Апельсины на снегу

Мне осталась последняя коробка. Барахло, думаю, разбирай его сама — и всё же приоткрываю. С пыльной черно-белой газетной вырезки глядишь ты молодая, в снегу у твоих ног молодой я. И апельсины. Ты стукнула меня маятниковой дверью, вылетев из гримёрной. Посмотрела так, что я извинился. Встряхнула черной гривой и ушла, а я еще долго вспоминал твои льдистые глаза и думал: тебя Финч возьмет на главную роль без проб. Так и вышло. Позже я узнал, что ты даже не была актрисой — чьей-то секретаршей, которая рассыпала бумаги об Финча и распяла его взглядом. С того дня тебе подносила кофе вся съемочная группа, но именно мой ты всегда выбрасывала. С сахаром, без сахара, с молочной пеной, один раз даже с коньяком — ты фыркнула: «Плагиат», зато глоток повторила. И вернулась к алому занавесу, чтобы в двадцать четвертый раз закричать хрипло, пронзительно, как не умеет ни одно существо — с бесстрастным лицом, что и требовал Финч. Этот дубль удался. Остаток дня ты изъяснялась жестами. За советом я пришел к Голди — Голди-хлопушка, помнишь такую? Она-то тебя помнит, ты единственная не пародировала ее картавость. Утром по рецепту Голди я сварил глинтвейн, а на термос денег не осталось. Так и шел в обнимку с чайником, укутанным шапкой и шарфом — ух, отмерзли тогда уши! Пялился на витрины в еловых ветвях и гирляндах, думал: вот дадут гонорар, угощу тебя чем-нибудь приличным, и подарок уже присмотрел. Замечтался… Когда чайник выскользнул, а под задом треснул лёд, я возненавидел всё: декабрь, халтурщика дворника, высокое крыльцо киностудии. Кроме тебя, сочувственно улыбавшуюся с верхней ступеньки. Под твоими ногами раскинулись снег, апельсиновые дольки, кровавая лужа глинтвейна и я. А газетчики как налетели: «Сидни Симуртон и Скарлетт Мун! Ненависть на экране — любовь в жизни»… Как будто любовь противоречит ненависти. Я вглядываюсь в фотографию последний раз и оставляю ее на столе, рядом с остывшим глинтвейном и бумагами на развод. Не сорви снова голос.