Infernum non clamat

Иногда просто

необходимо

сойти с ума,

чтобы привести

в порядок чувства

***

      Фёдор не сделал шага назад, несмотря на то что их разорвало, он лишь остановился в новой точке. Словно именно она и была изначально рассчитана для психопата.       – Я конечно все понимаю, но что ты творишь Достоевский? — больше интересовался, чем возмущался Осаму. Дыхание выровнялось быстрее, чем должно было, но в этом выравнивании ощущалась не стабильность, а принятая перегрузка, Осаму не отвёл взгляда, хотя между ними снова появилось расстояние, и теперь оно ощущалось иначе, не как защита, а как остаточное явление, которое уже не выполняло своей функции.       Фёдор чуть склонил голову, словно вопрос Осаму не требовал ответа, а лишь уточнял форму уже происходящего, его взгляд остался тем же внимательным, но теперь в нём не было даже попытки сохранить прежнюю дистанцию.        — Беру, то что хочу, — тихо произнёс он, и эта формулировка прозвучала слишком точно, чтобы быть импровизацией, Осаму едва заметно усмехнулся, но не отводя взгляда, — беру, — повторил он, словно проверяя слово на прочность,       — И этим ты меня пугал? Держаться на расстоянии, а то страшный психопат Демон Фёдор теперь без лекарств? — Осаму чуть ли не расхохотался. — Такое чувство, что самое страшное, что может произойти, так это ты не сможешь или сможешь в итоге меня оттрахать.       Фёдор не перебил и не отреагировал сразу, словно слова Осаму не задели поверхность, а прошли глубже, туда, где уже не существовало необходимости защищать или опровергать, его взгляд остался зафиксированным, но в нём исчез даже намёк на оценку, — Ты снова упрощаешь, — тихо произнёс он, и в этой тишине не было ни раздражения, ни холодной насмешки, только точность.       Осаму склонил голову чуть в сторону, продолжая удерживать этот почти насмешливый тон, но теперь в нём появилась едва уловимая внимательность, — А ты усложняешь, — легко отозвался он, — как будто без этого всё развалится.       — Чем сложнее, тем веселее, я не переношу скуку — Фёдор медленно сделал шаг вперёд, сокращая расстояние не резко, а так, будто оно само исчезало под его движением. — Ничего уже не разваливается, — спокойно, — оно уже собрано.        Осаму не отступил, хотя теперь между ними снова почти не осталось пространства, его усмешка стала тоньше, менее демонстративной, — Тогда к чему весь этот театр с предупреждениями, — тихо, — если ты всё равно приходишь к одному и тому же.       Фёдор на долю секунды задержал взгляд на его губах, но это не выглядело как намерение, скорее как фиксация лишней детали, — Предупреждение было не для того, чтобы ты остановился, — почти беззвучно, — а чтобы ты понимал, что ничего не остановится.               Осаму едва заметно выдохнул, и это выдох оказался ближе, чем предыдущие слова, — И ты считаешь, что я этого не понял, — спокойно, без прежней насмешки.        Фёдор чуть склонил голову, — Ты понял, — ответил он, — но продолжаешь делать вид, что это можно свести к чему-то проще, пауза между ними сжалась, ни один из них больше не пытался разрядить её.       Осаму медленно поднял руку, не касаясь, а останавливаясь в том самом миллиметре, который уже однажды был пройден, — А если я перестану упрощать, — тихо произнёс он, — тебе станет легче?       Фёдор не двинулся, но его внимание стало ощутимо жёстче, — Нет, — коротко, — тогда станет точнее, Осаму на секунду замер, словно эта разница оказалась важнее, чем он ожидал. Его пальцы всё же коснулись, но не повторяя прежнего жеста, а фиксируя уже изменившееся состояние, — Тогда не называй это тем, чем это не является, — почти шёпотом.        Фёдор не отвёл взгляда, — Я и не называю, — тихо, — ты просто продолжаешь искать слово, которое позволит тебе остаться снаружи, и в этот момент стало ясно, что никакая ирония больше не возвращает дистанцию, потому что она уже была утрачена раньше, чем оба это признали.