Redemptio tardat

может быть человек

не так нуждается в любви,

как в понимании.

***

      — Люблю, когда ты вот такой... немного странный. Сперва втягиваешь, затем отталкиваешь. — Голос Осаму звучал почти ласково, если бы ласка могла резать.       — Ты, Дазай-кун, многих любишь, — отозвался Фёдор, не поднимая глаз от корешка книги. Это был не укор, а сухая констатация факта, словно запись в полицейском протоколе.       — Тебя так заботит исключительность?       — Ничуть. — Фёдор наконец соизволил улыбнуться, но уголки губ лишь приподняли завесу над ядовитой усмешкой. — Меня забавляет, как легко тебе даются такие слова.       — Странно это слышать от тебя, Демон-Фёдор. Что ты вообще о любви знаешь?       — О любви? — русский на секунду задумался, пробуя слово на вкус, как отраву. — Ничего. Но вот если тебе нужен советник по одержимости — обращайся.       — Значит, ты знаток тьмы, а не света? Любопытно. И часто твоя одержимость разрушает то, к чему прикасается? Или ты просто играешь словами, чтобы казаться опаснее?       Психопат не стал отвечать. Он посчитал это пустой болтовнёй, да и настрой на диалог у него давно иссяк. Лишь длинные бледные пальцы чуть сильнее сжали переплёт.       Осаму не унимался. Удар должен быть нанесён — хлёстко и милосердно.       — Неужто я попал в суть и задел тебя? Мои слова кажутся тебе лёгкими? Возможно, для тебя, Достоевский, одержимость — единственное мерило глубины. Но когда ты устанешь от разрушений, вспомни, что кто-то любил тебя без навязчивой идеи обладать. Просто так. — Дазай выделил интонацией последние слова, намекая не столько на себя, сколько на Маргарет из столовой иль Агату, коя без проблем бы ушла от мужа к психопату.       Фёдор замер. Слова о «знатоке тьмы» должны были уколоть, заставить оправдываться или же, наоборот, сбросить маску. Однако маски не было. Была лишь пустая суть с параноидным оттенком лёгкой раздражительности.       — Прости, ежели мои слова кажутся тебе лёгкими... — В голосе Дазая больше не было вызова. Только усталость и странная, почти оскорбительная для психопата нежность.       Фёдор слушал не перебивая. Впервые за весь разговор в его глазах не плескалась ядовитая усмешка. Он смотрит на Осаму так, будто видит его впервые. Как будто слова звучат приговором. Или заклинанием, которое Достоевский никогда не сможет расшифровать.       — Будь осторожнее со словами, Дазай-кун. Кто-то бы счёл это за оскорбление. — Голос сух, но в самой глубине зрачков что-то треснуло. — Ты предлагаешь мне лекарство, которое я не могу проглотить. — Он на мгновение отвёл взгляд, решаясь. — Но я запомню. И возможно... когда-нибудь, когда тьма мне наскучит, я приду к тебе за этим «просто так». Если ты к тому времени не раздаришь его кому-то ещё.       Фёдор наклонился и вернул ключи от столовой на место под плинтус — сухо, буднично, давая понять, что разговор окончен. Но уходя по больничному коридору, он на секунду обернулся.       И в этом взгляде не было ни игры, ни одержимости. Только вопрос, который он так и не задал вслух.       — Чёрт тебя дери, Фёдор Достоевский. — Осаму выдохнул резче, чем собирался. — Всё ты усложняешь.       — А тебе, Осаму, пора к себе в покои, иначе отключишься прямо здесь. — Фёдор даже не обернулся; интонация — смесь клинической заботы и усталого равнодушия. — Медикаменты и никотин сужают сосуды, ускоряя действие препаратов.       — Сам говоришь, что со скуки помираешь, а отправляешь спать в самый интересный момент.       — Он интересный для тебя, а не для меня. Бывай.       Фёдор обернулся спиной к Осаму, его плечи немного подрагивали и тряслись. Та самая дрожь в теле которую не спрятать, но не от никотина, а от недостатка медикаментов в его крови. Жест, стирающий само присутствие собеседника.       — Тогда я буду спать у тебя в покоях. — Дазай хохотнул на последнем слове, не удержавшись. Надо же было додуматься назвать больничную койку в психиатрической лечебнице «покоями».       — Делай что хочешь, главное — меня не трогай.       — Раздражительность? — уже без смеха, скорее с исследовательским интересом.       — Она самая.       Осаму не двинулся с места. Слова Фёдора не остановили его, а лишь перенаправили внутреннее движение. Его взгляд задержался на том, как русский, вопреки заявленной раздражительности, на удивление спокойно возвращает всё на свои места. Будто солгал. Или, что хуже, сказал правду, но она уже не имеет значения.       — Ты правда думаешь, что это можно так просто свернуть? — тихо произнёс Осаму без прежней насмешки. Скорее, как уточнение.       Фёдор не обернулся. Но на долю секунды его движения замедлились — не сбиваясь, а перестраиваясь.       — Это уже свёрнуто, — ровно ответил психопат, открывая дверь в палату       Щелчок прозвучал слишком отчётливо в наступившей тишине.       Осаму усмехнулся — едва заметно, уголком губ. И сделал шаг вперёд. Не сокращая дистанцию до контакта, а занимая пространство, которое Фёдор только что освободил.       Захлопнутая прямо перед лицом Осаму дверь не могла остановь его перед ранее высказаным желанием провести ночь в покоях психопата. Он осторожно ее открыл и прошел внутрь осмптриваясь, вдруг что-то изменилось в палате Достоевского. Но всё было на своих местах стол книги и иконка налепленая на уголок кровати.       Палату освещал лунный свет исходящий из окон придвая мягкости атмосфере мрака царящей в палате психопата.       — Ты всё-таки не ушел, — голос Фёдора прозвучал из глубины, от окна. Он сидел на краю койки, всё ещё в той же одежде, и смотрел на ночной пейзаж.       — Ты оставил дверь открытой, — ответил Осаму, проходя внутрь. — Или это тоже часть твоего «предупреждения»?       Фёдор не ответил. Его плечи больше не дрожали — то ли лекарства подействовали, то ли присутствие Осаму странным образом стабилизировало то, что обычно разрушалось.       — Спи, — произнёс он наконец. — Я обещал не трогать тебя. И я не трогаю. — Осаму сел на соседнюю койку, изображая послушание. — Но не обещал не говорить.       В темноте раздался тихий, почти неслышный смешок.       — Тогда скажи мне, Дазай-кун... зачем ты здесь? Не в этой палате. Вообще. Зачем ты всё ещё говоришь со мной?              Осаму откинулся на подушку и уставился в потолок.       — Потому что ты единственный, кто не верит ни в мою «любовь», ни в мою «смерть». Ты просто... видишь. — И это страшно, — добавил он шёпотом после короткой паузы.       Фёдор повернул голову. В темноте его глаза блеснули — не ядовито, не оценивающе. Просто открыто.       — Взаимно, — ответил он.       Лунный свет медленно полз по полу, добираясь до края койки Осаму. Никто не нарушал тишину. Где-то в другом крыле лечебницы Огая часы пробили три. Завтра их обоих ждал обход, процедуры и неизбежная встреча в столовой, где Маргарет снова будет делать вид, что не замечает, как Фёдор оставляет ключи под плинтусом, храня их маленький, но вынужденный секрет. Ведь Мори уже знал, что У Достоевсего есть набор ключей, но так и не мог вычислись куда они все подевались.