вспыхнула искра того самого, первозданного раздражения, которое она так хорошо знала. Он открыл было рот, но, сдержавшись, с силой выдохнул, сжав челюсть. Сейчас не время и не место выяснить их и без того накалённые отношения. И, что важнее, это уже не имело значения. Они были связаны теперь другим, более тяжким грузом.       — Тебя Кеннет ждёт, — отрезал он, окончательно обрывая разговор. Он кивнул в сторону дверей галереи, к которой они успели подойти, и почти машинально потянулся к внутреннему карману плаща.       Ханджи замерла на секунду, пронзённая этим взглядом и этим тоном. Затем она громко, почти вызывающе хмыкнула: не от веселья, а от досады и возвращающейся гордости. Ну и ладно. Сейчас у неё были дела поважнее каких-то неясных обид.

***

      Вернувшись в галерею, Ханджи принялась оглядываться и, сразу разглядев Кеннета в углу просторного зала, быстрым шагом направилась к нему. Стоило ей пройти коридор с несколькими картинами, она услышала, как хлопнула входная дверь. Девушка обернулась и увидела Ривая, отдающего свой плащ гардеробщику. Всем своим видом виконт не выдавал расположения своего духа, но Ханджи была уверена — оно дурное. Он медленно пошёл за ней, намеренно не нагоняя, намеренно оставаясь позади.       Кенни, находящийся у афишного стенда, заметил их, как только они вошли в зал. Его взгляд, быстрый и проницательный, скользнул с напряжённого лица племянника на застывшую спину Ханджи.       — А, вот и наши искатели прекрасного! — голос его прозвучал нарочито беспечно. — Ханджи, дорогая, ты просто обязана взглянуть на эскизы в углу, у окна. Там есть один с видом на Темзу — просто дух захватывает! Иди, не пожалеешь.       Он ловко взял её под локоть, развернул и слегка подтолкнул в нужном направлении, а сам шагнул навстречу Риваю, физически встав между ним и удаляющейся девушкой.       — А ты, племянник, пойдём со мной. Там, в соседнем зале, коллекция гравюр с кораблями. Как раз для твоего склада ума. Пора уже и тебе культурно обогатиться, а то только бумаги да отчёты.       И, не дав Риваю вымолвить ни слова, Кенни заговорил о тонкостях судостроения, настойчиво уводя его в противоположную сторону. Виконт на мгновение задержал взгляд на мелькающем в толпе платье Ханджи, затем сдавленно выдохнул и позволил себя увести.       Девушка послушно шла в угол зала, делая вид, что рассматривает картины на стенах, но краем глаза она искала в толпе знакомый силуэт. Дойдя до места, на которое ей указал Кенни, Ханджи развернулась, открыв взору весь просторный зал. Она простояла так несколько минут, внимательно вглядываясь в лица, так и не найдя в итоге нужное. Разочарование начало подбираться к горлу, кислое и знакомое. Может, он не пришёл? Может, что-то случилось?       Ханджи развернулась, тогда её взгляд упал на большое, в позолоченной раме, зеркало, отражавшее противоположную сторону зала и неприметный вход в служебный коридор. В стекле, среди мельтешения шляп и плеч, она увидела его.       Оньянкопон стоял в стороне, у двери, почти сливаясь с тенью. Не в толпе, а на её границе. Высокий, в скромном, но чистом тёмном костюме. Его лицо было напряжённым, глаза быстро и беспокойно скользили по залу, словно в поиске чего-то. Ханджи замерла, боясь пошевелиться, будто любое движение спугнёт это хрупкое отражение.       И спустя несколько мгновений их взгляды встретились в зеркале.       Не в реальности — в призрачном, серебристом пространстве за стеклом. На мужском лице мелькнуло мгновение полного изумления, а затем — такое облегчение, что у Ханджи перехватило дыхание. Он едва заметно кивнул и приподнял шляпу в знаке приветствия.       Девушка стремительно обернулась. Теперь он был не в отражении, а в двадцати шагах от неё, настоящий. Оньянкопон снова кивнул, на этот раз резче, и движением головы указал себе за спину, на неприметную арку коридора с табличкой «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Не оглядываясь, Ханджи двинулась сквозь толпу, подходя к арке. Она вела в короткий, плохо освещённый коридор, пахнущий пылью и мастикой. Через несколько шагов девушка упёрлась в тупик с дверью в подсобку. Здесь, в этой полутьме, и ждал Оньянкопон.       — Леди Зоэ, — его голос прозвучал тихо, хрипловато от волнения. — Вы пришли.       Он не протянул руку, не сделал шаг навстречу. Он стоял, прижавшись спиной к грубой штукатурке стены, будто стараясь занять как можно меньше места, стать как можно менее заметным.       — Мистер Оньянкопон, — выдохнула Ханджи, и все её подготовленные фразы разлетелись. Она увидела то, чего не было в зеркале: глубокую усталость под глазами, новую, жёсткую складку у рта. — Вы… вы целы. Я так боялась…       — Цел, — коротко подтвердил он, и в его взгляде вспыхнул тот самый огонь, который она видела на площади. — Всё хорошо, мне удалось не попасться нужным людям на глаза. Спустя несколько дней лорд Аккерман нашёл меня. Передал, что вы в порядке и ищите встречи. Это меня удивило, но я пришёл.       Он говорил быстро, сжато, будто боялся, что их вот-вот найдут.       — Из-за меня вы оказались на той площади, из-за меня чуть не попались полиции. Я не знала, что с вами и решилась — тихо говорила Ханджи, делая шаг навстречу, — попросить помощи у Кеннета.       — У нас мало времени, — перебил он, но не грубо, а с той же тревожной нежностью, что была в его взгляде. — Если нас здесь застанут…       Он не договорил, но Ханджи поняла. Последствия были слишком очевидны, чтобы их проговаривать.       — Нанаба, — выдохнула она, хватая первую важнейшую нить. — Её тогда схватили, вы же видели? Сейчас её переводят из тюрьмы в санаторий. Ей станет лучше.       Лицо Оньянкопона преобразилось. Напряжение в уголках губ смягчилось, а в глазах вспыхнуло такое яркое, безоружное восхищение.       — Это… вы постарались? — прошептал он.       — Адвокат уже всё уладил. Её выпустят из той тюрьмы. — Ханджи кивнула, и в этот миг она чувствовала, что сделала хоть что-то стоящее во всей этой истории.       Он закрыл глаза на мгновение, и его плечи опустились под тяжестью невысказанного облегчения. Когда он открыл их снова, взгляд его был пристальным и ясным.       — Значит, всё было не зря. — Он посмотрел в конец коридора, прислушался к гулу из зала. — Но сейчас, встречаясь со мной, вы рискуете…       — Я устала думать о рисках, — резко перебила его Ханджи, сделав ещё один шаг ближе. — Я устала от всех этих правил, которые не дают людям просто поговорить.       Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо похожем на улыбку.       — Правила здесь не для разговоров. Они как раз нужны для того, чтобы никаких разговоров между такими людьми, как я и вы, не состоялось. — Он сделал шаг вперёд, наконец сократив дистанцию. Не для прикосновения, а чтобы его слова не терялись в полутьме. — Я не могу позволить нашей встрече затянуться, чтобы дошло до ненужных последствий. Но я не могу и расстаться, не спросив…       Он запнулся. В узком пространстве между ними повисло напряжение иного рода — личное, трепещущее.       — Спросив? — тихо подсказала Ханджи, чувствуя, как сердце начинает биться чаще уже не от страха разоблачения.       — Я бы хотел предложить вам встретиться в другом месте, — слова вырывались у него торопливо, будто он боялся, что смелость иссякнет. — Если вы ещё останетесь в Лондоне, если вам удастся вырваться из-под надзора, о котором меня предупредил лорд Аккерман. — Он посмотрел прямо на неё, и в его тёмных глазах был и вызов, и мольба, и что-то невероятно хрупкое. — Если… если вы этого захотите. Я буду вас ждать, — быстрым движением достал из внутреннего кармана пиджака простой, сложенный вдвое листок. Аккуратно, почти церемонно вложил его ей в ладонь. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды — шершавая кожа его кончиков, холод её тонких перчаток.       Ханджи развернула и увидела адрес переулка недалеко от центра. Это было не приглашение ни в светский салон, ни в запретный паб. Лишь адрес переулка в рабочем районе Лондона, где её наверняка никто не знает. Девушка не колебалась ни секунды. Ощущение тесноты, давившее на неё неделями, будто лопнуло внутри, выпустив наружу давно забытую дерзкую радость.       — Я буду, — сказала она так же тихо, но с абсолютной, несокрушимой твёрдостью. Голос не дрогнул. — Обязательно приду.       На его лице вспыхнуло что-то неуловимое — облегчение, торжество, трепет. Оньянкопон быстро кивнул и прошептал:       — До встречи, леди Зоэ. — И, не дав ей ответить, уже отступал к тёмному концу коридора, где угадывался другой выход.       — До встречи, — успела выдохнуть Ханджи ему вслед.       Он обернулся на её шёпот. Один последний взгляд, полный того немого понимания всего, что было невозможно, и всего, что могло случиться. И растворился в темноте.       Ханджи стояла, сжимая в кулаке тёплый от его рук листок. В ушах гудело. Она прижала ладонь к груди, где сердце отчаянно колотилось, выбивая ритм, состоящий из джазовых синкоп. Она медленно, стараясь дышать ровно, вышла из коридора обратно в зал, ослеплённая светом и гомоном. Теперь ей предстояло самое сложное — вернуться к Риваю и Кенни и сделать вид, что в её мире ничего не изменилось. Хотя только что в нём открылась целая вселенная.