Глава Вторая «Разруха»

Это был наш последний разговор. В ту же ночь и, может быть, как раз тогда, когда я с Володей на лавке в парке трахалась или в кладовке на столе, мой Петя, как выяснила экспертиза, выпил чуть ли не пол-литра французского коньяка, сел за руль своего нового «форда», разогнал его на Ярославском шоссе и на скорости 120 километров в час врезался в столбы на Северянинском мосту. Смерть, сказано в медзаключении, наступила мгновенно. Эдуард Тополь, «Невинная Настя, или сто первых мужчин». «Сжала руки под тёмной вуалью… Отчего ты сегодня бледна?» Анна Ахматова.

Она стояла посреди пустынного, выгоревшего поля, слабо освещённого светом растущей луны. Вокруг не было ни души. Прохладный ветер приятно щекотал кожу. И во всём теле чувствовалась запредельная лёгкость: словно девушка превратилась в тонкокрылую стрекозу, главное предназначение которой – порхать с цветка на цветок и услаждать взоры ценителей прекрасного. Что же получалось? Единственный способ достичь гармонии – это смерть? В детстве она думала, что на небо попадают лишь души избранных; тех, кто оставил значимый след в реальном мире. В противном случае, на небе было бы жуткое перенаселение. Да и зачем заботиться о сохранности душ лоботрясов, наркоманов и алкоголиков? (Отец говорил, что последних в аду на спирту жарят). Они и на земле-то всем надоели. Но сейчас поняла, что места здесь хватит всем. Даже бесконечность – не предел. Пройдя несколько метров, Белла заметила высокий забор. А за ним – мама дорогая, какая красота! Дивные деревья с переливающимися плодами, кустарники со спелыми ягодами вишни, трава, усеянная пёстрыми цветами, клубника. Буйство красок, плодородие, солнце, ощущение праздника и тепла. – Как же мне туда попасть? – в пустоту спросила девушка, но тут произошло что-то неожиданное и абсолютно прекраснейшее. Из-за деревьев показалась родная до последней кровиночки фигура отца. Он выглядел отдохнувшим, свежим и счастливым. На мгновение Белла даже обиделась. Они там, значит, ежедневно его оплакивают, а он о них, наверное, даже не вспоминает! – Папа… Папочка… Это ты? Правда ты? Можно я тебя потрогаю? – Нет, не подходи ближе, – отец сделал останавливающий жест ладонью. – Почему? Я скучала по тебе. – Я тоже, Белочка… Я тоже. Но твоё время ещё не пришло. – Как «не пришло?» Это мне решать! – Не в этот раз. Ты должна отправиться обратно. Ещё несколько минут – и будет слишком поздно, – отец держал дистанцию, но Белла чувствовала, как он изнывал от желания обнять её, прижать к себе и… Уже никогда не расставаться. Но почему-то он был уверен, что всё должно быть по-другому. – Пап, пожалуйста! Нет, я тебя очень прошу! Я устала! Я больше не могу. – У тебя остались незавершённые дела. Нельзя просто взять и сдаться. Посмотри на меня. Я очень хотел начать новую жизнь, но было слишком поздно. – Не бросай меня! – Я всегда с тобой. Даже если ты меня не видишь. *** – Оля, это Альберт-Иоанн-Модест. Мой хороший знакомый, – Ева отступила на шаг, пропустив вперёд своего подстёгнутого волнением спутника. – Какой симпатичный блондин, – промурлыкала Ольга, посмотрев на юношу. Тот расплылся в самодовольной улыбке, а Ева закатила глаза. Главное – держать себя в руках. Она здесь только потому, что Модест пообещал помирить её с Белочкой. – А чем Вы занимаетесь, красавец? Я, например, пою старинные романсы. Многие говорят, что у меня прекрасно получается, – продолжила кокетничать Оля, а Нева едва удержалась от фразы: «Да хватит врать! Никто такое не говорит!» Эта разбитная женщина ни первой свежести ни разу в жизни не выступала на публике. Хотя могла бы попробовать, если бы приложила для этого хоть какие-то усилия. Но она ссорилась с организаторами мероприятий и влиятельными людьми буквально на ровном месте и очень бурно реагировала на любую критику в свой адрес. – А я писатель, – отрапортовал Модест, хотя максимум, что он написал за всю свою жизнь – письмо с обилием матов гимназисту, с которым на прошлой неделе подрался на улице. – Но сейчас у меня очень сложный творческий период. Нет идей, вдохновения. Думаю, мне необходимы новые впечатления. Ева фыркнула и решила двинуться в гущу событий. Сколько можно было стоять у входа? Кабак располагался недалеко от центра города. Это было злачное место с большой проходимостью, отличительными чертами которого являлись частые драки и большой выбор алкоголя. Хотя стилистика помещения была атмосферной и уютной – даже «гадюшником» не назовёшь. Требований к внешнему виду посетителей, конечно, не было, но у Евы в первые минуты закружилась голова от обилия накрахмаленных воротников, коротких рукавов и нарумяненных щёк. А, может, дело было в том, что она уже приняла на грудь красного вина. Модест и Ольга двинулись за подругой. Последняя неустанно щебетала о том, что «все писатели спят со своими вдохновительницами. А те, кто это отрицают, – спят с ними в два раза чаще». Певица села за дальний столик. Всё складывалось не так ужасно, как могло бы быть. Она на всю ночь оказалась предоставлена самой себе, была вправе делать всё, что хочется, а попозже Модест помирит её с возлюбленной. Не исключено, что Белла сама изменит своё радикальное решение. Куда она без неё? Не так-то легко отыскать другого человека, который будет терпеть её выходки! То истерику в пять утра устроит, то попытается ткнуть ножницы в запястье, то перебьёт всю посуду. – Но я ведь её такой и люблю, дурочку маленькую, – пробормотала Ева. Воспоминания встали комом в горле. Тоска легла на сердце. А если Белла на фоне всего произошедшего натворит глупостей? Наверное, они не должны были её оставлять. – Что ты тут сидишь? – спросил подошедший Модест, залихватски хлопнув подругу по плечу. – Держи! – не успела Ева опомниться, как он вложил в её ладонь кусок варёной рыбы. – Ты, наверное, голодная? Слушай, Оля, конечно, ураган! Жаль, что у меня пока нет возможности привести её домой. Такая шумная, весёлая! – Что это за гадость? – девушка вытерла руки салфеткой. – Не понимаю, неужели тебе совсем не стыдно? Вера тебя ждёт, извелась, наверное, а ты… – Будешь меня поучать – никакого тебе примирения с Белкой, – преспокойно ответил парень. – С какой радости?! У нас договор! – мгновенно разозлилась молодая женщина. В душе она испытывала жуткий диссонанс от того, что какой-то молоденький дуралей ни первую неделю вил из неё верёвки. Как она это допустила? Нужно было его сразу приструнить! Мол, сболтнёшь лишнего – натравлю на тебя своих дружков. Хотя какие у неё дружки? Спившаяся богема. Да и с Константином Борисовичем лучше не наживать проблем. – Тогда я скажу Оле, что из тебя писатель, как из меня математик. И что ты её обхаживаешь только с одной целью! – пригрозила Ева. – Она не дурочка, сама обо всём догадывается, – захохотал юноша и быстро скрылся из виду. Правая рука певицы как бы невзначай скользнула по платью, во внутреннем кармане которого лежала «трава психоделического типа» . – Пора расслабиться, – сказала она. – Если с Белочкой всё срастётся, а Модест уедет в Петербург, неизвестно, когда ещё у меня появится такая возможность. *** Сегодня удача была явно на стороне Модеста. Тепло разливалось по всему его телу, подгоняя кровь в венах, сердце гулко отсчитывало удары, предметы вокруг то приближались, то отдалялись. Губы юноши то и дело расплывались в улыбке, ему хотелось смеяться, разговаривать, дышать полной грудью. Как долго он не ощущал ничего подобного! Наверное, со времён гимназии, когда приятели поочерёдно тащили его, пьяного, на своих плечах, периодически роняя на дорогу, а он не чувствовал боли, лишь хохотал взахлёб. К часу ночи Модест в компании Оленьки вышел на улицу. Свежий воздух оказал на парня благоприятное воздействие, мысли прояснились. – Слушай, пойдём, я тебя кое с кем познакомлю, – проворковала Оля, обняв его за шею. Она была ненамного младше Евы, но Модесту это даже нравилось. Через несколько минут они подошли к шумной компании молодых людей, которые почему-то не спешили заходить в кабак. Впрочем, в такие вечера часто всё веселье было сосредоточено снаружи. Ольга открыла рот, дабы представить своего приятеля, но ребята её опередили: – О, среди нас новые лица! Или не очень новые? Оленька, ты, что ли? – заулюлюкал парень в аккуратном сером пальто. – Ну да, – в голосе Оли послышался протест. Очевидно, она надеялась, что собравшиеся её ждали. – А что тебя удивляет? Я почти каждые выходные здесь. – Маленьким мальчикам лучше не гулять в подобных местах. Да ещё ночью, – елейно пропищала, по всей видимости, подруга вышеупомянутого мужчины: высокая, стройная и светловолосая. – Как Вас зовут, недоразумение? – Думаю, я Ваш ровесник, – ответил юный дворянин. – Альберт-Иоанн-Модест. Я приехал из Петербурга, – он едва удержался, чтобы не начать перечислять другие свои «достижения»: сын талантливого художника, внук влиятельного господина, друг известной певицы, бывший ученик лучшей гимназии… – Ого! – удивился мужчина. – Какая-то важная птица. Приятно познакомиться. Я Александр, это Анна, он, – кивок в сторону раскачивающего взад-вперёд парня лет двадцати, – Степан, рядом его сестра Татьяна, а справа – горе луковое, наш алкоголик и изувер, Николай. – Почему изувер? – уточнил Модест, но его слова заглушил взрыв смеха. – Давай выпьем? – предложил Александр, протянув ему фужер. Аристократ заметно расслабился: исчезла нервозность, движения стали увереннее. Конечно, во тьме он не замечал глаз своего нового знакомого, которые смеялись, говоря: «Нам очень импонирует идея напоить приезжего юнца, который явно не прикасался ни к чему крепче вина, и посмотреть, что из этого выйдет». – У тебя в Петербурге молодая невеста есть? – вдруг поинтересовался Степан. – Нет, – соврал Модест, помня о присутствии Оли и своих планах на неё. – Тогда за мою выпьем… душечку. – Ну, женщины – это святое… – Для разогрева, а потом пойдём танцевать. – Как ты танцевать собрался? – подала голос Татьяна, которая до этого не проявляла интереса к происходящему и пришла, видимо, только для того, чтобы присмотреть за братом. – Сегодня никто не выступает. – Сами выступим! Или в другое место пойдём. Альберт словно оказался вне времени и пространства. Всё смешалось в бесконечный полупьяный вихрь. Стало так жарко, что захотелось раздеться. Ольга беззастенчиво льнула к нему, её пальцы с шелушащейся кожей глади его остроскулое лицо. – Нам Евочка споёт, – сказала молодая женщина. – Певица, которая с Модестом пришла. – Ева? Тайлова, что ли? – уточнил Степан, наполнив фужер своего нового знакомого водкой. – С которой ты в молодости где-то как-то… – Зачем ты это вспоминаешь? – Не туда её уносит в последнее время. А такая женщина раньше была! Огонь! – Смотри, не обожгись, – буркнул Модест. Его неслабо покоробили услышанные слова. Всё-таки он планировал вернуть Еву Белке. – Давайте ещё по одной – и в кабак. А то всё веселье мимо пройдёт, – начала подначивать собравшихся Анна. – Это последняя бутылка? А как у нас с деньгами? – Угостишь меня ещё чем-нибудь? – промурлыкала Оля, склонив голову на плечо Модеста. Тот держался очень стойко, но понимал, что, будучи моложе и слабее своих собутыльников, уже близок к «смертельной» дозе. – Конечно, угощу. – А может, в карты поиграем? Предложение было встречено восторженными визгами. Внутренние демоны рвались наружу, и ребятам было важно включиться хоть во что-то. Через минуту компания двинулась в питейное заведение. *** Ева ввязалась в «серьёзную игру» пораньше, поэтому и выиграла побольше. К трём часам ночи её сумочка отяжелела от монет. Сильное опьянение раскалывало сознание, дикция стала неразборчивой, а походка – шаткой. Откровенно говоря, девушку штормило, как погоду в мае, а наплывы возбуждения сменялись сонливостью. Дабы не уронить голову на стол и не захрапеть, она незаметно положила под язык таблетку. От одного раза ничего не будет. Краем глаза Ева посматривала на компанию, в центре которой балагурил Модест: смеялся, пританцовывал, раскладывал карты на столе, ощупывал талии находящихся рядом девушек. Наверное, пришла пора забрать его оттуда. Он-то не такой благоразумный, как она, и может проиграть все свои деньги или даже влезть в долги. Ева поднялась со стула, но голову вдруг пронзила боль и мировосприятие остановилось. – Наконец-то я тебя нашёл, красавица, – насмешливый голос волей-неволей вернул бедняжку к реальности. Она медленно приподняла подбородок. – Неожиданная, но очень приятная встреча! – продолжил тот же голос. Он принадлежал высокому, натренированному брюнету, в котором Ева узнала виновника всех своих последних бед. От него за версту несло парфюмом, на шее болталась серебряная цепь, пальцы были унизаны кольцами, но было заметно, что это – безделушки, дешёвки. Девушка подалась вперёд, её глаза заблестели: – Что ты здесь делаешь? Преследуешь меня? – Как ты могла такое подумать? Это лишь совпадении! Я частенько появляюсь здесь, потому что… – Потому что это одно из немногих мест, где тебе наливают. И не только наливают! – Ты сердишься на меня? Прости, я не должен был… Просто перепил. Решил, что ты не против. – «Прости?» Ты мне что, на ногу случайно наступил? – Нева почувствовала прилив почти неконтролируемой злости. – Дело не в том, что между нами произошло! Я бы это пережила. Мне не шестнадцать лет, и я не девственница на выданье! Но зачем ты после пришёл в кабак и всё рассказал Белле? Кто тебя просил?! Ты одним махом разрушил мою семью! – Да ладно врать-то. Какая семья? Ты не замужем. – Это не имеет никакого значения. Моя семья – это дочь и… Белла. Та самая, с которой ты разговаривал. Мы очень любили друг друга … – Ева замолчала на середине фразы. Твою мать, трепала языком, как флагом на параде! – Погоди, – лицо Георгия приняло такое озадаченное выражение, что его можно было бы поместить в медицинский справочник с припиской: «Слабоумие на последней стадии». – Знаешь, это меняет дело. Почему ты сразу не сказала? Приведи Беллу ко мне. Я сам ей всё объясню, потом поиграю вам на гитаре, напою чаем или чем покрепче. Можешь не сомневаться, мы замечательно проведём время. Глаза Евы окутала бардовая пелена, на лбу вздулась жилка, тело превратилось в натянутую струну. Она перевела дыхание, отвела руку назад и ударила Полонского так сильно, как только смогла. Это было настолько быстро, что и Георгий, и остальные посетители даже не сразу поняли, что произошло. На какое-то время все замерли, а потом раздался разномастный хохот. Полонский схватился за нос, его пальцы обагрились кровью. – Мне необходимо выйти на воздух, – пробормотала Ева, вскочив со стула и схватив сумочку. Адреналин в крови зашкаливал, но она поняла, что натворила. Хорошо, если Георгий проспится и обо всём забудет, а не подкараулит её в тёмном переулке, чтобы расправиться! – Подожди, куда ты?! – крикнул Полонский, но певица уже пробиралась к выходу. Как вдруг её перехватил здоровяк в дорогом костюмчике. – Красавица, давайте поболтаем, – предложил незнакомец, сально улыбнувшись. – Оставь меня в покое. – Ты же знаешь, что приличные женщины сюда не ходят. Не сопротивляйся. – Я сказала, пошёл вон! – Что тебе нужно от моей подруги, идиот? – раздался рядом низкий голос. Он вновь принадлежал Полонскому, который уже пришёл в себя и сверкал глазами из-под густых бровей, не забывая утирать ещё струящуюся из носа кровь. – Почему это она твоя? – здоровяк крепче сжал ладонь Евы. Девушка поняла, что выхода нет. Кроме… – Она пришла со мной. И уйдёт со мной, – Георгий оставался столь непоколебимым, что Нева на миг почувствовала к нему что-то вроде уважения. – Это мы ещё посмотрим. Свободная рука молодой женщины незаметно проникла в сумочку, в которой лежал нож. – Если вы оба меня не оставите, – предупредила она, – всё закончится очень плохо. – Вообще-то она пришла со мной, – вдруг прозвучал четвёртый голос – глухой и чуть дрожащий. Вся компания тотчас обратила взоры на молоденького блондина, который еле стоял на ногах, но старался излучать непоколебимость. Всего десять минут назад он зажимал в углу Ольгу, губы которой приветливо вытягивались навстречу его жарким поцелуям, но, поняв, что Ева попала в западню, решил прийти на помощь. Опьянение почти напрочь отбило чувство страха. Юноша готов был в любую секунду пустить в ход кулаки, не понимая, что выглядел как лающая на слонов Моська. – Ты ещё кто? – вопросительно изогнул бровь Георгий. – Я тебя узнал… – глаза Модеста сфокусировались на лице наркомана со стажем. – Ах ты урод! В следующее мгновение раздался звук удара, и юнец повалился на пол, задев стоящий позади стол. Послышался звон разбитых стаканов и ругань. – Ты что наделал?! Он ведь тебе в сыновья годится, сволочь! – взвизгнула Ева, попутно схватив нож. – «Достойного» противника выбрал! – Разве можно бить пьяных? – пробормотал Модест, барахтаясь среди стекла. В ладони Невы блеснула сталь холодного оружия. На руке Полонского появился глубокий порез, из которого хлынула кровь. Мужчина, совсем недавно изъявивший желание познакомиться с привлекательной шатенкой, стал отступать. Стоящие неподалёку люди заохали и закричали. Тех, кто разместился у дальних столиков, инцидент не коснулся; да и они были слишком пьяны, чтобы вникать в проблемы сомнительной компании. Георгий рассеянно посмотрел на окрашивающуюся кровью кисть своей руки. Ева, заикаясь и дрожа, выставила нож вперёд: – Не подходи ко мне! – Ты больна, Евочка, – постановил мужчина, спустя несколько безумно долгих секунд. – Твоё место – не на сцене, а в больнице Святого Николая. Новые знакомые Модеста во главе с Олей, которая в это время, сложив руки у рта, трусливо озиралась по сторонам, не смогли сдержать смех: – Вот это зашёл юноша! На свою голову! – Слушай, друг, может ещё по одному бокальчику? – Пошли все отсюда! Быстро! – крикнула Ева, опустившись рядом со спутником. – Модест, ты меня слышишь? Вставай! Дурак, вставай же! Модест на долю секунды приподнял голову, но лишь за тем, чтобы прошептать: «Беги!» Но разве Ева могла его оставить? Недолго думая, она подняла безвольное тело и взвалила на своё плечо. В последнее время юноша вёл нездоровый образ жизни, благодаря которому сильно похудел и ослаб. И сейчас это было плюсом. – Я сильная, сволочи! – засмеялась девушка, поволочив парня за собой. Модест с трудом сдержал рвотный позыв, прикрыл глаза и стал засыпать на ходу. *** Появление парочки в скромном, но аккуратном жилище музыканта Алексея было похоже на… Сожжение храма Артемиды Геростратом. На Великий Лондонский пожар. На затонувший галеон «Нуэстра Сеньора де Аточа» – словом, на что-то запредельно убийственное и катастрофическое. Пару мгновений Лёша просто стоял, распахнув дверь. Он очень давно не видел Еву в компании мужчин, да ещё в таком состоянии. Было очевидно, что она волокла юношу на себе, но совершенно выдохлась. – Лёш, мне больше не к кому обратиться, – начала девушка заплетающимся языком. – Мы не можем пойти домой… Там Белла. Она не поймёт… А если ещё и Константин Борисович узнает… – имя-отчество она едва выговорила. – Только до утра… – Вы что пили-то? Водку? А с глазами у вас что? – когда шок отступил, Алексей догадался помочь подруге и перехватил её спутника подмышки. Тот в ответ возмутился и попытался ударить его по руке, а потом остановил взгляд на Еве и заявил: «Вот падшая женщина! Кокотка!» – Закрой рот, – отмахнулась Нева. Пока они сюда добрались, Модест окончательно утратил связь с реальностью: а именно, решил, что она занимается проституцией, посоветовал не стыдиться своей «древнейшей работы» и удивился, что «на таких старых ещё есть спрос». – Вы куда меня привели? Что за публичный дом? Пока Ева раздумывала, посмеяться над приятелем или посочувствовать, Модеста вывернуло наизнанку. Зловонная струя из алкоголя и поджелудочного сока хлынула на пол, который Алексей мыл только позавчера. – Твою мать! – возмутился хозяин дома. – Ева, ты совсем без царя в голове? Ему же, дай бог, лет семнадцать, как он вообще рядом с тобой оказался?! Если уж заводишь себе молоденьких друзей, хотя бы следи за ними! А если у него отправление?! Это, по-твоему, шутки? – Я всё уберу, – промямлила Нева. Она понимала, что все обвинения в её адрес справедливы. Но не понимала, в какой момент ситуация обернулась ЭТИМ. – Он – брат Белочки. – Да, сходство определённо есть, – сделал вывод Алексей и почувствовал новую волну праведного гнева. Эта великовозрастная алкоголичка и грубиянка прокатилась по приличной семье аристократов, как огромная карета, запряжённая дюжиной лошадей. Совратила юную Беллу, тем самым подорвав душевное здоровье её матери, втянула её в дурную компанию, настраивала против отца, частенько тянула из неё деньги и забрала у неё лучшие годы, чтобы в итоге изменить с Полонским, которого знала пару недель! А теперь ещё её брата споила до полумёртвого состояния! – Мне интересно, на что ты пойдёшь после? Возьмёшься за их младшую сестрёнку, едва та подрастёт? Не кажется, что это слишком, и нужно оставить бедную семью в покое? – И ты туда же? – Ева поняла, что больше не в силах выносить это. Доколе из неё будут делать монстра?! Слёзы потекли по щекам, смывая остатки косметики. – Я не виновата! Это Модест предложил… я с Беллой хотела быть… Он сказал, что поможет нам помириться… – Я тебя предупреждал, чтобы ты здесь не появлялась?! – но пыл Алексея охладился, едва Ева извлекла откуда-то нож и поднесла к своему лицу. – Ты что делаешь?! Успокойся! Прости… Слышишь? Я погорячился. Всё хорошо. Сейчас мы уложим твоего друга спать. – Мне нельзя спать! – проскулил Модест. – Я плясать буду! – Да вы не понимаете, она сказала, что всё кончено! – всхлипнула Нева. – Я любила её! По-настоящему любила только её! Белла… Прости меня, Белла… – Я сейчас вас передам в руки санитаров, ей богу, – устало покачал головой Лёша. Не этим он планировал заниматься в пять утра! А потом вздохнул и пошёл за тряпкой – подтирать лужу чужой рвоты. *** Первое, о чём подумала Белла, разлепив глаза, было: «где я?» Грудную тотчас клетку пронзила боль, быстро разошедшаяся по всему телу. – Не шевелитесь, – прошелестел в воздухе чужой голос. – Эх, и что же вам, таким молодым и красивым, спокойно не живётся? Девушка застонала. Её руки и ноги были связаны, торчащая из горла трубка мешала дышать. Но одно было очевидно – она жива. Ева и Модест куда-то ушли, но, должно быть, вернулись раньше, чем планировали. Или Тимофей ворвался в комнату, несмотря на то, что она предусмотрительно подпёрла двери изнутри тумбочкой. Он мужик крепкий, несмотря на возраст, с него станется. А может, девочки забили тревогу. Белла пошевелила запястьями. Мысли очень неохотно собирались в единую картину; напоминали заляпанный краской, испещрённый линиями и надписями набросок. Ей снился сон, в котором было что-то очень важное. Отец… Папа… Его слова про «незавершённые дела». Девушка всхлипнула. Кристально-чистая слеза скатилась по щеке и остановилась около уголка губ. – Прекратите, – прозвучал тот же голос, теперь с металлическим оттенком. – Иначе мне придётся дать Вам успокоительное. Я понимаю, что Вам больно. Но, знаете, лучше попасть в больницу для душевнобольных, чем в ад. Вы едва свою душу не загубили! Пациентка повернула голову и так сильно напрягла глаза, что роговица запеклась. Это другое учреждение! Непохожее на то, откуда её недавно забрала Ева. Судя по царящей вокруг обстановке, от него не стоило ждать ничего хорошего. Таких богоугодных заведений в городе было немало. Они давно пользовались дурной славой. Чтобы в них попасть, вовсе необязательно было платить персоналу круглую сумму. Достаточно было иметь незначительное душевное расстройство и ушлого родственника или супруга, который посчитал бы тебя источником проблем и отправил гнить в обшарпанные стены до скончания времён. Охочие до сплетен горожане рассказывали о здешних порядках всякие ужасы; мол, тут лечили кровопусканием, розгами и ледяной водой, пичкали наркотиками, ломали волю и разум. Из таких больниц выходили либо сломленными калеками, либо не выходили вообще. Попытки побега только усугубляли положение. Кровопускание… Едва это слово всплыло в голове у Изабеллы, как вдоль её позвоночника прошествовали мурашки, а на лбу появились капли пота. Тонкий нож протыкает вену и оставляет рану. Кровь стекает в миску, и нет никакой возможности остановить эту варварскую процедуру, ни причины, ни источники которой неизвестны. Боже, пусть из её горла вынут трубку и дадут уйти на покой. Сколько можно оттягивать неизбежное?! – Если подумать, это так низко! – теперь неизвестный мужчина заговорил взбудоражено и презрительно. – На свете так много людей, которые отдали бы что угодно за здоровый организм! Которые готовы до последнего бороться за возможность жить, чувствовать, любить! А Вы… Белле наконец удалось разглядеть его – он был широк в плечах, высок, и в его густые волосы ещё не закралась седина. Она заплакала. Тонкое одеяло было не в силах защитить её от пронизывающего холода. Боль не отступила, лишь из резкой перетекла в ноющую. – Пришло время для укольчика, – подобострастно заявил доктор и принялся раскладывать инструменты на прикроватной тумбочке, предварительно застелив её марлей. – Успокойтесь, в этом нет ничего страшного. Белочка сжалась, как подстреленный воробушек, но острая игла уже задела её вену. – Немного поспите, и станет легче. Она старалась держать глаза открытыми (почему-то была уверена, что стоит только их закрыть, как с ней сделают что-то очень плохое), но скоро противиться накатывающей душной волне стало невозможно. Должно быть, что-то подобное ощущали рыбы на морском дне перед землетрясением. Последнее, что увидела девушка, – крепкие руки, тонкие губы и едва заметные морщины около уставших чужих глаз. *** Модест проснулся как раз вовремя, чтобы застать момент, как ночь сменялась предрассветными сумерками. Тени на полу становились больше и удлинённее, из сереющей темноты проступали очертания незнакомых предметов: грубо сколоченный стул, наваленные друг на друга коробки, матрас, а на нём – скрюченная фигура девушки, в которой юноша узнал Еву. – Со мной что-то не то, – еле ворочая языком, выдавил он из себя. Он подозревал, что после грандиозных попоек люди чувствуют себя плохо. Но чтобы НАСТОЛЬКО… – Чей это дом? Где я? Дрожа и капая слюной на рубашку, дворянин поднялся на ноги и отыскал сумочку Евы. У неё всегда было что-нибудь, чем можно «закинуться, чтобы стало лучше». Сейчас он был согласен даже на обычный табак. Удача и на этот раз оказалась на его стороне. Через минуту Модест расположил папиросу на фалангах длинных пальцев. Лёгкие заполнил горьковатый дым. – Так-то лучше. Нехитрая процедура отняла слишком много сил. До дивана ему пришлось добираться ползком. Ещё сложнее было подавлять рвотные позывы и не рассыпать пепел. – Ева… – позвал парень спустя пару минут. – Проснись… Ева не подавала признаков жизни. В свете лучей зимнего солнца её лицо казалось неестественно бледным. Сердце Модеста заколотилось как поршень в паровой машине. Горло пересохло, изо рта вырвался жалобный писк. Нет, только не это! – Ты чего? Ты меня не слышишь? – собрав остатки сил, юноша дотянулся до матраса и коснулся чужого безвольного запястья. – Евка, прекрати сейчас же! Через пару мгновений веки певицы затрепетали. Она отреагировала на друга так же вяло, как на какого-нибудь таракана, но этого оказалось достаточно, чтобы его губы расплылись в улыбке. – Поспать не даёшь! Женщина помнила почти всё, что произошло с ними накануне. Но легче ей от этого не становилось, скорее наоборот. Им давно пора было возвращаться в усадьбу, но разве они могли показаться Белле и детям в таком виде? Модест, со своими ссадинами на лице, бескровными губами и глазами навыкате, был похож беглого каторжника, которого долго морили голодом. Да и она не лучше – вся в слюнях и соплях, двух слов связать не в состоянии. И вообще, если сейчас вытолкать их из дома, они упадут, не пройдя и двух метров. – Где мы? – кисло поинтересовался начинающий алкоголик голубых кровей. – У моего старого друга. Я тебе о нём рассказывала. Только где же он сам? Может, на крыльцо вышел? Лёшка! – Нева попыталась крикнуть в полную силу, но закашлялась. – Пить хочу, умираю. Сколько проблем мы себе нажили! – А нас никто не ищет? Я не помню, – Модест поднёс ладонь к лицу и тут же одёрнул, словно обжегшись. Его раны были неглубокими, но саднили. – Может быть, – ответила Ева, прокутив в голове ситуацию с Полонским. – Я уже ничему не удивлюсь. Но здесь мы надолго не сможем остаться. Девушка сжалась в комок, стремясь сохранить последнее тепло, и поняла, что боится. Как самая последняя тряпка! Но стоит ей высунуть нос из этой прокуренной комнатушки, как проблемы обрушатся на неё, подобно снежной лавине: возможное преследование со стороны Георгия, новый скандал с Беллой… Модест обещал помочь им помириться, но какой от него сейчас толк? Аня, как пить дать, не захочет покидать усадьбу, Калерия будет лить слёзы… – Как всё плохо. Не просто плохо, а ОЧЕНЬ и ОЧЕНЬ плохо! – Слушай, у тебя деньги есть? – поинтересовался Модест. Его спокойная интонация придала Еве уверенности. Даже странно; по своему обыкновению, она должна была рассвирепеть. – Деньги? Я вчера выиграла, но не помню, куда они делись. Скорее всего, потеряла или украли. – Давай найдём что-нибудь выпить, отдохнём, а уже потом пойдём домой? Мне страшно там появляться, – сказав это, Модест смутился. Хотя догадывался, что подруга понимала его, как никто другой. – Я ещё дедушке на последнее письмо не ответил. Он-то думает, что я уже в пути. – Да, пожалуй, ты прав. *** Из рассказа доктора Белла узнала, как попала сюда. Её спас вовремя подоспевший Тимофей. Именно он взвалил безвольное тельце на руки, укутал в телогрейку и привёз в ближайшее богоугодное заведение. Позже доктор заметил, что девушке несказанно повезло. Опоздай Тимофей хотя бы на пять минут – всё было бы кончено. Но первой почуяла неладное Калерия, которая несколько раз позвала сестру по имени и не дождалась ответа. Потом она долго стояла у дверей спальни, дёргала ручку и прислушивалась, чтобы в итоге затопать ногами и расплакаться. На шум прибежали Тимофей и Анюта. Последняя тоже нервничала из-за того, что Белла долго не выходила из комнаты, но решила, что та повздорила с её мамой и захотела побыть одна. И теперь, лёжа на скрипучей кровати, Белочка представляла, как верный друг её семьи, облачившись в подаренный покойным господином зипун, стоял у иконы Николая Чудотворца (в усадьбе был только его образ) и, сложив руки у рта, молился о здравии молодой барыни и упокоении душ её родителей. Но милые сердцу думы быстро сменились горечью и обидой. Где Ева? Где Модест? Они до сих пор не вернулись домой? Если да, то где они так долго ходят? Тимофей им ничего не рассказал? Может, их сюда просто не впускают? Девушка попыталась что-то спросить, но торчащая из горла трубка не дала ей такой возможности. Если бог существует, он милостив. Взял и дал ей ненужный второй шанс. Если ей не удастся в ближайшее время покинуть больницу , она доведёт начатое до конца. А если удастся… Белла была слишком слаба для серьёзных раздумий, но из её подсознания не уходили слова отца о «незавершённых делах». Пусть он пошлёт любой знак. Самую маленькую весточку. Самый простенький совет. Как жить, когда вокруг такая разруха? *** Увы, Ева и Модест не вернулись домой ни к вечеру, ни даже через три дня. Они потратили оставшиеся деньги на вино, табак и рыбу, и прочно обосновались на полу чужой комнаты. Пришедший к обеду Алексей застал своих незваных гостей в полуобморочном состоянии, и вопрос «почему вы ещё здесь?» из животрепещущих перетёк в бессмысленно-риторические. На следующее утро, отчего-то проснувшись разбитым и грустным, мужчина понял, что сам не против ощутить непричастность к этому бренному миру, и вскоре уселся рядом с парочкой, взяв в одну руку бутылку вина, а во вторую – самокрутку из «весёлой травы». День пролетел незаметно – расплывчатый, задымлённый, проспиртованный, полный старых анекдотов и частушек. Кажется, к вечеру в дом зашёл ещё кто-то, опрокинул пару бокалов, подивился царящему вокруг бедламу и скрылся в неизвестном направлении. С наступлением ночи Модесту стало плохо. Он то кричал, то плакал, то пытался разбить бутылки, приговаривая: «Нужно пить до одури… До посинения…» Ева была не в состоянии помочь, а что до Алексея, то он уже храпел на диване. Проснувшись через шесть часов, женщина поняла, что с этим пора заканчивать. Она чувствовала себя так, словно пережила возмездие. Руки-ноги не слушались, голова гудела, дыхательные пути сузились до игольных ушек, очертания предметов в поле зрения были очень размытыми. Ева вспомнила, как десять лет назад приводила себя в чувство перед концертами. Поклонники изумлялись: «Видно, что нетрезвая, но поёт отлично, попадает в ноты, помнит слова, да ещё поправляет, когда кто-то подпевает неправильно», «прямо за сценой может влить в себя литр чего-то покрепче, но отыгрывает изумительно и держится на ногах до последнего». А она просто знала, что не могла позволить себе упасть. Не имела права позориться перед слушателями, которые потратили деньги и время на возможность видеть и слышать её. Сейчас – похожая ситуация. Хочешь не хочешь, но нужно привести себя в порядок. Ева смогла умыться, убрать пустые бутылки и стаканы, проветрить комнату и даже подкрасить глаза. В восемь утра певица уже пила крепкий заварочный чай, который сама подарила Алексею месяц назад. Но вскоре проснулся… Хотя, будет правильнее сказать: «воскрес», Модест, и стало понятно, что планы по возвращению домой накрылись медным тазом. Юноша не мог нормально двигаться и говорить; плакал, царапал руки и лицо, бормотал, что уродлив, опустился на дно, не имеет будущего и всех подвёл. Ни Нева, ни хозяин дома не понимали, что конкретно с ним произошло, но списали всё на белую горячку. Поначалу Ева пыталась привести парня в чувства: хлестала его по щекам, умывала холодной водой, предлагала перекусить, но всё было тщетно, и бедняжка, уверенная в том, что именно она довела друга до такого состояния, повалилась на матрас, с которого не вставала до самого вечера. Лёша хотел пригласить доктора, но подруга пресекла эту идею на корню. Доктора очень неохотно помогали таким, как они. А ходить по комнате взад-вперёд и ворчать, что «такой образ жизни к хорошему не приведёт», она и сама могла. А вдруг до Константина Борисовича дойдут слухи о развлечениях внука? Нет, этого нельзя было допустить. На следующий вечер Модесту стало легче. Он лежал на диване, безостановочно курил, что едва не стало причиной пожара, цедил кипячёную воду маленькими глоточками, даже попробовал поесть, но желудок отозвался на это острым спазмом. Алексей, увидев, что самое страшное позади, вернулся к привычному ритму жизни. Дав наставления Еве, он ушёл на прогулку, а когда вернулся, застал своего нового приятеля сидящим за столом и сочиняющим письмо дедушке. Заметив хозяина дома, тот обратился к нему с просьбой одолжить денег. Услышав сумму, Алексей просто отмахнулся. Следующее письмо от Модеста к Константину Борисовичу начиналось словами: «Дедушка, я Вас очень люблю. Простите, но у меня нет ни денег, ни жизненных сил…» *** На третий день из горла Беллы вынули ненавистную трубку, и она смогла говорить – пока очень невнятно, медленно, по слогам. Ей было бы куда проще изложить свои просьбы и вопросы в письменном виде, но ей не давали ни бумаги, ни чернил. Руки отекли, на запястьях и щиколотках виднелись синяки от верёвок. – Ко мне приходил кто-нибудь? – спросила бедняжка. – Никто, – ответил дежуривший у её постели доктор. На его лице расписалась усталость, было очевидно, что он не хотел общаться с душевнобольной, но от прямых обязанностей никуда не деться. – Как у Вас с памятью? Сможете рассказать, как Вас зовут, где Вы родились, чем занимаетесь? – Я хочу домой. – Вот, другое дело, – одобрительно кивнул мужчина. – Лучше домой, чем на тот свет. Но отпустить я Вас пока не могу. А будете плакать – снова вколю успокоительное. Белла посмотрела на свои руки и содрогнулась. Наверное, ещё немного, и она повторит судьбу первого возлюбленного Евы, которому «делали укол в ногу, потому что который день не могли найти вену на тыльной стороне запястья». – Вы ведь уже лежали в больнице для душевнобольных, так? – тем временем продолжил доктор. – Откуда Вы знаете? Лежала, но это ничего не значит. Я не буйная, просто мне было очень плохо. У меня отец недавно умер, и… – А родовых травм у Вас нет? Получше рассмотрев пациентку, доктор понял, что перед ним – одна из тех девушек, о которых говорят: «таким, как она, негде найти помощи». Можно сколько угодно таскать её по богоугодным заведениям, но это ничего не даст. Она будет продолжать медленно убивать себя. Шрамы от бритвы на её руках и коленях – тому подтверждение. – Нет, – Белочка опустила глаза. – Зовут меня Изабелла Владиславовна Оболенская. Я художница, пишу пейзажи, натюрморты, портреты. – Вы где-то этому учились? – Меня учил отец,– пролепетала девушка и поймала себя на нарастающем раздражении. При чём здесь род её деятельности? В усадьбе остались двое детей, а Модест и Ева вообще пропали. У неё не было времени на глупую болтовню! – Как долго я буду здесь находиться? – Это зависит от Вашего поведения. Но точно дольше недели. – Неделя?! – Белла подскочила на кровати, но тело пронзила резкая боль, заставившая её притихнуть. – Но я не могу! У меня дела! – Почему-то Вы не подумали о своих делах, когда приняли лошадиную дозу снотворного. Скажите спасибо, что Вы здесь, а не на кладбище. Девушка сжала кулаки и втянула носом слёзы. Может, будет лучше, если Нева и Модест ни о чём не узнают. Времена, когда она делала на руке неглубокий порез, а потом вопила: «Позовите Евочку, я из-за неё вены порезала!», прошли пять лет назад. Белочка стала серьёзнее и научилась мыслить наперёд. Если она найдёт в себе силы жить дальше, но инцидент получит огласку, ей будут напоминать о нём при каждом удобном и не очень случае. Испытывать жалость, страх, отвращение; подбирать слова, потому что «к таким людям нужен особенный подход». Она уже представляла, как собиралась организовывать новую выставку картин, а Модест давал ей напутствия: «аккуратнее, следи за своим состоянием, не волнуйся. Вдруг что-нибудь не так пойдёт, а мне потом тебя спасать в срочном порядке». Нет, она этого не выдержит. – Почему здесь так холодно? – Здание старое, в окнах щели. – Если бы отец был жив, он бы принёс мне сколько угодно одеял и платков! – Изабелла не знала, зачем поведала об этом. Наверное, просто захотела, чтобы доктор знал, что она когда-то кому-то была очень нужна. – Он меня любил! А теперь я разговариваю с ним во снах! Бедняжка осмотрелась вокруг. На окнах решётки, через них она не пролезет. Нужно выкрасть ключ, он, наверное, хранится у доктора. Но у неё не было навыков… – Сейчас я дам Вам таблетку, а через два часа принесут обед. Белла кивнула. Она была научена горьким опытом. Первые дни в богоугодных заведениях тщательно следили, как новые пациенты проглатывали медикаменты. Заглядывали в рот, просили высунуть язык. Но со временем, если с пациентом не было проблем, проверки прекращались, и у больного появлялась возможность выплюнуть таблетки под подушку или в нижнее бельё. Шёл лишь третий день. Противиться неизбежному было невозможно. *** Этим утром Ева проснулась от звуков чужого плача. В комнате было холодно. Тяжёлые тучи закрыли полосу зимней зари своими свинцовыми боками. Снежные сугробы за окном казались огромными и напоминали великанов, решивших навсегда отделить Москву, в которой не было ничего, кроме грусти, туманов и непогод, от других, красочных и весёлых городов, где цвели прекрасные сады, вода в реках была сладкой как патока, ягоды были размером с куриное яйцо, курицы – размером с котов, а люди жили по пятьсот лет и не знали болезней, кроме трудовых мозолей. – Что такое? – спросила девушка, оторвав голову от матраса. Модест сидел на диване, закрыв лицо ладонями. Под таким углом Еве стало хорошо видно, как дрожали его плечи и покачивалась голова. Несчастный мальчик! Между ними было всякое: и хорошее, и плохое, но сейчас она каждой фиброй души почувствовала его боль. – Модест, ты чего расклеился? Я могу тебе помочь? Тише… Иди сюда. Юноша отнял руки от лица и посмотрел на подругу заплаканными глазами. Это был исключительный случай, когда он не заботился ни о своём внешнем виде, ни о том, что о нём подумает человек напротив. – Ну иди, не раздумывай. С дивана Модест встал так: сполз с него на пол. На досках лежать холодно – пришлось добираться до матраса на четвереньках. Голова кружилась, горло болело, во всём теле чувствовалась слабость. Ева подвинулась, и он лёг на освободившееся место. Немного подумав, она укрыла его свободным краем одеяла. На несколько минут воцарилось молчание, изредка прерываемое всхлипами. – Ева, мне очень плохо, – наконец произнёс Модест. – Я не знаю, как быть. Я опустился на самое дно. Не знаю, почему я ещё жив. Мне кажется, что для меня даже смерть не станет выходом. Я вернусь, потому что этой чреде потерь и боли нет конца. – Да ты что? Нельзя отчаиваться, слышишь? – он не догадывался, какую недюжинную силу прикладывала девушка, пытаясь сформулировать более-менее внятные фразы. – Нужно держать себя в руках. Ты такой молодой, красивый. У тебя всё будет! Всё впереди. Просто период плохой. Сейчас ты поспишь, а когда проснёшься, мы пойдём домой. Поговорим с Беллой, что-нибудь приготовим все вместе… – В глазах окружающих я всегда был забавным избалованным ребёнком, ни на что особо не способным. Но я – не такой. Дедушка думает, что я с ним только из-за денег, а я его очень люблю. – Я уверена, Константин Борисович так не думает. – Он говорит, что у меня на уме лишь развлечения. А я в детстве увлекался раскопками и книгами о приключениях. И сейчас хотел бы стать археологом, изучать искусство древнего мира… – Ну и прекрасно! – лицо Евы озарила улыбка. – Ты пока даже не представляешь, как много перед тобой открыто дорог. – Прости меня, – неожиданно попросил Модест. – За то, что я наговорил тогда. Ты не пустая. И не чёрная внутри. И спасибо, что не оставила меня в кабаке. – Да пустяки, – смущённо отозвалась Нева. – Разве я могла тебя бросить? Модест вздохнул и, повернувшись к ней, уткнулся лицом в плечо. Девушка дёрнулась от неожиданности, но быстро успокоилась, приподнялась и сильнее натянула одеяло. – Ты – одна из немногих, кому есть до меня дело. А поедешь со мной в Петербург? Я серьёзно, – Альберт улёгся поудобнее, прижал подругу к себе и обхватил ещё и ногами. – Посмотрим местные достопримечательности, походим по кабакам. – Дубина стоеросовая, – засмеялась певица, потрепав его по волосам. – Вера не поймёт. – Да что Вера? Скучная тётка, – пробурчал дворянин. Ему стало очень тепло и спокойно. – Она думает, что очень умная, а на деле – даже книжек не читает, одни учебники зубрит! – Что ты так о своей невесте отзываешься? – Да надоела она мне, сил нет! Одни капризы и недовольства. А что дальше будет? Господи, подумать страшно, – Модест начал погружаться в полудрёму. Лица Евы он не видел, но чувствовал её горячее дыхание на своей шее. – Это только поначалу. Всё будет хорошо. Молодые меняются, притираются друг к другу. Думаешь, мне было легко с Беллой первые два-три года? Она такое вытворяла – куда там твоя Вера попала! Ревновала меня к каждому столбу, плакала без повода, несколько раз пыталась со мной подраться. Но я любила её, дурочку маленькую. И до сих пор люблю. Модест продолжал лежать, не шевелясь. Эти объятия не были похожи ни на какие другие; в них было что-то особенное, родное, донельзя уютное. В размеренных ударах сердца и глубоком дыхании – слабость, сила, долгие годы, месяцы, дни, минуты… – Знаешь, как умные люди говорят? – Не знаю, я с такими не знакома. – Да ну тебя. Они говорят: «Обнять – значит, спасти». *** Четвёртое утро Беллы в больнице началось с того, что она долго плакала на полу тесной ванной комнаты, в окружении вёдер со следами ржавчины и пыльных тряпок. Последней каплей для неё стал вид собственных рук на обшарпанных стенах – до того худыми, бледными и израненными они выглядели. Шрамы посинели от холода, под ногтями запеклась кровь. Всё существо Белочки кричало о том, что она могла погибнуть в любую секунду. Но одно дело – уйти по собственной воле, наглотавшись таблеток, сказав в лицо богу: «Я тебя переиграла», и совсем другое – сгнить здесь в холоде, голоде и одиночестве. – Я художница, – пробормотала бедняжка, силясь подняться на ноги. – Я – первая и самая любимая дочь Владислава Оболенского, автор воспоминаний о нём. Я – вечная муза Евы Тайловой… Я не должна закончить вот так! Здесь! Не должна! – Милая моя, у тебя всё в порядке? – в оконце показалась голова старушки, что разносила бельё по палатам, стирала полотенца, мыла полы и изредка усмиряла буйных обитателей богадельни. Тихая, добрая и грустная Изабелла ей очень нравилась. Узнав, что пациентка – сирота, пожилая женщина прониклась к ней ещё большим сочувствием. Позавчера угостила её пирожками с картошкой, а сегодня – проводила в ванную, но не стала держать за руку или наблюдать за ней через окно, как часто поступала с другими пациентами. Изабелла оттолкнула дверь. Она вспотела, её жутко знобило. – Тётя Евдокия, – бедняжка не смогла вспомнить отчества старушки. – Пожалуйста, помогите мне… Дайте бумагу и чернила. Я Вас очень прошу! – Нет у меня чернил, милая, – та взяла её безвольные пальцы в свою сухонькую ладонь. – Пожалуйста, мне больше не к кому обратиться. Обещаю, я не сделаю ничего дурного. Я готова Вас отблагодарить. – Белла поднесла свободную руку к мочке своего уха, но вспомнила, что сняла золотые серёжки перед тем, как приняла решение наглотаться снотворного. – Я понимаю. Но не смогу помочь. Девушка резко одёрнула руку. Слёзы против воли заструились по щекам. Письмо, да что там – хотя бы малюсенькое послание на клочке бумаги – её последняя надежда на спасение! – Нельзя плакать, моя хорошая! – всполошилась тётя Евдокия. – Если доктора увидят, снова напичкают тебя успокоительными. Но тут их внимание отвлекла ещё одна пациентка – симпатичная молодая женщина лет тридцати. До этого она стояла неподалёку и слышала чужой разговор от начала до конца. Белла приветливо улыбнулась. Незнакомка производила впечатление адекватного человека – никаких слюней изо рта, всклокоченных волос, глаз навыкате. Да и буйных не выпускали в коридор. – Меня зовут Мария, – представилась женщина, а затем подошла к Изабелле, наклонилась и понизила голос до шёпота: – Подожди меня здесь, я принесу тебе бумагу и чернила. Но писать нужно будет очень быстро. Белочка кивнула. Она не сразу поверила своему счастью, однако уже через пять минут, опустившись на колени перед прикроватной тумбочкой, писала, пожалуй, самое непростое послание в своей жизни: «Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Вам пишет Изабелла Оболенская, старшая дочь Ваших ныне покойных друзей. Простите, что беспокою, но мне больше не к кому обратиться. Дело в том, что я сейчас нахожусь в больнице, и мне здесь очень плохо. Домой меня не отпускают, меня никто не навещает, я почти ничего не соображаю от таблеток, чувствую, что долго не протяну. Пожалуйста, помогите мне. Я помню, что Вы очень добрый и ответственный. Не знаю, дойдёт до ли письмо. Так делать нельзя, но я передам его тёте Евдокии, с которой успела подружиться. Думаю, она не подведёт. Адрес больницы я напишу на обратной стороне». *** В этот раз Изабелла проснулась не от шорохов и даже не от плача и стонов, что обычно доносились из коридора. Просто будто бы внутренний будильник сработал. В палате почему-то было теплее чем обычно. Лучи неяркого солнца бегали по стенам, постепенно удлиняясь. За окном мяукнула кошка. – И чего она мяукает? – полусонно спросила девушка. – На хвост ей, что ли, наступили? Она по привычке ощупала место рядом, но здесь не оказалось ни льнущего к ней тёплого тела, ни карамельных волос, ни запаха табака. И не окажется. Всего несколько дней назад она уверенно и спокойно предложила Еве расстаться, а сейчас… Сейчас ей было страшно. – Скоро опять принесут таблетки. Лучше бы за питанием следили. Еда постоянно холодная. В этот момент дверь палаты распахнулась. Изабелла приподняла голову и заморгала, не поверив своим глазам. Разве это могло случиться так быстро? На пороге возник её давний знакомый. Служитель закона, добропорядочный человек и «…вместо того, чтобы рассказывать анекдоты в хорошей компании и возвращаться домой в пьяном виде, я сдувал пыль с архивных полок и снимал петли с шей висельников». За прошедшие месяцы он ничуть не изменился – остался таким же стройным, моложавым и симпатичным. Первое, на что обратила внимание Белла, – его глаза. В них не было отрешённости или безразличия, что так характерны для человека, делающего своё дело просто потому, что его попросили, а он не смог отказаться. В них было что-то большее: сочувствие, трепет. – Дмитрий Сергеевич, – Белочка приподнялась на локте, её губы впервые за долгое время растянулись в улыбке. – Добрый день, Изабелла Владиславовна, – поздоровался мужчина. Спокойно, тихо – так, что на секунду девушка усомнилась в правдивости своих мыслей. Может, он всё-таки пришёл только из-за чувства ответственности? Но через секунду его понесло: – Что у нас за бардак везде творится! Как Вы здесь оказались? На Вас живого места нет! Жандарм скользнул взглядом по чужим бледным рукам с синеватыми венами, запёкшимся губам, синякам под глазами, спутанным светлым волосам. Белла выглядела так, будто умерла пару-тройку дней назад. – Ваш дедушка что-нибудь знает? А брат? Как они это допустили?! Вставайте, поедем домой. – Домой? – переспросила Белла. Она уже не чувствовала ни моральной, ни физической боли; только усталость и отвращение. Ей было даже безразлично, что Дмитрий Сергеевич сказал доктору. – Да, конечно. Вы очень быстро отреагировали. – Я не мог иначе, – голубые глаза блеснули из-под рыжеватых ресниц. – Меня от Вашего письма ужас обуял! Как хорошо, что оно не попало в чужие руки! Где Ваши вещи? – У меня ничего нет, – девушка сомкнула губы. Если она и озвучит правду, то попозже. – Совсем ничего?! Даже чистой одежды? Так, подождите. Мне нужно поговорить с доктором. Это займёт пару минут. Я хотел решить всё мирно, но это перешло всякие границы! – Дмитрий Сергеевич, не надо! – она вмиг поняла, чем это обернётся. Нельзя вот так огорошить старого знакомого душещипательной историей, в которой её, полумёртвую и закутанную в телогрейку, везли в санях в ближайшую здравницу. – Я просто попросила Вас помочь… – Именно это я и намереваюсь сделать. – Пожалуйста… Я потом сама всё расскажу! – Не нервничайте. Лучше перекусите, – мужчина достал из кармана своего твидового пиджака пахнущий мёдом пряник, и Белла вздрогнула. Именно такие угощения много лет назад ей привозил дедушка, когда заезжал в гости на пару часов, поговорить с сыном и перевести дух. – А откуда Вы знаете, что я люблю пряники? Я вроде не говорила. – Я не знал, – просто ответил Дмитрий и, положив сладость на прикроватную тумбочку, направился к выходу. Изабелле оставалось только смириться. Ей было очень неловко, но мысль о том, что совсем скоро она окажется дома, обнимет Калерию, примет ванну и ляжет спать, грела душу. Есть не хотелось. Да и аромат мёда навевал болезненную ностальгию. Она отвернулась к стене, но покой длился недолго. Минут через десять дверь палаты снова распахнулась. Вошедший жандарм уже не выглядел решительным и воинственным. Он немного постоял, разглядывая барышню, потом прошёл дальше и сел на край кровати. – Изабелла Владиславовна, скажите, зачем Вы это сделали? – спросил Дмитрий, когда сохранять молчание стало невозможно. – Я… – Я всё понимаю. Вы ещё не пережили потерю отца… – Вы даже не осознаёте, какую глупость сейчас сказали, – отрезала Белла, на миг почувствовав прилив сил. – Папа – он как вся моя биография, которая навсегда останется со мной. Это не та потеря, которую можно «пережить». Можно просто продолжать существовать. С огромной раной в груди. – На похоронах Вы держались очень стойко. А после, кажется, говорили, что намерены продвигать творчество отца, вернуться к написанию картин, начать работу над книгой воспоминаний. А тут вдруг такое… Наверное, что-то ещё произошло? – Ничего, – Белла даже самой себе не до конца признавалась в том, что катализатором её срыва стало известие о приключении Евы и Георгия. – Вы представить не можете, что творится в моей душе! Как сильно я устала от жизни и всего, что с ней связано. Мне так сложно испытывать радость, горе, любовь… В тот момент я решила, что с меня довольно. Дмитрий Сергеевич покачал головой. Он сам ощущал что-то подобное особо тоскливыми зимними вечерами. Но у него не было человека, который мог бы погладить его по голове, уложить на свои колени, а затем тряхнуть за плечи со словами: «Ты чего раскис? А ну-ка, выбрось дурь из головы! Ты замечательный, я тебя люблю, всё будет хорошо!» А вот Белла… Куда смотрели её близкие? В особенности, взрослый и умный Константин Борисович? Да он должен был неотступно находится рядом с внуками! Круглосуточно оказывать поддержку и окружать их вниманием! – Я вспомнил одну притчу, – начал Дмитрий. – В ней к Будде пришла женщина, у которой недавно умер ребёнок. Она кричала, плакала, просила о помощи. Будда сказал: «Я помогу тебе. Но сначала пойди в город и принеси несколько горчичных зёрен из дома, в котором никто никогда не умирал». Женщина отправилась в город и ходила от дома к дому. Но ей всюду говорили: «Мы дадим тебе зёрна, но условие не будет соблюдено – в нашем доме умирали люди». Она шла дальше и дальше, и так целый день. А вечером к ней пришло великое понимание. Смерть – это часть жизни. Обратная её сторона. Она приходит постоянно. Это не есть личное горе… – Зачем Вы это рассказали? – последовал ожидаемый вопрос. – Думаете, я ничего не понимаю? – Нет, я так… Что-то мы засиделись. Пора ехать домой. – Во сколько я Вам обошлась? – с плеча рубанула Белла. – В смысле? – Вы ведь не просто так меня забираете. Наверное, Вам пришлось договориться с доктором? А это, как правило, не бесплатно. – Лучше не спрашивайте, – с усмешкой отмахнулся жандарм. – Позвольте просто обнять Вас. – Обнять? – переспросила девушка. – Хорошо. Через мгновение он опустил руки на её спину и обнял крепко, но не в полную силу. – А знаете, что однажды ответил папа на обвинение в праздном образе жизни? – спросила Белочка, уткнувшись в пахнущий морозом пиджак. – «Пока все учились что-то делать, я учился безразличию. Сейчас они – состоявшие в жизни, важные люди. А мне на это – что совой об пень, что пнём об сосну». – Этого я не слышал, – засмеялся Дмитрий. – Зато запомнил другую его фразу: «Любая одежда может стать модной, если тебе наплевать». *** Потихоньку восходило солнце. Проснувшиеся птицы начинали душераздирающе щебетать. Модест был не в силах оторвать голову от матраса. Ему было противно всё на свете: неяркие лучики, пение пташек, собственная драная рубашка и взлохмаченные волосы, которые он вчера кое-как помыл в холодной воде. А ведь мог бы сейчас лежать на пуховой перине и ждать, пока ему подадут завтрак. Идиот! Не вызывала отвращения только лежащая рядом Ева. Модесту казалось, что если бы ни она, он бы умер от тоски и переохлаждения. – Ева, – позвал парень, коснувшись её руки. – У нас табак остался? – Посмотри у Лёшки в кармане брюк, – полусонно пробормотала девушка. – Они висят на спинке стула. Может, он для нас бережёт. Дрожа и кашляя, Альберт повернулся на другой бок и уже намеревался встать и доковылять до стула, как вдруг раздался стук в дверь; такой настойчивый и громкий, что присутствующим он показался барабанной дробью. – Лёша, это к тебе, – протянула Ева, натянув одеяло до подбородка. – Открой. – Ко мне в такую рань никто не ходит, – откликнулся друг, приподнявшись с диванчика. – Ну, это точно не к нам. – Может, за мной смерть пришла? – съязвил Модест. Хозяин дома зевнул, потянулся, провёл ладонью по волосам и поплёлся открывать дверь. И в следующую секунду послышался голос, от которого у юного дворянина кровь застыла в жилах. – Здравствуйте. – Доброе утро. А Вы к кому? Может, адресом ошиблись? Ответа не последовало. Старенькие половицы прогнулись под быстрыми шагами. Модест почувствовал, как на его лбу выступил холодный пот. Наверное, он ошибся? Ну, конечно! От алкоголя уже мозги набекрень. Дедушка, может, и целеустремлённый, но не настолько. Парень плотнее прижался к Еве. Одеяло душило, точно удав. – Какая красота! – прозвучал рядом знакомый баритон. – Первый парень на деревне! Принц на белом коне! Развалился, как пакость какая-то. Простите за сквернословие, – эта фраза, вероятнее всего, была обращена к Алексею. – Рубашка расстёгнута, перегаром разит за километр! Ева, поняв, что произошло, высунулась из-под одеяла. Она не знала, что сделать в первую очередь: заплакать, засмеяться или поприветствовать Константина Борисовича. Может, он её не вспомнит? – Доброе утро, милочка, – изрёк визитёр, одним махом разбив её надежды. – А я-то думаю, ради кого Модест сорвался в Москву! – Вы всё неправильно поняли! Я не с ним! – Хоть бы постыдились. Он ведь явно младше Вас. И я уже не говорю о его беременной невесте! – Мамочка, – пискнул Модест, отодвигаясь к краю матраса. – Да мы… Ничего не было. Дедушка, что Вы здесь делаете? – «Мамочка!» – передразнил Константин. – Хорошо, что Дарья Григорьевна не видит этого позора! – внук не успел опомниться, как дедушка схватил его за воротник рубашки. – А ну марш домой! – Куда Вы его потащили? – попыталась вступиться Ева. – Аккуратнее! Давайте поговорим! – Ещё раз Вас рядом с ним увижу – к позорному столпу пригвозжу! – отчеканил Константин. Алексей, усевшись на диван, занял позицию молчаливого наблюдателя. Нечего в чужие дела лезть. А для Евы он и так сделал слишком много. – Помогите! Чего вы замерли?! – отчаянно крикнул Модест, но незваный гость уже снял с вешалки его пальто и, не отпуская воротника его рубашки, поволок к выходу. – Отпустите! Я никуда не пойду! Это насилие над личностью! Через миг Константин Борисович толкнул дверь, и на них бурлящим потоком хлынули снежные хлопья и прохлада зимнего утра. – Я тебе что, мальчик на побегушках, по городу носиться да всяких алкоголиков расспрашивать: «А где Модест?», «а вы не видели Модеста?» А Модест в каком-то пьяном притоне! Валяется на изодранном матрасе с какой-то прожжённой блядью! – Не говорите так! – на миг юноше стало смешно. Абсурд среди абсурда! Он-то как раз не спал с «прожжённой блядью». А вот рассудительная и правильная Белочка спала с ней с пятнадцати лет. – Я ничего не сделал! Вы… – он вдруг остановился. В конце концов, дедушка не потащит его волоком. – Вы сами не лучше! Чуть ли не каждое воскресенье за воротник закладываете! И в усадьбу кого попало таскаете! То брюнеток, то блондинок! Это в Вашем-то возрасте! Вы не были достойны такого сына, как мой отец! Уверен, ему всю жизнь было за Вас стыдно! Альберт не договорил. Он не сразу понял, что произошло, просто вдруг повалился в снег, всхлипнув от резкой боли в области челюсти. Во рту почувствовался знакомый металлический привкус. – Паршивец! – процедил Константин Борисович и хрустнул пальцами. Он почти сразу понял, что погорячился. Барахтающийся на обочине внук в этот момент выглядел как побитый щенок. Ну ничего, будет знать, как разбрасываться словами! – Чего разлёгся? Поднимайся. – Да Вы… – начал Модест, сплюнув на снег сгусток крови. – Так же нельзя! Как у Вас рука поднялась?! – Пойдём, – так же подобострастно повелел дедушка, протянув воспитаннику ладонь. – И, пожалуйста, хотя бы теперь не доводи меня. *** Белла вошла в усадьбу и рухнула на пол. Боли не было, но была ни с чем не сравнимая усталость. Ноги не слушались команд, тяжесть в желудке усилилась стократно. – Дмитрий Сергеевич, со мной что-то не так… – Не лежите здесь! – моментально отреагировал жандарм. Он попытался поднять девушку или хотя бы снять с её тонких плеч свой облепленный снежными хлопьями пиджак. Из глубины коридора послышались гулкие шаги. Через несколько минут к визитёрам вышел Тимофей, глаза которого чуть не вылезли из орбит от увиденного: – Изабелла Владиславовна! Душечка! Боже, что за напасть такая… А Вы кто? По какому праву к ней прикасаетесь?! – Ильин Дмитрий Сергеевич, – представился мужчина, закинув тельце барышни на своё плечо. – Служу в полиции. Был на похоронах твоих господ. – Ох, простите, ради бога! Давайте, я помогу! Белла предпочла не размыкать губ и не открывать глаз. Ей было очень стыдно. Почувствовав под собой что-то мягкое, она поняла, что её опустили на диван. – Принеси, пожалуйста, одеяло и что-нибудь перекусить, – попросил Ильин прислужника. – «Чего он помыкает старым человеком? – подумала Белочка. – Тимофею и так досталось!» Минута спокойствия была нарушена появлением Калерии. Девочка застыла в проёме гостиной, затаив дыхание. Изабелла повернула голову, приоткрыла глаза и заметила, что Ева уже приложила руку к внешнему виду малышки – она с ног до головы была увешана кружевами и рюшами. Даже в её волосы были вплетены какие-то ленточки. – Иди ко мне, – попросила Белла, и в следующую секунду сестрёнка оказалась рядом. – Красавица! Соскучилась? – Угу, – кивнула малышка. – Где ты была? Что с тобой случилось? – Я болела. Но теперь всё в порядке. А где Анюта? – Ушла. – Как ушла? – в голосе Беллы послышалось беспокойство. – Куда? Когда? – Не знаю. Просто ушла. В гости, наверное. А чем ты болела? – Отвращением и усталостью, – пояснила барышня как можно тише, а затем возвысила голос: – Как не знаешь? Раньше она тебе о многом рассказывала. – Что такое? – насторожился Дмитрий Сергеевич. – Какая Анюта? Ребёнок пропал? – Дочь моей лучшей подруги, Евы. Вы её, наверное, помните. Она жила здесь в последнее время, присматривала за мной и девочками. – Замечательно! – вспыхнул мужчина. – А почему за Вами присматривала подруга? Я никак в толк не возьму! У Вас не осталось родственников? Где Константин Борисович? – В Петербурге. Пожалуйста, не лезьте куда не просят, – ответила Изабелла. Дмитрий начинал показывать когти, и ей это не нравилось. – Это наши семейные дела. – Хорошо, простите, – нехотя согласился собеседник. – Но если девочка не вернётся в ближайшее время, я буду вынужден вмешаться, нравится Вам это или нет. Дворянка кивнула. К ней мало-помалу возвращались силы; то ли родные стены оказали благотворное влияние, то ли появление сестрёнки. Жандарм взял пальцы подруги в свою ладонь. Ему всегда нравилось трогать мягкие и ухоженные женские руки. В этот момент послышался скрип открывающихся входных дверей. Изабелла вжалась в диван. Она бы очень обрадовалась, если бы это вернулась Анюта. За Модеста и Еву она, конечно, переживала, но понимала, что их появление повлечёт за собой новую перебранку, на которую у неё сейчас просто-напросто не было сил. – Я не могу понять, как Вы меня нашли, – раздался голос Модеста. – А ты думал, что такой неуловимый? – последовал за ним баритон, близкий к нервному басу. – Тебе ещё отец говорил, что для меня не существует выражения «не могу». Если мне нужно, я беру и делаю! – Дедушка? – пискнула Белла, вцепившись в руку Дмитрия. Через пару секунд в проёме возникла худосочная фигура Модеста. Появившийся следом за ним Константин Борисович толкнул своего воспитанника в спину, отчего тот едва устоял на ногах. Дмитрий Сергеевич охнул. Юноша, который обычно выглядел так, словно сошёл с античной картины, на этот раз будто с войны вернулся. Чего стоили только кровоподтёк на его губе и синяк под глазом! – А что произошло? – спросил он, забыв о просьбе Изабеллы «не лезть куда не просят». – Наш красавец-то – как лихо одноглазое! Не прошло и мгновения, как Белочка залилась звонким хохотом. Все присутствующие переглянулись, а потом, казалось, выдохнули. Как давно они не видели свою любимицу в хорошем настроении! – Это мне нужно спросить, что здесь происходит, – пробормотал Модест, когда смех сестры стал утихать. – Чего вы за ручки держитесь? Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Получается, Белла тоже не без грешка? Или решила отомстить Еве? Что ж, с её стороны было очень гнусно использовать для этой цели старого друга семьи. – Добрый день, Модест Владиславович, – поздоровался жандарм. – И Вам, Константин Борисович. Очень рад всех вас видеть. – А мы знакомы? – немало удивился Константин. – Да, где-то я Вас видел. Вы были знакомы с Владиславом, верно? А теперь, судя по всему, стали женихом его старшей дочери. – Почему сразу женихом? Я просто гость, – Дмитрий едва подавил раздражение. Интересно, помимо имени своей внучки, Константин хоть что-нибудь о ней знал? – Но, думаю, нам будет, о чём поговорить. Белла вздрогнула и вклинила в него умоляющий взор. Нет, только не это! – Всё будет хорошо, – кивнул мужчина, вняв её безмолвной мольбе. – Я не озвучу ничего лишнего. – В самом деле? – недоверчиво вопросил Константин, но быстро переключился на внука, который в это время оглядывался по сторонам в попытках найти что-нибудь холодное, что можно было бы приложить к синяку под глазом. – Что ты стоишь, как на выданье? Быстро иди в ванную! Отмывать с себя грязь пьяного притона! – Так нельзя! – взныл юноша. – Зачем Вы меня ударили?! Посмотрите, на кого я теперь похож! – Вот тебе и здрасьте… – обескуражено протянула Изабелла. – Дедушка, это, правда, Вы сделали? Как так? Вы же обычно спокойный как удав! – До тех пор, пока меня не начинают испытывать на прочность. То, что творит наш оболтус, у меня в голове не укладывается! И он даже не осознаёт своей вины! Ты ещё здесь?! – окрик в сторону опального воспитанника. – Я сказал, быстро приведи себя в порядок! Послезавтра поедем обратно! Вера извелась вся! Рыдала так, что сосуды в глазах полопались! В её-то положении! Паршивец, люди вообще что-то для тебя значат?! Модест понял, что дедушка находится в двух шагах от очередного срыва, и решил ретироваться, пока не поздно. – О чём Вы хотели поговорить? – спросил Константин Борисович, посмотрев на жандарма, у которого от увиденной сцены пуще прежнего вскипела кровь. – Ни о чём, он так! – пискнула Белочка. Последняя попытка спасти ситуацию. – Давайте выйдем, – на этот раз Ильин не попытался её успокоить. – Ну, давайте выйдем, – эхом отозвался почтенный господин. Едва они вышли из гостиной, как Дмитрий Сергеевич заметался по коридору, словно раненый олень. Константин Борисович явно не ожидал от него такой прыти. – До каких пор Вы планируете заниматься всякой ерундой? – спросил служитель закона. – Что Вы имеете в виду? – Ваша старшая внучка, юное дарование, истинная дочь своего отца, и просто прекрасная, добрая, очень чувствительная девушка, не хочет жить. Вам этого мало? – Что? Откуда Вам это известно? И что значит «мало?» – Оболенский попытался собраться с мыслями. Но, как часто бывало в подобных ситуациях, ни одна мысль на собрание не пришла. – Так получилось, что я знаю побольше Вашего. Потому что бываю здесь почаще! – откровенно говоря, это была ложь. До сегодняшнего дня Дмитрий заглядывал в усадьбу несколько месяцев назад и теперь корил себя за равнодушие. – Мне до одури интересно, как проходят Ваши дни? В светских приёмах и карточных партиях? – Какие приёмы? Я недавно потерял своего единственного сына! – Я помню об этом. Но так же помню о том, что Ваши внуки потеряли родного и горячо любимого отца! Думаете, Вам хуже, чем им? – Дмитрий осознавал, что лез на рожон. Но перед глазами у него стояло заплаканное лицо Белочки. Её худые бледные руки, спутанные волосы, застиранный халат… От всего этого его сердце съёживалось, а язык превращался в вечный двигатель. – Модеста Вы забрали. А Белла и Калерия? Вы считаете нормальным бросить на произвол судьбы двух девчушек, одна из которых – совсем маленькая, а вторая – сломлена горем и не всегда адекватна? – Со своей колокольни судить всегда проще, – ответил Константин. – Что я должен был сделать, если Изабелла наотрез отказалась покидать стены усадьбы, в которой прошла вся её жизнь? Волоком её в Петербург тащить? Верёвкой к себе привязывать? Даже самому себе он отказывался признаваться, что не хотел окунаться в проблемы; готов был всем рассказывать, что в любой момент рад забрать к себе внучек, но понимал, что с ними столичная усадьба превратится в сумасшедший дом. Мало ему выходок Модеста? Белла ведь ненормальная! То посуду бьёт, то сидит по несколько часов, уставившись в одну точку, то плачет навзрыд. Калерия вступила в непростую стадию взросления, она сейчас очень прилипчива, её постоянно нужно обучать чему-то новому. А если вспомнить, что у Модеста и Веры тоже скоро появится ребёнок, – проще сразу завязать глаза и убежать подальше! В конце концов, Белла уже взрослая! У её матери в этом возрасте уже были муж и ребёнок. Нужно же ей когда-то брать судьбу в свои руки! Поэтому, как бы цинично это ни звучало, чем сильнее Изабелла стояла на своём, говоря, что никуда отсюда не уедет, тем убавлялось забот у Константина Борисовича. Да он и Модеста не уговаривал уезжать в Петербург. Это была инициатива самого юноши, который, видите ли, не захотел оставлять своего близкого человека в одиночестве. Теперь избавляться от него было поздно, да и прикипели они друг к другу. – Хорошо, допустим. Но как часто Вы интересовались, как живут внучки? На что? Есть ли у них деньги? Это просто неслыханно! Простите, – жандарм попытался взять себя в руки. – Меня немного потряхивает. – Мне обо всём этом докладывал Модест. Но, вынужден согласиться, я поступал опрометчиво, – тут уж Константину стало не по себе. Ибо взрослые (между прочим, пожилые!) люди обычно не полагаются на малолетних оболтусов. – Боже, ещё важная персона в городе! – неслышно протянул Дмитрий Сергеевич, но через секунду вновь возвысил голос: – Объясните мне, тёмному человеку, как так вышло, что когда Белла оказалась в больнице для душевнобольных, ей даже написать было некому? – В какой больнице? – Оболенского словно ледяной водой окатили. – Вот, этим всё сказано. – Погодите… Вот я старый дурак! Он вспомнил юбилей своего друга и слова Модеста о «сестре, которая находится в богоугодном заведении». Тогда он пропустил это мимо ушей. Атмосфера была не та, чтобы вслушиваться; к тому же, его выбили из колеи обвинения в том, что его не было на похоронах сына, и он «отгрохал памятник, чтобы откупиться от совести». А может, просто не поверил. В таком состоянии Модест мог наговорить чего угодно. – Господи, бедная Белла! – Да, бедная, – эхом откликнулся Дмитрий. На его языке вертелась куда более горькая правда о попытке самоубийства Белочки, но её он решил её не озвучивать из-за боязни потерять доверие девушки. – Белла не желала, чтобы я Вам об этом рассказывал. Надеюсь, Вы меня не подведёте. Я всего лишь хочу, чтобы лично для Вас наш разговор не прошёл бесследно. – Да что Вы меня поучаете! – Константин Борисович понимал, что оппонент его уел, но старался придерживаться образа уверенного господина. – Боже упаси! Какой из меня учитель? – грустно улыбнулся Дмитрий. – Я просто… Я который год возвращаюсь в дом, в котором меня ждёт только Валентина Петровна… – Ваша мать? – вопросительно изогнул брови собеседник. – Нет, кошка. Наверное, я самый одинокий человек, которого я встречал на своём веку, – голос жандарма стал тише и тоскливее, и Константина в самое сердце кольнуло сочувствие. – Я не жалуюсь, не подумайте. Я привык. Но не могу не сказать, что если бы у меня была такая замечательная внучка, дочь, жена, хотя бы просто подруга, как Белла, я бы над нею трясся. – Вы должны понимать, что все мы разные. Кто-то семьянин, а кто-то – нет. – И кто такие «не семьянины?» Люди, которые не интересуются собственными внуками, а потом удивляются, когда кто-то из них попадает в больницу? Изабелла, Модест и Калерия – родные дети Вашего сына. Удивительного человека! Умнейшего! Я ему ещё десять лет назад говорил – если бы он решил связать свою жизнь со служением закону, ему бы на этом поприще цены не было! – Мне нужно поговорить с Изабеллой, – спохватился Константин Борисович. – И, наверное, я должен Вас поблагодарить. – Это лишнее. Просто проведите с внучкой побольше времени и расскажите ей что-нибудь о её папе. Бедняжка очень скучает. *** Через час Белочка сидела в кресле, закутавшись в персидское платье – халат из лёгких тканей с восточным узором, и выжидающе смотрела на дедушку, который мялся, как мальчишка, которого вот-вот должны были поставить коленями на горох. С её волос стекали капли воды, от кожи исходил аромат свежести, хотя самой девушке казалось, что она до сих пор пахла медикаментами, а ещё табаком и духами Евы. – Я виноват перед тобой, Белочка, – наконец вымолвил Константин. – Кругом виноват. – Я такой рассказ в детстве читала, – усмехнулась внучка. – Там мальчик съел всё варенье, но не захотел в этом сознаваться. Вот только вокруг его рта остались малиновые следы. Получилось, что он кругом виноват. Десять лет назад это казалось мне смешным. – Да, забавно, – улыбнулся Константин Борисович. – Знаешь, я не заметил, как ты повзрослела. – Давайте без этого, хорошо? Я с детства не люблю наигранные телячьи нежности. Хотите что-то обсудить? Говорите чётко и по делу. – Как ты похожа на отца! Мне до сих пор кажутся удивительными его благородство, серьёзность, верность и любовь к семье. Я никогда таким не был. – Не наговаривайте на себя. – Я должен был ему помочь! Подлечить его, дать ему денег, съездить с ним куда-нибудь… – Нет, – Изабелла задумчиво покачала головой. – Вы не смогли бы ему помочь. Никто бы не смог. Он знал, что не переживёт потерю жены. Все вокруг это знали, но предпочитали молчать. – Я должен был уделять больше внимания внукам! – в этот миг все прошлые ошибки казались Константину поправимыми; кроме одной – он осознал это очень поздно. – Вы никому ничего не должны. Ваше дело – предложить; хоть переезд, хоть помощь деньгами, хоть поддержку. А мы после сами решим, нуждаемся мы в этом или нет. – Ты не поедешь со мной? – он в упор посмотрел на внучку, заранее зная ответ на свой вопрос. – Нет, меня здесь держат воспоминания и могилы родителей. – А на время? Просто в гости? – Давайте обсудим это в середине весны? Зима, с её холодами, метелями, короткими днями и длинными ночами, – не лучшее время для планов и поездок. И папа всегда так считал. – Белла, я не хочу, чтобы ты думала, что я выбрал себе одного любимчика – Модеста, а до остальных мне дела нет… – В каждой семье есть любимчики. Это нормально, – так же спокойно заметила Белочка, и дедушке осталось лишь в который раз удивиться её мудрости. – Я никогда не была о Вас дурного мнения. Простите, если Вам пришлось думать иначе. Да, во время ссор я могла Вам нагрубить, но это ничего не значило. Девушка поднялась с кресла, подошла к собеседнику и уткнулась лицом в его широкую грудь. – Ну, всё-всё… Тише. Настрадалась, бедная, – Константин осторожно погладил чужие белоснежные локоны. – Родители тобой гордятся, я уверен. Они ни на минуту не перестают быть рядом. Просто ты их не видишь. – Я знаю, – Изабелла подняла глаза; в них отразилась Великая скорбь. – Папа часто разговаривает со мной во снах. – Белочка, – Константин Борисович запнулся, но быстро продолжил: – Возьми деньги. Не обижай меня. Не заставляй чувствовать себя отвратным скрягой, – он отстранился и достал из кармана конверт. – Если пока не хочешь тратить, спрячь, попозже пригодятся. – Хорошо, давайте, – на удивление быстро согласилась Белла. Ей не хотелось снова «мусолить» данную тему. – Но ничего не давай брату! Оболтусу! По приезду обратно в Петербург я ему такое устрою! – А что он натворил? – Да мне и рассказывать совестно, – Константин ещё раз смерил внучку проникновенным взором и едва не засмеялся. Как резко её чистота, порядочность и нежность контрастировали с безалаберностью, распущенностью и грубостью Модеста! – Я не знаю, что с ним делать! Давно бы отправил его в интернат, если бы не был так к нему привязан. Да и Веру жалко! Ему даже восемнадцати нет, а он уже курит, пьёт, матерится и спит чёрт знает с кем! – Я не думала, что всё так плохо, – Белла наморщила лоб. Она помнила, что все дни своего пребывания в Москве брат вёл себя более-менее прилично. Не напивался до поросячьего визга и никого не приводил в усадьбу. Чаще всего он просто сидел в столовой и ворчал на них с Евой. – Я ему давно письмо отправил: возвращайся, мол, домой, Вере плохо, постоянно плачет. А ответа всё не было! Я не выдержал, решил приехать. Не успел зайти в усадьбу, как Тимофей сказал, что этот болван не появлялся здесь уже несколько дней! Меня такая злость взяла! – Успокойтесь, ведь всё обошлось. – Я два часа бегал по кабакам! Чувствовал, что Модест где-то неподалёку. Наткнулся на одну компанию молодых ребят… А они мне и сказали: «Был здесь Ваш внук, но сплыл. Напился так, что его спутница, между прочим, довольно известная певица, его на себе тащила!» Изабелла вздрогнула. А ведь дедушка ещё не сказал ничего ужасного! – Я уточнил, куда они могли пойти. А эти обормоты денег в ответ попросили! – А дальше что было? – девушка облизнула пересохшие от волнения губы. – Ну, что дальше… Дал им немного монет, они сказали, с кем эта певица дружит, у кого обычно остаётся ночевать. Найти нужный дом не составило труда. Открыл дверь, а там наш добрый молодец! Валялся на повидавшем виде матрасе, с той самой певичкой, которая, мало того, что явно старше его, так ещё и выглядела как… кокотка! Белла резко (насколько хватило сил) сорвалась с места и направилась в гостиную. Нутром она понимала, что так делать не стоит, но злость застилала глаза, а кулачки сами сжимались до треска суставов. Девушка застала брата в гостиной. Тот стоял у зеркала и примерял какую-то вышедшую из моды шляпу. Сидящий в кресле Дмитрий Сергеевич наблюдал за чужим щегольством с нескрываемой усмешкой. – Если я в таком виде выйду в люди, меня засмеют! – начал Модест, но в следующую секунду сестра оказалась рядом и резко выбросила вперёд правую руку. Результат превзошёл все ожидания. Модест, состояние которого в последние дни и без того оставляло желать лучшего, повалился на пол, инстинктивно схватившись за многострадальную челюсть. Глаза Дмитрия округлились до размеров тарелок. Сказать, что произошедшее произвело на него огромное впечатление – значит, не сказать ничего. Он знал, что Белочка не так проста, как казалось. Но чтобы настолько… – Ты зачем это сделал, сволочь?! – крикнула Белла и, прежде чем брат успел подняться, саданула его ногой в солнечное сплетение. – Тебя что, невеста удовлетворять перестала?! Какого чёрта ты на Еву полез?! – Ой, мамочки… – прошептал юноша. – Ты думал, я ничего не узнаю?! Да как вы могли, уроды?! – уже плохо осознавая, что она делает, бедняжка схватила стоящий в углу гостиной веник и нанесла им удар по чужой костлявой спине. – За что?! Ненавижу вас, чтоб вы сдохли! Дмитрий Сергеевич, словно очнувшись, вскочил с кресла и подбежал к беснующейся: – Изабелла Владиславовна, не надо! Он же Ваш брат! – Не трогай меня! – закричала девушка, пнув его в коленку. – Ну, спасибо, что не выше, – скрипнул зубами мужчина и схватил хрупкое тельце в охапку. – Успокойтесь! Что случилось-то?! – Мне больно! – пискнула Белочка, заставив жандарма ослабить хватку. – Ненавижу! Всех ненавижу! На похоронах ваших станцую! – Что за крики? – продребезжал голос Константина Борисовича. Через пару мгновений уже сам почтенный господин вошёл в гостиную и сразу ополчился на служителя закона: – Немедленно отпустите мою внучку! Что Вы себе позволяете?! Модест, а ты чего разлёгся? – Я встать не могу, – простонал Модест. – Белла, ты такая дура, просто слов не хватает! – Ты сам, что ли, лучше? – пробубнил дедушка. – Я сейчас не с Вами разговариваю! – юноша предпринял третью попытку подняться на ноги, но и она не увенчалась успехом. – Это она в Вашу породу такая драчливая и тугодумная! – Что ты сказал, паршивец?! – Правду! Что Вы ещё мне сделаете?! Я уже и так ниже грудной клетки ничего не чувствую! – Отпустите меня, я его убью! – не прекращала вопить Белла. – Не подпускайте её ко мне! – взмолился Модест. – Я ничего не сделал! – Ничего не сделал, значит?! – гнев застелил глаза девушки. Очнулась она уже вверх ногами на чужом широком плече. – Вы что?! Поставьте меня на место! – Доигрались, – постановил Дмитрий Сергеевич. – Всё. – Не надо, пожалуйста! – застонала несчастная, представив, как всё это выглядит со стороны. – Мне страшно, – она попыталась ударить мужчину в бок, но кулак тотчас заныл, а костяшки задрожали. – Что у Вас в кармане? Кирпич? – Чёрствый пряник, который я хотел съесть на обед на прошлой неделе. *** Через пять минут Дмитрий Сергеевич поставил Изабеллу на ноги. Девушка огляделась вокруг и поняла, что они пришли в одну из дальних комнат. – И что дальше? Довольны собой? – Это я у Вас хочу спросить, – измученно улыбнулся жандарм. – С чего Вы так на брата набросились? И откуда только силы взялись! – Он… Он… Да пошли они все! Изабелла почувствовала, что теряет над собой контроль. Хотелось рыдать до бесчувствия; может, от любви, может, от обиды, а может, от отвращения. Но нет, она поступит иначе. Девушка кинулась на шею своему старому другу и вцепилась ноготками в воротник его твидового пиджака. Дмитрий не сразу понял, что произошло, лишь как-то инстинктивно удержал её за талию и взволнованно выдохнул, когда на его грудь посыпался водопад белоснежных волос. От них пахло мылом, совсем чуть-чуть – медикаментами, и чем-то ещё… Очень нежным, сладким. – Перестаньте! – попросил он, попытавшись отстранить Белочку, но это только подстегнуло её на дальнейшие действия. В момент, когда цветущие губы девушки были в сантиметре от его лица, Дмитрий отвернулся и сжал чужие хрупкие плечи: – Изабелла Владиславовна! Прекратите этот тихий ужас! – Ну Вы даёте, – усмехнулась дворянка. Её щёки запылали, словно зарницы. – Ещё никто не называл мои поцелуи «тихим ужасом». – Какие поцелуи? Я – старый друг Ваших родителей! – И что, с Вами целоваться нельзя? – Боже, как Вы запутались! – Нет, а что? – Белочку затрясло как от какой-то болезни. – Они, значит, берут от жизни всё, что можно, и что нельзя! Пьют, курят, занимаются всякими непотребствами… – Я не совсем понимаю, кого Вы имеете в виду, – уже спокойнее ответил Дмитрий Сергеевич, – но, поверьте, всё это не от большого ума. – А я – словно прокажённая! Я ничего в жизни не пробовала и не видела! Сидела то дома, то в больницах, сопли на кулак наматывала! Я думала, что нравлюсь Вам! Ведь Вы сами меня обнимали и держали за руку! – Я… – Ильин выдержал недолгую паузу. – Обнимал, да. Но я просто хотел Вас поддержать. Простите, если Вам что-то такое показалось… – Вы красивый, я тоже красивая. Знаете, сколько мужчин мне оказывали знаки внимания? Я никому не отвечала взаимностью. Вы были бы у меня первым! – Изабелла Владиславовна, пожалуйста, – жандарм едва сдержал смех, – придите в себя. Что с Вами случилось? Как ни странно, эти слова подействовали на Беллу отрезвляюще. Она ойкнула и тотчас захотела провалиться сквозь землю. Спокойно! Как её учила Ева? Если сделала что-то очень неправильное и глупое – представь, что это произошло не с тобой; что ты смотришь со стороны на воображаемую белокурую девочку – плод фантазии какого-нибудь писателя. – Простите. Всё это как-то случайно вышло. – Ничего страшного. Но я рад, что Вы опомнились. – Я не хочу, чтобы Вы думали, что я какая-то… такая, – Белла замахала руками перед своим лицом и закатила глаза, по-видимому, пытаясь изобразить распущенность. – Я так никогда не подумаю, – произнёс мужчина с расстановкой, словно мантру. – В любой другой ситуации мне бы очень польстили знаки внимания от столь прекрасной особы. Но не думаю, что нас с Вами могут связывать какие-либо отношения, помимо дружеских. – И, пожалуйста, не спрашивайте меня о Модесте, – попросила Изабелла. – Он это заслужил. А мне… Мне так горько, если бы кто знал! – Хорошо, не буду, – согласился жандарм. Хотя ещё десять минут назад вопрос о дебоше подруги интересовал его в первую очередь. – Как говорится, дела семейные. Но больше так не делайте. Оставите брата калекой, а он, между прочим, без пяти минут молодой отец. Константин Борисович об этом говорил. – Дмитрий Сергеевич, а как Вы думаете, почему люди изменяют? – Сложный вопрос, – Ильин прошёлся по комнате, попутно взъерошив свои волосы. – Если ответить с исторической точки зрения, то примерно до нашего времени моногамный брак был социальным и прагматичным актом. Вести хозяйство большой семьёй было легче, девушкам с детства вдалбливали в головы, что муж должен стать первым и единственным мужчиной. Сейчас нормы морали размылись… – Это не совсем то, что я хотела услышать! – тихо возмутилась Изабелла. «Моногамный», «акт», «прагматичный»… К чему эта зубодробительная скука? – Так же существует мнение, что измена вообще не связана с чувствами к партнёру. Это поиск себя, принятие своей чувственности, проработка детских травм. Мужчина может быть очень счастлив в браке с интеллигентной, начитанной девушкой из аристократической семьи, но если в юности родители запрещали ему встречаться с разбитной, звонко хохочущей любительницей частушек и танцев, то через много лет он может найти любовницу, похожую на неё; просто чтобы удовлетворить своё любопытство и понять, почему тогда его привлекла именно такая женщина. – У Вас, наверное, тоже была такая разбитная любительница частушек? – ни с того ни с сего уточнила Белочка. – Я всего лишь привёл пример. Но, вообще, да, – сквозь напряжённые черты лица мужчины проступила улыбка. – Мне тогда было двадцать лет. Она появилась из ниоткуда и уплыла в никуда. Одела меня в расшитые блёстками смокинги и научила красиво перетасовывать карты. – Я хотела узнать именно Ваше мнение, – слегка надавала на него собеседница. И вдруг вспыхнула: – Что Вы за человек! Всё у Вас сводится к наблюдениям, науке и околофилософским рассуждениям! Настоящий сухарь! Ой! Простите. – Ничего, – хохотнул служитель закона. – Меня называли и похуже. Я думаю, что в нашем мире ничто не вечно. Кроме солипсизма и… Любви Ваших родителей. Люди приедаются друг другу, устают от долгих отношений, вот и ищут приключений и новых впечатлений. – Солипсизма? – Да, я некоторое время придерживался этой позиции. Но потом понял, что Вселенная жила до меня и будет жить после меня. Это куда более сильно будоражит сознание, чем солипсизм. Давайте, знаете, что? Чтобы сгладить некоторые разногласия, и чтобы Вы не считали меня сухарём… Я приглашаю Вас на прогулку. – Тебя, – неожиданно поправила Белла. – Хватит мне «выкать». – Когда-то давно я предложил Вашей… Твоей маме обращаться ко мне на «ты». Но она так и не решилась. – Я решусь. – Кстати, можем не просто гулять. Можем, например, пойти на рыбалку. – На настоящую? – не без удивления пробормотала Белла. – Да, на самую всамделишную! – засмеялся Дмитрий. – Вот какое слово вспомнил. Ты знаешь, что в настоящее время поклонников зимнего лова больше, чем летнего? Скоро наступит сезон последнего льда. Как раз успеем. – И что мы потом будем делать с рыбой? Мы её даже готовить не умеем. – Ты меня недооцениваешь. Я всё умею, – Дмитрий Сергеевич в упор посмотрел на Белочку. Как же он был рад, что она здесь, а не там! Живая, мягкая, красивая. Если бы она ушла, он бы потерял что-то очень важное в своей унылой жизни. – Давай попробуем, – согласилась Белла, не дожидаясь, пока её снова засосёт в дебри болезненных мыслей. *** – Ань, что происходит? В чём я перед тобой провинилась? Ева уже десять минут смотрела на дочь, которая дулась на неё как мышь на крупу. Она нашла Анюту сидящей на скамейке неподалёку от усадьбы. И испытала одновременно облегчение и желание прибить нерадивое чадо. (Но больше облегчение). – Ты всё испортила! – Почему ты так думаешь?! Аня поймала снежинку и начала наблюдать за тем, как та постепенно таяла на ладони. Затем нехотя разлепила губы: – Я не желаю с тобой разговаривать! – Распустила я тебя, конечно, – Ева села рядом. Ей было очень плохо: после пьянки её всё ещё знобило, голова болела, белизна снежного полотна резала глаза. – Но, наверное, поздно что-то менять. Ты обиделась, потому что не видела меня несколько дней? – Мам, ты так спокойно об этом говоришь?! Я вообще не понимаю, где ты была и чем занималась! Посмотри на себя – в каком ты виде! – Со мной всё в порядке! – не согласилась молодая мама. – Не преувеличивай. Я не могла остаться здесь, потому что повздорила с Беллой. – Это теперь так называется? – дочь засмеялась, и Ева невольно отстранилась. Слишком сардоническим был этот смех: презрительная эмоция разочарования. – Бедную Беллу с того света вытаскивали, а тебе всё нипочём! – Подожди, что ты имеешь в виду? – Конечно, ты ничего не знаешь! У тебя ведь другие дела и заботы! Пьянки с друзьями, песни, туфли, платья… Я с Беллой буду жить, поняла?! – Ну-ка угомонись! – Ева подавила волнение, хотя в глазах уже щипало из-за собирающихся слёз. – Какой бы я ни была, я твоя мать! Прояви ко мне уважение! И объясни толком, что случилось. – Отстань, мне пора идти! – Я тебе что сказала?! – Ева возвысила голос и схватила чадо за рукав шубки. Аня ойкнула, но поняла, что бежать поздно. – Вот всю жизнь так! Аня то, Аня это… «Аня, куда пошла?», «Аня, зачем накрасилась?», «Белла, посиди с Аней!» Я недавно осознала, что Белла и мамой мне была больше, чем ты! Она хотя бы никогда не бросала меня одну! – Но остаться с ней ты всё равно не сможешь. – Это мы ещё посмотрим! – девочка сделала рывок вперёд, но мама слишком крепко удерживала её. – Мы ведь хорошо жили! У нас всё было! Куда мы теперь пойдём? К кому?! Опять к твоим друзьям, в гадюшник, где все пьяные?! – Где ты таких слов понабралась? – спросила Нева, но вдруг разжалобилась. – Доченька, я не хотела, честное слово! Я постараюсь всё исправить. – Белла попыталась отравиться, – вдруг отчеканила Аня. – В больнице лечили… Все эти дни. Только сегодня вернулась. Константин Борисович приехал, не отходит от неё ни на шаг. Ева отпрянула, и Аня, воспользовавшись её замешательством, вырвалась и побежала по направлению к усадьбе. – Подожди! Дочь, вернись! Пыталась отравиться? То есть… Как? В больнице лечили… – Нет… Ну нет… Боль пронзила сознание, чтобы с треском удариться о внутренние органы, отозваться в каждой клеточке организма и заструиться по венам вместо крови. Душа издала безмолвный крик. А хотя… Разве у неё есть душа? Еве захотелось вгрызться в свои запястья, зубами оторвать шматки кожи, добраться до сосудов и костей, забрызгать всё кровью, а потом засунуть два пальца в рот и вызвать рвоту, потому что у такой сволочи, как она, всё тело – труха, зараза и навоз. Белочка, её прекрасная, воздушная, хрупкая, добрая, верная, порядочная девочка, которая гладит каждого встречного котёнка, хранит в ящиках стола сухие цветы, но никогда не клеит их в тетрадь, плачет над стихами поэтов золотого века, прячет под подушкой леденцы… Ева всегда знала, что эта прелесть никуда от неё не денется. Ведь даже от этих белоснежных, словно первый снег, волос за версту несло её табаком и сладковатыми духами. Снежинка переняла её улыбку, ужимки и манеру громко хохотать, запрокинув голову. Снежинка училась петь старинные романсы на ломаном итальянском, наряжалась в её кружева и рюши. Иногда друзья и знакомые напоминали Еве: «Береги свою девочку, не разбей её сердце, за это настанет расплата свыше». Но она лишь отшучивалась. Ведь у них всё было хорошо, зачем смуту наводить? А получилось вот как… Брошенное на колени нежно-розовое платье, слёзы в горле, одна тихая фраза: «Знаешь, Ева, мы запустили друг друга». В тот самый вечер, пока она, прожжённая дрянь, полная травм, лени и противоречий, прикладывалась к бутылке, курила и обыгрывала в карты таких же обречённых идиотов, её маленькая Звёздочка, оставшись в одиночестве, глотала таблетки. Может, даже написала предсмертную записку. И легла спать с мыслями о том, что всё это наконец-то закончится. – Я ведь её не уберегла… – пересохшими губами прошептала Ева. – Не спасла… Не защитила. Она мне не поверила… Подумала, что больше не нужна. Боже мой, нет! – через мгновение она зарыдала, даже не прикрыв лицо ладонями. – Меня даже в больнице не было… Я не знала… Я ничего не знала! Только через полчаса Ева смогла взять себя в руки и унять слёзы. Случайные прохожие оборачивались на неё, крутили пальцами у виска, а какая-то бабушка спросила: «Что у тебя случилось, бедная?» Она нужна Белочке; гораздо больше, чем Модест или Константин Борисович. Последний может возмущаться сколько угодно, но она никуда не уйдёт. Как раз будет время всё ему объяснить. – Белочка, милая… Прости меня. Прости… *** – Белла, выслушай меня, пожалуйста. Увесистый том исторического романа полетел в Еву раньше, чем она договорила фразу. Девушка не успела пригнуться, и корешок переплёта задел её губу. – Белочка, не надо! Изабелла прочитала в глазах своей давней возлюбленной растерянность, граничащую со страхом. И на этот раз не отстранилась, когда вовремя подошедший Дмитрий перехватил её за руку. Пусть Ева видит, что до неё кому-то есть дело! – Изабелла, что такое! Прекрати на людей бросаться! – А Вы что здесь делаете? – спросила Нева, ощупав пострадавшую губу. – Как давно пришли? – Тебе какое дело?! – крикнула Белла. – Иди вон отсюда, ещё раз повторяю! – Что за херня, почему он к тебе прикасается? Я сейчас ему эту руку в задницу засуну! – Интересная Вы личность, конечно, – губы жандарма изогнулись полунасмешливой дугой. – Но, кажется, Изабелла не хочет Вас видеть. – Она уже просто Изабелла, да? – Ева ощутила, как её начинает потряхивать от эмоций. – Слушайте, Вы, старый знакомый… – Не надо, – неожиданно сменила гнев на милость Белочка. Меньше всего ей сейчас хотелось наблюдать за чужой перебранкой. – Дмитрий Сергеевич, Вам… то есть, тебе, лучше ненадолго нас оставить. Всё будет в порядке. Ильину ничего не оставалось, кроме как последовать просьбе подруги. Едва за ним захлопнулись двери, как Ева кинулась к возлюбленной. Изабелла выглядела слишком квёлой и испуганной; будто ей сказали: «На этой неделе тебя расстреляют, но пока – иди». Даже удивительно, как она смогла поднять такую увесистую книгу! – Господи, Белла! Снежинка… Милая моя, любимая, – певица пропустила сквозь пальцы растрёпанные льняные локоны и заглянула в чужие жемчужно-серые глаза. Едва различимый блеск в них показался ей долгожданным рассветом. – Ты что наделала?! – Значит, ты всё знаешь? Я не буду спрашивать, откуда, – дворянка отстранилась и ощутила, как её гнев сменяется отчаянным опустошением. – Ева, итог был предсказуем. Всё давно к этому шло. Это была полная сдача всех позиций. – Почему, чёрт возьми?! – Нева не могла внятно формулировать мысли. Слова рвано вылетали из самых потаённых уголков души. – Так нельзя! Понимаешь, нельзя! – не сдержавшись, она ударила кулаком о стену и вновь разрыдалась. – Я ведь люблю тебя, дура! – Не нужно. Жалость для жалких. А у меня хватило мужества. Если бы меня нашли на пять минут позже, всё было бы кончено. Ева ничего не ответила. Она задыхалась от слёз. Мысль о том, что сейчас она могла бы стоять у маленькой могилы в конце кладбища с двумя цветами в руках, была непереносима. Да этого бы и не случилось. Она бы умерла от разрыва сердца, не дослушав известие о гибели Белочки. – Ты не могла оставить меня одну! Как я могу быть уверена, что ты не сделаешь это снова?! – Тогда мне показалось, что я больше не могу бороться. И что у меня остались два пути: либо уйти сейчас, в расцвете лет, оставив после себя некоторые достижения и добрые воспоминания, либо всю оставшуюся жизнь сидеть на таблетках, страдать и быть никем. – Нет! Не говори так! Белочка… – милое прозвище Ева произнесла одновременно с нежностью и упрёком. Будто её избранница была причиной всех мировых бедствий. – Откуда такие мысли? Кто вбил их в твою голову?! – она помнила, что никто из усадьбы не озвучивал вслух ничего подобного. – Да, у тебя не всё в порядке с психикой, но вспомни свою маму! Она тоже болела, но жила, встретила замечательного мужчину, родила и воспитала чудесных детей! Это не приговор, пойми! Даже твой отец, который очень тяжело переживал её смерть, в итоге нашёл в себе силы начать новую жизнь. Жаль, что было слишком поздно, – вновь прокрутив в голове всю эту историю, Ева чудом удержалась от нового приступа плача. – Но тебе – не поздно. Ты такая красивая, юная… После смерти ничего нет! – Это неправда, – более чем уверенно произнесла Белочка. – Я видела всё, что происходит после неё. Там мои родители. Но даже если бы там вправду ничего не было, мы бы всё равно обрели вечную жизнь в виде энергии или массы. – Разве твои родители были бы довольны таким исходом?! А Константин Борисович? А Калерия? А Модест?! Почему ты ни о ком не думаешь?! О себе я в сотый раз говорить не хочу! – А что ты?! – Белла ощутила резкий упадок сил и опустилась на кровать. – Пока я гнила в больнице, ты спала с моим братом. – Что? – Ева в последний раз шмыгнула носом. – С чего ты это взяла? – Даже не думай врать! По-твоему, я совсем идиотка? – Тебе дедушка рассказал? Он всё неправильно понял! Мы не спали. То есть, спали, но… Не успела певица договорить, как хлёсткая пощёчина обожгла её щёку. – Как давно у вас это началось?! – Дай мне договорить, глупышка! Спали – в самом прямом смысле этого слова! Модесту стало холодно, и он просто лёг рядом со мной. – Лживая кобыла! Он же тебе в сыновья годится! – Разве ты не разговаривала с ним? – Еву вдруг в самое сердце кольнула обида. Она знала, что Снежинка ещё не до конца свыклась с её насыщенным прошлым. Но это обвинение – просто за гранью! – Он должен всё подтвердить. – Конечно, он подтвердит! Любовники всегда друг друга прикрывают! – Ты можешь поговорить с Лёшей! Мы всё это время были у него. Да, мы с Модестом курили, пили вместе, но между нами ничего не было! Я даже не представляю, насколько опустившейся женщиной нужно быть, чтобы пойти на такое! – А ты кто? Не опустившаяся женщина? – Белла замерла, перестала дышать. А её избранница, напротив, покраснела и, кажется, разозлилась. – Да ты спишь со всеми подряд! – Зачем ты на меня наговариваешь?! Я постоянно сижу дома! – Ты притащила сюда своего престарелого дружка-алкоголика! – Притащила только потому, что хотела потом попросить у него денег в долг! Он мне даже не друг, просто знакомый по общей компании! Всё получилось по пьяни, по глупости! – Ты его любишь? – Конечно, мать твою! Обожаю! – Ева возвысила голос так, что чуть стёкла в окнах не треснули. – Так, что несколько дней назад едва не пырнула его ножом! – А, то есть, вы опять встречались?! – Это вышло случайно! Он просто оказался в том же кабаке, что и мы с Модестом. – Я не хочу ничего слушать! – слёзы в который раз за день заструились по бескровным щекам аристократки. – Смотрю, вы с Модестом замечательно поладили! Вот и общайся с ним сколько угодно! А меня не трогай. Мы уже ничего не сможем дать друг другу! – Ну что ты говоришь, глупенькая? Я люблю только тебя, клянусь! – А я тебя – уже нет, – пролепетала Белочка и почему-то сразу почувствовала тошноту. Она не умела врать. И Ева это чувствовала. – Если бы я была уверена, что это на самом деле так, – ответила избранница, подойдя к ней в упор, – я бы ушла. Но ты говоришь неправду. Мы обе это знаем. – Что хочу, то и говорю, – совсем по-детски заявила Белла. – Не решай за меня. Это твоя извечная проблема! – У меня только одна проблема – любовь к тебе. Я никогда не планировала влюбляться в тебя настолько сильно. Но мои чувства абсолютно безумны. – Прекрати, Ева. Я сейчас не в том настроении. Если всё так, как ты говоришь, мне нужно извиниться перед тобой и Модестом. – Ты не виновата, это всё Константин Борисович. Он не разобрался в ситуации и ввёл тебя в заблуждение. Мы бы никогда так не поступили. Хочешь, я сделаю тебе красивую причёску? – последний вопрос Евы прозвучал очень зыбко и томно. Она вновь коснулась белоснежных волос, а затем её ладонь соскользнула на лебяжью шею. – Скажи, как тебя развлечь? Хочешь, мы куда-нибудь съездим? Выбери любой город… – Я ничего не хочу. Ничего, кроме тишины и одиночества. – Как мне вымолить прощения? Клянусь, я буду только с тобой! – Ева сорвалась на крик, едва её взгляд упал на неестественно бледные руки сероглазой принцессы. – Позволь мне всё исправить! Я всегда буду заботиться о тебе. Такого больше не повторится, – ворох непрошеных эмоций лишал её способности вести адекватную беседу. – Скажи, что здесь делает Дмитрий Сергеевич? – Даже не думай что-то говорить в его адрес! Он стал единственным, кому было до меня дело, пока я изнывала от холода и боли в больнице. – Но ведь я ничего не знала! – Ева была на грани. И успела подумать, что если они ни до чего не договорятся, уже её увезут в богоугодное заведение – либо с порезанными венами, либо со следом удушающей верёвки на шее. – Хватит, пожалуйста! – в последний раз взмолилась Белочка. – Дай мне обо всём подумать. Приходи хотя бы через два дня. И мы обязательно поговорим; если нам ещё будет, о чём разговаривать! Наши чувства, они… Я не знаю, как выразиться. Любовь должна исцелять, понимаешь? А не отравлять. – Обо всём подумать? И на это тебе нужно два дня? А кто всё это время будет с тобой рядом? Уж не наш ли добропорядочный служитель закона? – Выйди отсюда! – выкрикнула Белла и закашлялась. В горле запершило, в висках отдался стук. – Хоть бы постыдилась! Думаешь, мне сейчас до твоих спектаклей? – Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Я, женщина, которая прожила с тобой много лет, буду находиться неизвестно где, пока за тобой будет присматривать… Кто? Давний друг семьи? Добрый знакомый? Не ответив, Белла рухнула на кровать и отвернулась к стене. Ева ещё минуту постояла рядом, но потом, плюнув на всё, пошла к выходу. *** – В этом доме никогда не соскучишься, – нараспев произнёс Константин Борисович, раскладывая виноград по тарелкам. – Ещё девяти утра нет, а Калерия уже опрокинула ведро воды в ванной и в довесок разбила стакан. Чудесный ребёнок! Белла, как ты себя чувствуешь? – он участливо взглянул на старшую внучку. Та сидела за столом, закутавшись в одеяло и уткнувшись в книгу. Читать ей было трудно, но хотелось сымитировать хоть какое-то занятие. – Хорошо, спасибо, – ответила девушка. Вчера она до поздней ночи сидела в комнате Тимофея и слушала его рассказы о юности своего отца. Мужик говорил охотно, добродушно, почти без передышки, а барышня в это время словно была не здесь, а где-то очень далеко. Где-то, где восток разгорался красным пламенем, над рекой стелился белый пар и тонкие прутики ивы дрожали от ветра. Где на высоком крыльце сидел совсем юный худощавый блондин в широких штанах и чёрной рубашке с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами. Белле казалось, что она видела это всё своими глазами и чувствовала каждой фиброй души. А затем её взгляд останавливался на лице Тимофея. Какие грубоватые, но родные черты! Наверное, даже те, кто видел этого мужика впервые, замечали в его лице что-то знакомое. Просто такой типаж. С него бы портреты писать. – Какие у тебя планы на день? – вывел Беллу из задумчивости новый вопрос дедушки. – Вечером пойдём с Дмитрием Сергеевичем на рыбалку. – Не знал, что ты увлекаешься рыбной ловлей. – Да, это что-то новое, – впервые за утро подал голос Модест. Он приютился у края стола как бедный родственник, потирал ушибленные места и периодически чертыхался себе под нос. – Ничего, дедушка. Если Белка за него замуж выйдет, у нас в доме своя полиция появится. – Ты вообще помалкивай! – мгновенно отреагировал Константин. – Распоясались, – это было обращено сразу ко всем внукам. – То драки устраиваете, то насмешничаете. Белла, будь осторожна. На улице холодно, но лёд ещё тонкий. – Спасибо за напутствия, – кивнула Белочка, а затем недобро посмотрела на брата. Нет, она не будет перед ним извиняться! Светская жизнь и деньги дедушки его окончательно испортили! Кроме того, она была уверена, что именно он подговорил Еву пойти в кабак. – Ты на кладбище ходил? На могилы родителей? – не желал оставлять воспитанника в покое Константин Борисович. – Я не успел. – Конечно, тебе и без этого было чем заняться! – дедушка отвернул лицо, и Белле показалось, что она услышала, как лязгнули его зубы. – Стыд и позор! Забыл, кто тебя кормил всю жизнь? – Зачем Вы так? Давайте сходим туда прямо сейчас, я только переоденусь. – Сначала завтрак доешь! Белла, тебя это тоже касается. Совсем отощали. Я предлагал тебе взять в усадьбу хорошую кухарку… – Я не хочу видеть здесь посторонних людей, – буркнула Белочка и принялась насильно запихивать в себя наваристый суп с клёцками. – Мне Тимофея хватает. – У него уже возраст не тот, – возразил Константин, но быстро передумал развивать данную тему. – Они с Дмитрием Сергеевичем рыбки наловят и ухи наготовят, – вновь съязвил Модест. – Какой ты неутомимый! – фыркнула сестра. – А мне он понравился, – вдруг заметил дедушка. – Сразу видно, приличный человек. За таким любая будет как за каменной стеной. – Да прекратите! – не выдержала Изабелла, едва не поперхнувшись. – Мы просто хотим провести время вместе! Не ищите в этом какого-то подтекста, – в душе её распирало негодование. Такие идиоты! Пока они прохлаждались неизвестно где, Дмитрий Сергеевич буквально выносил её, полуживую, из больницы! – Всё, не заводись, – осадил её Константин. – Пойдёшь со мной и братом на кладбище? – Нет, я попозже пойду. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слёзы. – Хорошо, дело твоё. Я пока соберу вещи. Не забудь, оболтус, мы завтра возвращаемся в Петербург, – он снова кивнул в сторону опального внука и направился к лестнице. – Жду не дождусь! – ответил Модест. Он уже представлял, каких чертей получит от Веры, и сколько слёз и соплей на него выльется. Едва дедушка скрылся из виду, как юноша вклинил в сестру выжидающий взор: – Не хочешь объясниться? – Я хочу, чтобы ты отсюда уехал. И больше ничего. – Во-первых, у меня с Евой ничего не было. Во-вторых, ты могла бы меня и поблагодарить. Мне ничего не стоило рассказать дедушке о ваших с ней отношениях. Он бы мне поверил, не сомневайся. И ему бы это не понравилось. – Мне всё равно, – как можно спокойнее ответила Изабелла. – Вместо того, чтобы влезать в мою личную жизнь, лучше бы в своей разобрался. У тебя невеста беременна, а ты чёрт знает что творишь. Подумай, как бы на это отреагировал папа! – Я ничего не творю. Вот подарю ей платье, книгу и духи, и всё у нас будет в порядке. – Сам-то в это веришь? Модест закатил глаза. Отец неспроста поражался способностью Белочки видеть людей и их эмоции насквозь. Странно, что она сразу не догадалась, что Ева от неё что-то скрывала. А, может, и догадалась, но не захотела верить. Да и в больнице научили «вопли подсознания» списывать на проблемы с психикой. – Ты окончательно прогнала Еву, да? – спросил он через пару минут. – Какое тебе дело? Она достаточно наигралась и натанцевалась со мной. Изучила, одела в кружева и шелка, окутала пеленой табачного дыма… – Но ведь её дочь по-прежнему здесь. – А где ещё быть Анечке? Она вчера пришла и заявила, что хочет остаться со мной. Я понимаю, что это неправильно, но пока девочке просто некуда деться. Её мама-то сейчас, наверное, сейчас уйдёт в очередной загул. Модест хотел ответить, но услышал приближающиеся шаги дедушки. И это был знак, что беседу пора заканчивать. *** В четыре часа дня Изабелла вошла в просторный коридор отдельного корпуса жандармов. Она не до конца понимала, зачем наведалась сюда так рано, ведь Дмитрий Сергеевич всё равно не освободится раньше семи вечера. Наверное, ей просто было тяжело оставаться дома. Брат вёл себя как скотина, дедушка безостановочно ворчал, ещё и вещи Евы были повсюду разбросаны. Частичка по-прежнему любимой женщины – в каждой вышитой картинке на стене (Модест был прав, та ещё безвкусица), в каждой ажурной салфетке, в каждом пёстром пятне… В здешнем коридоре царили приглушённые оттенки. Вальсирующее по стенам отражение лучиков добавляло таинственности. В воздухе витали ароматы чернил, бумаги и книжной пыли. Изабелла сразу поняла, что это помещение не предназначено для повседневного и необдуманного посещения. Здесь не было места случайным зевакам, громким звукам и подозрительным шорохам. Всё было чинно и благородно. – Добрый день. Вы к кому? Белла подняла глаза. Перед ней возник поджарый мужчина лет сорока, с тёмно-русыми волосами, острыми чертами лица и апатичным взглядом. – Здравствуйте, я к Дмитрию Сергеевичу, – ответила девушка, почему-то замерев, словно кролик перед удавом, хотя опасности от незнакомца не исходило. – Фамилия у Дмитрия Сергеевича есть? – Подождите, я забыла. – Ну и дела! – усмехнулся мужчина. – Надеюсь, Вы хотя бы своё полное имя помните? – Ильин, – в один момент осенило барышню. На самом деле она никогда не забывала фамилию друга. Просто переволновалась. – Ильин Дмитрий Сергеевич! А я Изабелла Владиславовна. – Что же Вам от нашего штабс-ротмистра понадобилось? – От кого? – переспросила девушка. Да уж, сегодня явно не её день! Теперь этот мужчина посчитает её умственно-неполноценной. А она просто ничего не смыслила в чинах! – Какое-то страшное слово. Я хотела узнать, как у него дела. Но я, наверное, попозже приду… – Почему попозже? Пойдёмте, я Вас провожу, – голос жандарма стал мягче. Он подумал, что Изабелла – либо родственница его сослуживца, либо одна из прошлых благодарных посетительниц. Вряд ли Ильина могло связывать с ней что-то ещё, ибо такому мужчине, как он, нужна женщина, которая выглядит как женщина, а не как маленькая пигалица в детском платьице. – Мрачновато здесь, – заметила Белочка, засеменив за незнакомцем. – Что есть, то есть… О, Измайлов! – воодушевился её провожатый, наткнувшись на розовощёкого, русоволосого молодого человека в униформе. – Будь добр, отведи девушку к Ильину. – Да, я очень хочу увидеть Дмитрия Сергеевича, – подтвердила Белла. – А я бы его сто лет не видел, – буркнул Измайлов, когда более взрослый и опытный служитель закона отошёл подальше. – Вот скажите, какая разница, на какую полку складывать тетради: на верхнюю или на нижнюю?! Только и делает, что всеми помыкает! А я, между прочим, младший унтер-офицер, а не хрен собачий! – Вы преувеличиваете. Мой друг очень добрый. – У Вас знакомое лицо. Мы раньше не встречались? – Не знаю. В последнее время я редко куда-то выхожу, – сама Изабелла сразу узнала этого молодого человека – он был одним из тех, кто задержал Модеста после того, как тот сбил на лошади свою будущую невесту. Но решила смолчать. – А вот и наш преподобный Дмитрий Сергеевич, – хмыкнул парень, заметив приближающуюся к ним фигуру высокого мужчины. – Чтоб ему провалиться! – Ты ещё здесь? – вопросил Ильин, подойдя ближе. – Я тебя куда послал двадцать минут назад? – Кажется, к чёртовой бабушке. – Нет, это было час назад. А двадцать минут назад ты должен был пойти в архив. Изабелла? – взгляд голубых глаз Дмитрия наконец-то остановился на визитёрше. – Что-то случилось? Мы договаривались встретиться попозже. – Ничего. Я просто не хотела оставаться дома. Белле стало очень стыдно. Пришла в главный государственный полицейский орган как на какую-то ярмарку! От нечего делать потревожила серьёзных людей; которые, между прочим, ночами не спят, думая о спокойствии таких дурочек, как она! – Но я рад тебя видеть. Пойдём, пока посидишь со мной. – Почему-то Дмитрию Сергеевичу всё можно, – проворчал Измайлов себе под нос. – Интересно, как эту девушку вообще сюда пропустили? Изабелла вновь поплелась вдоль длинного коридора и скоро очутилась в скромном (особенно для личности Дмитрия Сергеевича) кабинете. Здесь были тяжёлые шторы, новенькие часы с красивым циферблатом и маятником, массивный стол, на котором разместились кипы бумаг, и несколько живых цветов в горшочках. – Угощайся, – предложил Ильин и протянул ей две шоколадные конфеты. – Спасибо, не хочется. – А зря. От сладкого добреют. – А сейчас я, по-твоему, собака злая? Жандарм засмеялся, показав белые ровные зубы. – Нет, конечно. Садись за стол. – А у тебя не будет проблем из-за того, что я здесь? – на всякий случай осведомилась Белочка. – Не будет. Посмотри, какому месту я отдал свои лучшие годы. Оцени, так сказать, масштаб трагедии, – Дмитрий посмотрел на неё с весёлыми огоньками в глазах. – Как ты себя чувствуешь? – Нормально. Я решила, что буду побольше ходить, чтобы совсем не одичать и не прирасти к кровати, – Белла уселась за стол, но шубу не сняла. – Кстати, ты не забыл о рыбалке? – Да ты что! Как я мог? Ты сегодня что-нибудь ела? Я могу сходить в столовую… – Не нужно. Я хочу нагулять аппетит перед нашей вечерней трапезой. – Да, я ведь обещал что-нибудь приготовить из рыбы. За окном начинали проявляться сумерки. Снег искрился от последних лучиков солнца. Воздух был лёгок, словно мелодия арфы; каждый звук в нём был слышен далеко-далеко. Белла опустила голову на стол, и пряди её волос почти коснулись пола. Это выглядело настолько изумительно, что даже такой сдержанный и далёкий от красоты человек, как Дмитрий, невольно залюбовался. – Может, тебя чем-нибудь укрыть? Барышня не расслышала, что ещё он сказал. Её сознание мало-помалу начало погружаться в дрёму. Вдруг из коридора послышались торопливые шаги. Затем дверь отворилась. – Дмитрий Сергеевич! – с порога отрапортовал Измайлов. – Простите за вторжение, но это неслыханно! – Кто тебе разрешал входить ко мне без стука? И что ты орёшь как потерпевший? – У Вас в кабинете – шесть стульев. У Полякова, который здесь бывает чуть чаще, чем раз в год, – пять. А у меня… Сказать стыдно! Всего три. А я, между прочим, – ценный работник. И ко мне сегодня должен прийти важный визитёр. – С чем я тебя и поздравляю. Куда ты пошёл? Как слон в посудной лавке! Я не отдам тебе свои стулья, даже не надейся. Белочка с трудом подняла голову. Голоса хлынули на неё бурлящей волной. – Дмитрий Сергеевич! Неужели Вы не понимаете, что я обделён! До такой степени, что моему визитёру не на чем будет сидеть! – распалялся молодой человек. – Погоди-погоди. Ты только что сказал, что у тебя три стула. Твоему визитёру их не хватит? – Эти стулья – для других моих посетителей. – Когда они у тебя в последний раз были? Вот я дожился! Средь бела дня, на родном рабочем месте, на мои стулья покушаются! Белла, вникнув в суть конфликта, сдержанно рассмеялась. – Так и живём, – улыбнулся ей друг. *** В семь часов вечера Ева ввалилась в квартиру Георгия Полонского; того самого, которого пообещала «обходить за километр». Но, во-первых, она предварительно опустошила бутылку вина и была пьяна до зелёных чертей, а во-вторых, ей больше было некуда идти. Распроклятый Алексей именно сегодня уехал в соседний городок, чтобы покурить и пообщаться с приятелями-музыкантами. А через несколько дней вернётся в Москву, чтобы уже здесь делать то же самое! Девушке было очень дурно. Один знакомый недавно назвал её «тихой алкоголической свиньей». Наверное, он был прав. В последнее время она откровенно бредила, страдала от эмоциональной распущенности и морально разлагалась. Ева догадывалась, что показываться Георгию небезопасно, но ей вдруг стало всё равно. После последнего разговора с Беллой её жизнь замерла, как вставшая на ребро монетка, чтобы затем со звоном покатиться в пропасть. Что он с ней сделает? Изнасилует? Ну и что, одним разом больше, одним меньше. Побьёт или сразу убьёт? Да ради бога, все вздохнут с облегчением. В небольшой гостиной, как обычно, плыл табачный дым и слышался смех. Все гости (три мужчины и две дамочки) были захмелевшими и накуренными, поэтому на появление Евы отреагировали апатично. – Вот уж не ожидал, – протянул Полонский, и Ева поняла, что с ним всё совсем плохо. В левой руке мужчина держал скрученную папиросу, правой – по-видимому, отгонял невидимых насекомых. – Да заткнись уже! – всхлипнула лохматая блондинка в ситцевом платье. – Когда ты перестанешь пить в два горла? – Я одну бутылку взял, – нехотя ответил хозяин дома. – А потом ещё одну взял. – Ребята, я здесь побуду, хорошо? – спросила Нева, хотя это было ни к чему. – Давай заканчивать это! – вновь обратилась к Полонскому блондинка. – Опять засидишься до трёх часов ночи, а нам вставать рано. По умоляющим интонациям и трогательному взгляду Ева поняла, что эта девушка – новая подружка её бедового знакомого; может, даже сожительница. – Ты мне надоела, идиотка, – прошипел Полонский. – Либо выпей, расслабься, либо иди спать! – Какой «выпей»?! – сильнее разрыдалась дамочка. – Мне только хуже будет! Ты не понимаешь, что все наши беды от этого?! – У тебя с головой беды. Зачем ты цирк устраиваешь? – А ты не устраиваешь цирк? Мы завтра никуда не поедем, я правильно понимаю? Ева достала курительную трубку, но тут её внимание привлекла ещё одна девушка, которая повалилась на пол, схватившись за горло и прося воды. На остальных данный инцидент не произвёл впечатления. Сидящий слева блондин даже засмеялся. – Кошмарно, – заключила Нева. – Я в разных компаниях бывала, но в такой… А ещё говорят, что молодое поколение пропащее. Тут вон тридцатилетние – сорокалетние что творят! – Мы сейчас в карты играть будем! – прогнусавил третий молодой человек. – Как ты? – услужливо спросила Ева, подойдя к незнакомке. – Приступ какой-то? Сейчас воды принесу, потерпи. – Я выкурил не два и не три косяка! – заявил Георгий. Его лицо в этот момент выражало такую вселенскую безмятежность, что Ева почувствовала укол зависти. – А четыре! – А по тебе видно! – почти завизжала его пассия. – Весь пропитый и прокуренный! – Не обдолбанный Георгий Полонский – это что-то на уровне не деятельного Цезаря и не развратной Мессалины, – засмеялся блондин. – Я домой поеду! Мне это всё не нужно! Ева протянула незнакомой страдалице стакан воды. Она отметила, что девушка очень привлекательна: чистая кожа, правильные черты лица, мягкие волосы. Только её одежда оставляла желать лучшего – всё равно, что нарядить высокую пушистую ель в картонные игрушки, оставшиеся с позапрошлого рождества. – Что тут было два часа назад, ты не представляешь, – выдохнула бедняжка, осушив стакан. – Они бумагу на кровати жгли. – Под чем они? – спросила Нева. – Я точно не знаю… Думаю, Егор что-то подмешал в водку. – Егор? А, ну да. Совсем в сволочь превратился. – Кто бы, твою мать, говорил! – вдруг встал на дыбы брюнет, до этого сохранявший нейтралитет. – Ева, я о тебе наслышан. Ты траву куришь! – Откуда ты это услышал, паршивец? – Ева почувствовала, как её снова начинает трясти. Собрав остатки сил, она отвесила парню пощечину. Потом ещё одну. Но он не сопротивлялся и будто был согласен на новый удар. – Объясни, зачем ты меня здесь держишь? – продолжала плакать блондиночка, тряся Полонского за руку. – Я с тобой нормально разговариваю. А ты так себя ведёшь! Тебе что важнее: я, или это всё? Ты понимаешь, что я – единственная, кому ты небезразличен?! – Иди проспись, – вяло отреагировал Георгий и смахнул со стола стакан, который едва не угодил его пассии в висок. – Я ради тебя трезвым должен быть, или что? – Почему ты с ней так разговариваешь? – вступилась Ева. – А не надо было ко мне лезть! Я тут сидел с парнями, рассказывал им про бастурму из конины… – Нас алкоголь испортил до такой степени, что мы ссоримся на ровном месте! – не унималась девушка. – Я домой пойду, вернее, поеду! Ты такая мразь, честное слово… У тебя мозгов, будто… Я не знаю! Посмотрел бы ты сейчас на себя со стороны. Не дай бог ты меня тронешь! – ополчилась блондинка, увидев, что Георгий пытается подняться с кресла. – Осади, слышишь? – не осталась в стороне Ева . – Нельзя девушек бить. – Ну, тебя бы я никогда не тронул, – Полонский расправил плечи, вернув себе королевскую осанку, и нацепил на лицо рассеянную улыбку. Нева успела подумать, что если бы не его злоупотребление алкоголем и наркотиками, он был бы очень привлекательным мужчиной. – Уже тронул, – изрекла она резко и холодно – словно наотмашь ударила хлыстом. – Где мой кот? – блондинка принялась ходить по комнате, словно загипнотизированная. Что неудивительно, ведь ещё двадцать минут назад она позволила себе настроение одуванчика – дунула и всё прошло. – Я без Тишки никуда не уеду! Ева вновь переключила внимание на лежащую на полу девушку. Рыжеватые прядки её волос спадали на шею, на которой красовался шрам в виде креста. Красота незнакомки разнилась с чистым, грациозным очарованием Беллы. В ней был какой-то эротизм, который усиливали густо подведённые глаза и ярко накрашенные губы. – А что у тебя с шеей? – спросила певица. – В юношестве неудачно развлеклась в компании. Пометили на память. – Страшно. Как такое может в голову прийти? В шею целовать нужно… Тем временем ссора Георгия и блондинки всё не утихала. – Оставь меня в покое, – в который раз отмахнулся от подружки Полонский. – Мегера! – Да я люблю тебя! Ты сам меня сюда притащил! «Ой, Света, поехали ко мне»! А что в итоге? Кота мне верни, я сказала! – Да он нахер не нужен, кот твой! В один момент Ева словно очнулась от длительного сна. Боже, она флиртовала с какой-то беспутной девкой и пыталась миролюбиво урезонить Полонского. Как она докатилась до такого? – Ты знал, в каком я состоянии я была последние несколько дней! – донеслось от неугомонной блондинки. – Мне ничего не хотелось делать! Вот как я завтра, по-твоему, поеду в гости?! Я из-за тебя даже сумочку новую не успела купить! Данная фраза стала катализатором нервного срыва Евы. Она вдруг сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Её лицо исказилось, из глаз хлынули слёзы. – Какие вы свиньи! – изрекла молодая женщина, поднявшись на ноги и схватившись за край стола, на котором разместились пустые бутылки и стаканы. – Вам всем прёт третий-четвёртый десяток, а вы ничего из себя не представляете! Пустые наркоманы, алкоголики, тунеядцы! Думаете, у вас проблемы? Ой, сумочку не купила! Ой, выпил не две, а три бутылки! Суки тупые! Присутствующие удивлённо переглянулись и засмеялись. Подобные нравоучительные спичи давно были для них чем-то привычным. – Мне, твою мать, жить негде! Я чуть навсегда не потеряла любимого человека! – Ева расплакалась как ребёнок. Чёртова крохотная и совершенно невероятная Белочка! Она почти убивала её своим поведением, словами и балансированием на грани двух миров! – Думаете, вам плохо?! Да мне в тысячу раз хуже, а всем плевать! Ева пошла к выходу. Главное – не поскользнуться и не уснуть в снегу. – Нет, так себя вести нельзя, – пробормотала она, выйдя на свежий воздух. – Дмитрий Сергеевич за моей Белочкой ухлёстывает, идиот. Лучше бы эту шайку-лейку прикрыл… – Ева! Подожди, красавица! Певица обернулась и не поверила своим глазам. Георгий? Какого хрена? Ещё пять минут назад он не мог подняться с кресла. Притворялся? Или вдруг превзошёл самого себя? – Какого чёрта тебе надо? – буркнула Ева, на всякий случай сделав пару шагов назад. – Что с тобой происходит? Ты сама не своя. – Со мной?! На себя посмотри! – Знаешь, ты мне небезразлична, и… – Тебе мало того, что произошло в кабаке? Лучше отойди по-хорошему. Нож ещё со мной. – Я ведь попросил прощения. Хочешь, я схожу к твоей девочке… – Об этом даже не думай. Иди к своей блондиночке. – Ты ревнуешь, что ли? – Чего? Ревную? Да меня тошнит от тебя, ты пьяная мразь! – Если бы я был таким пьяным, как ты говоришь, – в голосе мужчины прозвучали металлические нотки, – я бы уже прогнул тебя под себя. Заломив тебе руки и заткнув рот. – Ты соображаешь, что несёшь? Ты мне сейчас угрожаешь изнасилованием! – Нет. Ведь ты меня не боишься. – Это неважно. Достаточно моего несогласия. Нева развернулась, намереваясь продолжить свой путь, но Полонский вдруг сгрёб её в охапку, сковал пальцы в замок на её талии и жарко выдохнул в карамельные волосы. Если бы это сделал кто-то другой, Ева бы подумала, что это страстно и мило. Но не в данном случае. – Отпусти! – прохрипела девушка, ударив кулаками по его плечам. – Иначе я закричу! – Кричи сколько угодно, – хмыкнул Георгий. – Ты ведь сама ко мне пришла. – Не трогай меня! Я беременна, идиот! – Ева сама не поняла, как додумалась до этого вранья. Впрочем, в критические моменты мозг способен и не на такие фокусы. Полонский отстранился и уставился на неё глазами размером с блюдца: – Прости. Тебе не больно? – Хватит, я пойду. Неве частенько доводилось обманывать своих недоброжелателей, но почему-то именно от этой лжи её щёки покраснели, а руки заходили ходуном. – Погоди… Это мой ребёнок? – сошлись шестерёнки в голове у Полонского. – Нет,– открестилась Ева, но чужие сильные пальцы снова сомкнулись на её запястье. – Но ведь до меня ты несколько лет жила с девушкой… – И что? Ты всё равно не имеешь к этому никакого отношения! Пожалуйста, ничего не говори ребятам, и вообще… Я соврала, понял? – Ну да, конечно, – недоверчиво хмыкнул Георгий. – Я сказала это, чтобы ты меня оставил, – не дожидаясь ответа, Ева обогнула мужчину и поплелась по обочине дороги. *** – А ты знала, что первым о зимней рыбалке упомянул ещё Аристотель в своей «Метеорологике?» Он написал: «Жители Понта ловят рыбу, проделывая отверстия во льду», – Дмитрий устремил взгляд на небо, отбрасывающее на сугробы и лёд синевато-лиловые тени. Солнце багровело и опускалось за горизонт. – Честно? Не знала, – ответила Белла. – Я не читала сочинения Аристотеля. Но слышала от папы, что он был умнейшим человеком, воспитателем Александра Македонского. И создал аппарат, который до сих пор пронизывает философский лексикон и стиль научного мышления. – Твой отец, кажется, читал и знал всё на свете, – улыбнулся жандарм. – Он был самым всесторонне развитым человеком, которого я когда-либо встречала. Но при этом, всегда оставался очень скромным. Дедушка недавно назвал его «тихим океаном смысла». Жаль, что случилось это уже после его смерти. – Помню, Владислав Константинович даже мне что-то рассказывал о Древнем Риме и Греции. – Да, его очень интересовала история. Как и Модеста в детстве, – Белочка плотнее укуталась в шубу. Мороз крепчал, поблизости совсем не осталось людей. – А как ты думаешь, все ли дошедшие до нас факты о временах античности – правдивы? – Скорее всего, – пожал плечами Дмитрий, запустив руку в банку с распаренным зерном для наживки. – А тебя что-то смущает? – Неужели там всё было настолько плохо? Повсюду кровопролития, интриги, Содом и Гоморра… – А разве сейчас что-то в корне поменялось? – Ну, сам посуди. Например, император Калигула, он же Гай Юлий Цезарь Август Германик… Который римский император, а не полководец. Я в детстве их путала. Он прожил всего двадцать восемь лет, но был женат четыре раза и имел множество любовниц и любовников. – Для тех времён двадцать восемь лет – не так уж мало, – Дмитрия всё больше умилял и этот разговор, и сидящая рядом с ним мышка. Такая умная и начитанная, но по-детски наивная! – К тому же, ни одна из жён надолго рядом с ним не задержалась. Если мне не изменяет память, на второй, Ливии, он женился просто чтобы насолить другому мужчине. И развёлся с ней уже на следующий день. Брак с третьей женой продлился полтора года, после чего Калигула обвинил её в бесплодии. А вскоре бедную девушку сослали и принудили к самоубийству. – Не думала, что ты обо всём этом знаешь, – удивлённо присвистнула Белочка. – Мои знания очень поверхностны, – польщёно зарделся Ильин. – В корпусе жандармов есть библиотека и раньше я частенько туда заглядывал. – Зато к четвёртой жене Калигула испытывал сильные чувства, хотя и заставлял её раздеваться перед своими друзьями. В этом браке родилась единственная дочь императора, которую, правда, убили во время переворота. – Ну вот, о таких подробностях я уже не осведомлён, – Дмитрий Сергеевич попытался сделать вид, что расстроился. – А ещё у Калигулы были романы почти со всеми сёстрами. И вот этот факт для меня очень… непонятен. – Это было везде и всюду. Поэтому так часто рождались болезные дети. – Особенно он был привязан к Юлии Друзилле, в честь которой потом назвал свою дочь. Открыто жил с ней, как с женой, хоть и выдал её замуж за своего любовника, Марка Лепида. Кошмар! – подытожила девушка, вздёрнув голову. Начала за здравие, закончила за упокой. Ещё не хватало, чтобы Дмитрий Сергеевич подумал, что она какая-то нечестивица! После таких-то разговоров! – Они часто устраивали пиры, которые заканчивались оргиями. Думаешь, это тоже правда? – Думаю, правда. Знаешь, необязательно лезть в такие дебри. Шестнадцатый век был не лучше. Один Иван Грозный чего стоил. Да и мы с тобой в непростое время живём. – Так страшно, – Белочка зябко поёжилась. – Я в детстве тоже боялась внезапного государственного переворота. Или что родители насильно выдадут меня замуж. Сейчас вспоминаю, какими добрыми они у меня были, и даже стыдно становится. – А ты вообще не собираешь связывать себя узами брака? – как снег на голову спросил жандарм. – Нет. А зачем? Тем более, моё время уже ушло. Женятся на более юных. «А ещё у меня есть Ева, – мысленно продолжила она. – Которая как тараканы: всегда возвращается». – Глупости. Женятся на любых. – У тебя клюёт! – спохватилась Изабелла. – Поплавок дёргается! Кстати, почему ты используешь зерно? Потому что червей сейчас нет? – Не только. На зерно клюёт лучше. Любимая наживка наших дедов… Проклятье! – выругался мужчина, когда удочка выпала у него из рук. Должно быть, он имел дело с крупной рыбой. Белочка сжала губы, но в итоге всё равно заразительно расхохоталась. – Возвратить удочку не получится, – раздосадовано произнёс Дмитрий. – Вода слишком холодная. – Вести беседы о Калигуле у тебя получается лучше, чем приобщаться к рыболовному промыслу, – не успокаивалась Белла. – Да ну этого Калигулу к чёртовой бабушке! Вместе с его сёстрами! Это всё из-за них! Девушка снова рассмеялась, но вдруг упала с ящика для снаряжения. – Ты не ушиблась? – моментально отреагировал Ильин, протянув ей мокрую от снега ладонь. – Бедняжка… Пойдём отсюда. Пора отогреваться. Белочка поднялась со льда. Вокруг было тёмно. Наверное, она никогда не привыкнет к этим внезапным и очень ранним зимним потёмкам – будто на клетку с канарейкой в один момент накинули платок! – Значит, я зря нагуливала аппетит? – с притворным возмущением спросила красавица, а потом зачерпнула в ладони побольше снега, слепила его в комок и бросила в друга. Тот не остался в долгу и вскоре Беллу тоже запорошило снегом, который был холодным, но мягким и даже приятным. Оба замёрзли и промокли, прежде чем окончательно выбрались на берег. Дмитрий едва не поскользнулся и снова оказался бы на льду, если бы Белочка не подхватила его за воротник пальто. – Не расстраивайся, – заверил мужчина, когда ему удалось твёрдо встать на ноги. – Мы поужинаем чем-нибудь другим. – Хотелось бы верить. *** – Как это вы ничего не поймали? Вас не было два часа! – то ли насмешливо, то ли осуждающе протянул Константин Борисович. – Так получилось. Удочка упала в прорубь, – ответила внучка. Её щёки порозовели, волосы рассыпались по плечам, и с собой она принесла неповторимый аромат последних морозов. – Стесняюсь спросить, чем таким вы занимались, что даже удочку упустили? – Рыба была очень большой, – вздёрнул брови Дмитрий Сергеевич. Он ненавидел похабные намёки, но от Константина Борисовича они звучали беззлобно. – Вот и не справились. Ничего страшного, это не единственная моя удочка. – А почему вы с ног до головы в снегу? – Ну, дедушка! – не выдержала Белочка, после чего обратилась к другу: – Я завтра хочу сходить на кладбище, проверить могилы родителей. Ты со мной? – Пока не могу сказать. Не сочти за наглость, но где у вас продукты? Я хочу приготовить ленивые сырные лепёшки. Мне потребуются яйца, мука, сыр, лук и сметана. – И всё? – озадачилась девушка. – Это ещё что! Я могу приготовить медовый торт за пятнадцать минут. Набор продуктов тот же, только к нему добавляются мёд и сода. – На кухне. Только там не очень чисто. – Не беспокойтесь. Я обо всём позаботился, послезавтра в усадьбе наведут порядок, – самодовольно заявил Константин. – Да кто бы сомневался, – буркнула Белла. – Спасибо. Хотя я бы и сама убралась. Она вспомнила, что не писала писем отцу уже пару дней. И, наверное, поэтому, несмотря на благодушное настроение, чувствовала себя не в своей тарелке. – Дмитрий Сергеевич, голубчик, Вы уж за ней приглядите, – продолжил Константин Борисович, умоляюще посмотрев на жандарма. – Девочка очень ранимая, чувствительная… – Я и сам знаю, – ответил Дмитрий. Так легко, словно речь впрямь шла о простой девушке, а не «складе проблем и неврозов», коим Изабелла себя вообразила. – Да ну вас, – прошептала барышня и двинулась к лестнице, но остановилась, вспомнив, что забыла узнать нечто важное: – Дедушка, как девочки? Как Модест? Во сколько вы уезжаете? – Девочки легли спать, – для Константина Анюта была дочкой одной из подруг Беллы. – Калерия кашляла, но я напоил её тёплым молоком. Модест сидит в своей комнате, как сыч. Что он там делает, я не знаю и знать не хочу. Думает, что так легко отделался! Ничего, дорога дальняя, у нас будет время поговорить. Ямщик приедет в семь утра. – Может, я тоже вас провожу? – спросил Дмитрий. – Правда, я могу не успеть подойти так рано. – Можешь лечь на диване в гостиной, – предложила Белочка, догадавшись, к чему он клонит. – Только не проспи. *** «Сегодня я снова видела тебя во сне. Мы были на городской ярмарке, и я уговаривала тебя купить мне бегемота. Ты не купил, потому что эта хреновина (прости) была огромной; ещё и живой, кажется. Я расплакалась, но быстро успокоилась. Очень люблю сны с твоим участием. Просыпаешься утром – и на душе немного легче и светлее. Словно из родника напилась. Наверное, ты осуждаешь меня за попытку уйти из жизни. Я знаю, что смалодушничала. Нельзя так безоговорочно сдавать все позиции. Но мне тогда было очень плохо. Да мне и сейчас плохо. Я ничего не делаю и не могу делать. Очень скучаю по Еве. Одновременно ненавижу и люблю её. Вчера Дмитрию Сергеевичу (мне ещё непривычно называть его просто по имени) удалось меня немного растормошить. А сегодня мы с ним пойдём на кладбище, к тебе и маме…» – Что ты там копаешься?! – послышался крик с первого этажа. Белочка нехотя закрыла тетрадь. Ей нужно было проводить дедушку и брата. С последним, видимо, придётся расстаться на недоброй ноте. Хотя Белле что-то подсказывало, что он очень скоро вернётся. Переодевшись, девушка вышла из комнаты и быстро сбежала по лестнице. Модест стоял у дверей, удерживая в руках сумку с одеждой. Лицо у него было мрачнее тучи. – Дедушка, – обратился он к Константину Борисовичу. – Я Вере подарок не успел купить! – А кто тебе виноват? – мгновенно отреагировал тот. – Как обычно, самое важное не сделал! Ничего, купишь в Петербурге. – У меня денег мало. – По поводу денег у нас будет отдельный разговор. – Доброе утро, – поздоровалась Изабелла. – Уже собрались? Может, чаю выпьем? – Мы уже пили, – улыбнулся дедушка, но в его глазах появилась тревога. – Внучка, у меня за тебя душа болит! Пообещай, что не будешь делать глупостей. – У неё вся жизнь из них состоит, – не упустил возможности съязвить Модест. – Помолчи, предупредил же! Белочка, ты, главное, нормально ешь и спи. И одевайся по погоде. – Что Вы переживаете, у неё такой заботливый друг, – Модест нацепил на лицо улыбку. – Нам до него расти и расти! В коридор вышел Дмитрий Сергеевич. Он выглядел очень бодрым, так как успел сделать зарядку. – Все в сборе, – улыбнулся Константин. – Почти, – ответила Белла. – Я не стала будить Калерию. Она и так в последнее время мало спит. Компания вышла на улицу. В белоснежном безмолвии было различимо лишь дуновение ветерка; он пробежал по сонным, грустным лицам и немного поиграл с волосами Белочки. Модест думал о том, что не попрощался с Евой. После пережитых вместе с ней приключений это казалось ему преступлением. Он бы написал ей письмо из Петербурга, но на какой адрес? – Ты меня даже не обнимешь? – спросил он сестру. – Нам ли с тобой ссориться? – ответила та, ещё стараясь придерживаться образа дамы не в духе. – Всё, что тебе стоит запомнить, – у нас с Евой ничего не было. И быть не могло. Тебе ни к чему замыкаться в себе и отстраняться. – Напиши мне обязательно, – попросила Белочка, и брат заметил жемчужины слёз в её глазах. – Прости, что всё вышло не по-человечески. В следующий раз я приеду в хорошем настроении и с подарками. – Веру береги, – посоветовала Изабелла. Модест внутренне напрягся, но виду не подал. Лишь протянул сестре ладонь, которую та трепетно сжала на прощание. *** – Разве тебе не пора на службу? – Я… – Дмитрий Сергеевич бегло посмотрел на часы. – Я попозже пойду. Белла догадывалась, что он до сих пор находился здесь, потому что она снова почувствовала себя неважно. После отъезда «дорогих гостей» на неё накатил приступ такой неподдельной тоски, что сердце уже полчаса ныло и трепыхалось. А ведь ещё вчера она не могла дождаться момента, когда они наконец-то оставят её в покое. Как непредсказуема жизнь, когда у тебя целый багаж душевных расстройств! – А проблем у тебя из-за этого не будет? – Нет, не беспокойся. – Наверное, жалеешь, что откликнулся на моё письмо о помощи? – мрачно усмехнулась девушка. – Теперь приходится возиться со мной, как с надоедливым ребёнком. – Не болтай глупости, – резко, даже строго, одёрнул её друг. – Я рад, что мы с тобой сблизились. – Кстати, вчерашние сырные лепёшки были очень вкусными, – напомнила она. – Я даже не помню, когда для меня в последний раз что-то готовили. – Сегодня ты будешь готовить со мной. Возражения не принимаются. – Правда? Я не против. Когда папа был жив, мы с ним часто готовили вместе; то пироги, то супы. А иногда разводили костёр на заднем дворе и пекли картошку. – Так-так, – заметив, что в глазах у Белочки снова собираются слёзы, Дмитрий приблизился и приобнял её за плечи. – Не разводи сырость. Пойдём на кухню. У нас будет прекрасный завтрак. Салат ёжик и пончики. – Почему ёжик? – Понятия не имею. Не я придумал это название. Кстати, я заметил у вас в гостиной гипсовый бюст Нефертити, – продолжил жандарм, когда они оказались на кухне. – Да, это папе актёры подарили; после блестяще сыгранной им роли Гамлета. Правда, я так и не поняла, почему именно Нефертити. – Поразительно! В тот самый день, когда за кулисами родилась твоя младшая сестрёнка? – Да. Очень трогательная история. Я, кстати, начала писать книгу о трагической, но совершенно невероятнейшей любви родителей. Но уже вторую неделю к ней не притрагиваюсь. – Ну, это никуда не годится, – Дмитрий сделал вид, что насупился. – Нужно собраться с мыслями и продолжить работу. Не хочешь добавить в свою книгу разные воспоминания друзей и родственников? Я бы этому посодействовал. – Я думала об этом, – кивнула Белла, усевшись за стол, на котором обычно раскатывали тесто. – Знаешь, Тимофей однажды сказал, что любые изображения и бюсты Нефертити приносят несчастья. – Я думаю, это сплетни, – ответил мужчина, достав из шкафчика соль, сахар и муку. – С пончиками я сам разберусь. Не хочу, чтобы ты испачкалась. – Мне бы тоже хотелось так думать, – голос Беллы стал очень тихим и загадочным. – Но очень много совпадений. И дурных знаков, которые нет-нет, да дают о себе знать. – Например? – без особого энтузиазма уточнил жандарм. – Семейная жизнь моих родителей началась с проклятий отца мамы. Он не одобрил выбор своей дочери, ибо хотел выдать её замуж за абсолютно другого человека. В усадьбе, в стенах которой умерло несколько людей: и дедушка моего папы, и бабушка, и мать… – В каждом доме умирали люди, – Дмитрий Сергеевич поставил на плиту кастрюлю с молоком. – Нужно немного разогреть. – А ещё папа частенько говорил о нехорошей ауре картин, доставшихся ему от прадеда. Сейчас они уже не висят на видных местах, а пылятся в кладовке. А мама говорила, что ей страшно оставаться дома одной после захода солнца; что весь уют, дескать, держится только на папе, на его шутках и смехе… – Твоя мама была замечательным, но довольно мнительным человеком, – Дмитрий, не прерывая разговора, добавил в молоко сахар и соль. – Она преувеличивала, в усадьбе нет ничего страшного. – Я не могу сказать, что чего-то боюсь, – Белла скользнула взглядом по высокому потолку, многочисленным шкафчикам и фикусам в горшочках. – Но с тобой мне здесь намного уютнее, чем без тебя, – фраза прозвучала неоднозначно, и она поспешно пояснила: – Ну, в смысле, лучше с кем-то ещё, чем одной. Знакомые частенько говорили, что над нашей семьёй висит злой рок. После столь раннего ухода родителей я уже ничему не удивляюсь. У меня тоже жизнь никак не складывается… – Ещё как складывается, – возразил Дмитрий Сергеевич. Даже при своей безграничной симпатии к Белочке он мало-помалу понимал, почему у неё не было друзей. На неё глядеть – мука и только! Бледная, заплаканная, глаза как у помешанной. А если послушать её речи – вообще хоть святых выноси! – Да где же она складывается? Я ещё в юношестве часто задавалась вопросом, зачем я живу. – Живёшь, чтобы кушать вкусности. – Да я серьёзно! – возмутившись до глубины души, Белочка едва не кинула в друга сахарницу. – Я тоже. Знаешь, когда я начал предпочитать встречам с друзьями прогулки в одиночестве, я решил, что это ещё не старость. И когда у меня дома появился медицинский справочник, я по-прежнему продолжал думать, что это не старость. Но сегодня я замешиваю тесто для пончиков. А потом, глядишь, и компот сварю. Всё. Мне пора готовить белые тапочки. Изабелла не сдержалась и рассмеялась. – А что до Нефертити, – продолжил жандарм, насладившись её реакцией, – при жизни эта царица не отличалась тиранией. Да, она была супругой самовлюблённого, склонного к мистике фараона, но вряд ли это сыграло большую роль. Дело не в самих изображениях, а в их энергетике. У сделавших подарок твоему отцу актёров явно были добрые намерения. Так что, с бюстом всё в порядке. – Говорят, она была бесподобно красива, – Изабелла мечтательно закатила глаза. – Даже её имя переводится как «красавица пришла». – Этого никто точно не может знать. А придумать можно что угодно. – Мне очень нравится, что ты часто вспоминаешь моего отца… И можешь побеседовать со мной обо всём на свете. Доктора говорили, что околонаучные рассуждения, чтение, писательство и даже художество вредны для моего нервного состояния. Дескать, мне лучше больше заниматься физическим трудом: например, садоводством. И это предотвратит срывы. – Доктора часто ошибаются. Ты – не городская сумасшедшая, которую нужно изолировать от всех и вся. Ты – очень умная, интересная и добрая девушка. Просто со своими особенностями. Тебе не стоит тратить свои силы на физический труд. Это только усугубит твоё состояние. А творчество, напротив, поможет тебе собраться с мыслями. В этот момент послышался скрип открывающихся входных дверей. Белочка вздрогнула. Не усадьба, а проходной двор! При отце такого не было! Тимофей всегда докладывал ему, кто и зачем пожаловал. – Ты кого-то ждёшь? – осведомился Дмитрий, убрав с плиты кастрюлю с молоком. – Нет, никого, – Белла успела подумать о Еве, и её догадки подтвердились в ту же минуту. Певица застыла в дверном проёме. Её улыбка была тёмной, крепкой, чуть развязной – как вино шестилетней выдержки. Было очевидно, что она задумала что-то нехорошее. – Картина маслом, – насмешливо протянула Ева, скользнув взглядом по беседующим. – Белла, ты и на этот раз станешь всё отрицать? – Ты пьяна? – спросила Белочка и почувствовала острый укол сострадания. Она любила Еву. Даже спустя столько лет. Даже после всего произошедшего. Но что эта дурная с собой делала?! Ведь она так умрёт от передозировки или от сердечной недостаточности под чужим забором! – Ну что, рассказывайте, – по щекам Невы потекли слёзы, но на этот раз она решила их не утирать, – как здесь без меня хорошо было! – Да, ты пьяна, – догадалась Белла. – Это моё дело! – Твоё, согласна. Но у меня нет желания с тобой разговаривать, когда ты в таком состоянии. – Завтракать собираетесь, – Ева пошла дальше и больно ударилась плечом об одну из кухонных полок. – Мука, дрожжи… Пирожки, что ли, затеяли? – она обратила испытующий взор на Дмитрия Сергеевича. – А Вы вообще знаете о проблемах моей девочки? Ей нельзя есть жирное! И молоко она не любит. А ещё здесь прохладно, а она сидит в одном платьице! Вы её, что ли, потом лечить будете?! Да такие, как Вы, не знают слов, кроме: «сослать», «посадить», «арестовать» и «закон»! – Что за огульные обвинения? – брови жандарма изогнулись дугой. – Какие-какие? – переспросила Нева, затем снова посмотрела на Беллу: – Объясни, что ты в нём нашла? Что в нём такого, чего нет во мне? – Что ты городишь? – Изабелла спрятала лицо в ладонях. – Между нами ничего не было, мы просто беседовали! – Я, по-твоему, идиотка?! – Не суди по себе. Только ты способна лечь под первого встречного! А потом меня целовать, – Белла с ужасом осознала, что её тоже понесло. Но, в конце концов, какая разница? Дмитрий Сергеевич, наверное, и так всё понял. – Ты просто маленькая потаскуха! – процедила Ева. Кровь бросилась в лицо, дыхание перехватило. Она впервые оскорбила девушку, без которой не смыслила себя. – Так, – не выдержал Ильин. – Если я ещё раз услышу в адрес Изабеллы что-то подобное, Вы поедете в Сибирь. – Ненавижу весь мужской род! – в этот момент Неве впрямь казалось, что все её беды – исключительно из-за мужчин: из-за Георгия, Модеста, Дмитрия… – Да чтоб вы все сдохли! Изверги! Подлецы! Паршивцы! – Мужчины тут ни при чём, – тихо, но строго перебила её возлюбленная. – Просто ты не умеешь нормально себя вести. Посмотри, в кого ты превратилась! – Отдай мне дочь, – последовала животрепещущая просьба. – Нет! – почти крикнула Белла. – Я не подпущу к тебе Анюту, пока ты не приведёшь себя в порядок. Куда ты собралась её вести? В новый пьяный притон? Тебе не кажется, что для своего возраста бедная девочка и так видела слишком много? – Как не подпустишь? Да ты не имеешь права! Я её мать! – Еву переполнила злость. Эта пигалица забрала у неё всё: сердце, разум, душу, гордость. А теперь ещё добралась до Ани! До её единственного родного человека! – У тебя теперь такой завидный жених под боком, плодите себе крикунов сколько угодно! А моего ребёнка не трогай! – Не кричите на весь дом, – снова вмешался Дмитрий Сергеевич. – Я повторюсь: выспишься, приведёшь себя в порядок и вернёшься за Аней. С ней всё будет хорошо, – продолжала стоять на своём Белла. – Изабелла права. Куда Вам сейчас ребёнок? – уже более миролюбиво спросил жандарм. – Вы не в себе, может, выпьете горячего чаю? – Это ты со мной сделала, – как неживая, прошептала Ева, не отводя взгляда от избранницы. – Я тебя на свою погибель встретила! – Нет. Я не губила тебя. Ты сильнее меня, Ева. Сильнее многих. Просто возьми себя в руки. Очнись и начни жить, – как можно увереннее сказала Белочка. – Дай, я хотя бы насмотрюсь на тебя. Изабелле было бы в сотню раз легче прогнать избранницу, если бы она видела в ней только опустившуюся алкоголичку. Но нет. Молодая аристократка каждой клеточкой тела ощущала всю глубину своих и чужих чувств. И знала, что никто никогда не полюбит её так, как Ева. – Я умираю. В церкви колокола звонят… Кого-то убьёт, – прошептала Нева. – Меня убьёт! – Прекратите, Вы пугаете Изабеллу! – отрезал жандарм. – Будь ты проклят, изувер, – Ева в последний раз вклинилась в него презрительным взором. – Тебе всё вернётся. – Да я, собственно, ничего плохо не сделал, – равнодушно усмехнулся мужчина, но его последние слова заглушил хлопок дверями. На несколько минут на кухне воцарилась тягостная тишина, прерываемая гулкими ударами маятника часов. Затем Белла уронила голову на стол и разрыдалась в пятый раз за утро. – Да что такое! – в сердцах отплюнулся Дмитрий Сергеевич. – Я с таким трудом тебя успокоил! – Дура… Идиотка… – всхлипывала дворянка, сжимая в побелевших пальцах подол платья. – И я такая же… – Брось на себя наговаривать! Очевидно, что дамочка не в себе. Зачем её слушать? Но Белла знала, что если с этой «неадекватной дамочкой» что-нибудь случится, она себя не простит. Воспоминания сковывали её по рукам и ногам, тянули в прошлое и заставляли им жить. А будущее, напротив, страшило; как скользкая огромная рептилия, прячущаяся среди камней и ждущая удобного момента, чтобы напасть. – Я так любила её… Так любила… – барышня посмотрела на друга и, заметив укор в его взгляде, резко озлобилась: – Ты имеешь что-то против? – Я что-то подозревал ещё на похоронах Владислава Константиновича. Прости, что напомнил. Никаких проблем, просто я – человек старомодный, и всё противоестественное вызывает у меня непонимание. – Здорово, – протянула девушка, и её губы подёрнулись инквизиторской ухмылкой. – Старомодный, говоришь? А что ты скажешь о Сапфо – древнегреческой поэтессе, все произведения которой – о любви к женщинам? – Ничего, – пожал плечами Дмитрий. – Я слышал о ней. И тебя я приму абсолютно любой. – Наверное, именно ею я была в одной из прошлых жизней. Да, примешь! Да ты только и мечтаешь о том, как затащить меня в постель, – Белочка нутром почувствовала, что находится в двух шагах от новой истерики. – Как ты могла обо мне такое подумать? – А не получится! Понял?! Иди отсюда к чёртовой матери! – Знаешь, я бы пошёл, – на лице мужчины не дрогнул ни один мускул, – но посмотри правде в глаза: так получилось, что у тебя не осталось никого, кроме меня. И бросить я тебя не смогу; тем более, в таком состоянии. – Я не хочу никого ни видеть, ни слышать! – Хорошо, я обещаю молчать. Могу накинуть на себя покрывало. – Тебе пора на службу! – почти взвыла Изабелла. В висок её долбила мысль о том, что Дмитрий, возможно, не уходил лишь из-за разговора с Константином Борисовичем, и она была непереносима. – Служба подождёт. Я уйду, когда тебе станет лучше. Белла не ответила. Она продолжала плакать, уткнувшись в сгиб локтя. *** Модест переступил порог усадьбы с одной мыслью: «Боже, наконец-то!» Он был согласен на что угодно, лишь бы наконец-то закончилась эта проклятая тряска в кибитке. – Я не могу… – простонал юноша, сняв ботинки. – Сдохнуть бы, и то лучше. – Поговори мне ещё, – буркнул Константин Борисович, который сам был без сил. – Где эти треклятые духи с ароматом земляники? У Вас в кармане? Прямо сейчас Вере подарю. Модест подумал, что успел соскучиться по невесте. Почему-то она не писала ему писем, хотя он оставлял ей адрес. В Вере было что-то уютное, волнующее. Она была так серьёзна, степенна и образована, в то время, как он оставался беспечным мальчишкой. Мальчишкой, который давно не видел её волос, не играл с жемчугом в её бусах, не слышал скрипа половиц под её туфлями… – Что это со мной? – повёл бровью Модест, подивившись своим романтическим мыслям. – Константин Борисович! – вдруг завопил выбежавший из гостиной Иван и совсем неожиданно бросился господину в ноги. – Ты ополоумел? – спросил Константин. – Встань, не устраивай здесь балаган. Что-то случилось? – Вам лучше увидеть это лично, – последовал ответ, заставивший дедушку и внука взволнованно переглянуться. – Все живы? – уточнил последний. – Да, слава богу. Но, кажется, кое-кому в ближайшее время не сносить головы. – Меня не было всего несколько дней, а у вас уже катастрофа! Что за поколение, чёрт его дери! – сквозь зубы процедил Константин Борисович и направился в гостиную. Модест неохотно последовал за ним. Глазами он искал Веру или хотя бы Алёну. Почему его никто не встречал? – Я вынужден предупредить, что Вам это не понравится, – сказал Иван, открыв двери перед господином. Константин замер на месте. Его рот приоткрылся, подбородок приподнялся, сердце принялось отбивать удары быстрее обычного. Иван, предчувствовавший подобную реакцию барина, на всякий случай отошёл подальше. – Мама дорогая, – изрёк хозяин дома, отойдя от сюрреалистичности открывшейся ему картины. – Кирилл Никольский! Вот так встреча. Сидящий на диване Никольский выглядел до того болезненным и жалким, что возникали сомнения – он ли это вообще? Его волосы были всклокочены, рубашка порвана, а нос разбит. Он плакал, явно находясь под воздействием алкоголя или чего-то посерьёзнее. Рядом с диваном валялись его ботинки и пиджак, а также стул, которым Кирилл уже успел разбить парочку ваз за несколько сотен. – Вы все сговорились? – спросил Константин. – Нарочно моё терпение испытываете? Откуда он здесь взялся? И кто довёл его до такого состояния? – Ой, Константин Борисович! – всплеснул руками Иван. – Мы всей усадьбой третий день бьёмся как рыбы об лёд, не знаем, что с ним делать! Сегодня утром он, слава богу, ненадолго в себя пришёл, а до этого вовсе только и делал, что метался из угла в угол! – Батюшки, – по-настоящему растерялся старший Оболенский. – Кирилл, – стряхнув с себя нерешительность, он подошёл к своему давнему подопечному. – Ты меня узнаёшь? Мальчик мой, как же так? – Две вазы разбил. И пять тарелок. – Да чёрт с ними. – У него что-то случилось с женой. Как я понял, она сбежала от него с каким-то итальянцем. Он вернулся в Петербург и отыскал своего сына. Два дня сидел под окнами его дома, затем, в компании трёх неизвестных, практически похитил Арсения, когда тот выходил из дома. – Охренеть, – выдохнул Модест. – Погоди, а где сейчас Арсений?! – всполошился Константин Борисович. – Он в итоге ушёл домой. Заодно лицо нашему красавцу подпортил, – Иван указал на разбитый нос Никольского. – Вот Кирилл сюда и приполз. Потому что больше некуда… Вдруг незваный гость, словно услышав что-то важное, поднял голову и посмотрел на господина. В его глазах не было страха, раскаяния или боли; лишь чёрная пустота, на дне которой виднелись золотистые крапинки. – Ваша Наташа оказалась потаскухой! Клейма на ней негде поставить! – завопил он в момент, когда Константин Борисович приготовился вздохнуть с облегчением. – Уехала туда, где все пьют и устраивают оргии! – Мне бы туда уехать, – прошептал Модест. – За словами следи, здесь находится мой внук, – черты лица господина резко затвердели. – И что значит «Ваша Наташа»? Ты сам от неё с ума сошёл! Четвёртый десяток прёт, а всё не головой думаешь, а чем пониже. – Да вот именно! Я просто спать с ней хотел! А Вы заладили: «Женись, женись»! Что у Вас за мода, всех женить да замуж выдавать?! – Единственное, что меня сейчас удерживает от того, чтобы начистить тебе физиономию, – это твоё невменяемое состояние. – А Вам бы только кулаками размахивать, – подал голос Модест, челюсть которого ещё помнила тяжёлый удар дедушки. – Он всё верно говорит. Посмотрите, до чего доводит людей Ваша власть над их судьбами! – До чего доводит моя власть?! – взревел Константин, и Иван, который по-прежнему стоял неподалёку, втянул голову в плечи. – Да я вас, недоносков, пытаюсь приучить хоть к какому-то порядку! Посмотрите на себя со стороны! Как и чем вы живёте! Вас хоть сейчас можно приводить в пример тем, кто хочет посмотреть, что бывает с людьми от безделья! – От безделья?! – кулак Альберта врезался в стену. Костяшки пальцев задрожали, ладонь заныла. – И да, я нормально доношен. – Именно от него! Ничего толкового не делаете, только небо коптите. Всю работу за вас выполняют другие люди, а вы маетесь, мечетесь по углам, придумываете себе несуществующие проблемы и пьёте как скотины! – Да не безделье меня таким сделало! – простонал Кирилл, из последних сил сдерживая горькие слёзы. – А любовь! Как там у Державина? «Прекрасная пленница краснеет и рвётся от него, а он как будто бы робеет от случая сего»! Как я любил Дарью Григорьевну! Если бы кто знал! – Не смей осквернять её имя! – в который раз взорвался Константин. – Она давно на небесах! – Она там, потому что Ваш сын её до такого довёл! Нет ему за это прощения! В следующую секунду Кирилл кубарем покатился с дивана, согнувшись от резкой боли в области грудной клетки. – Завтра же отправитесь в здравницу для алкоголиков, – отчеканил Константин Борисович, размяв кулак. – Оба. – А я-то тут при чём? – уже тише спросил Модест. – Притом. Не хотите по-хорошему – будет по-плохому. Иван, пожалуйста, приберись здесь. *** Модест переступил порог усадьбы с одной мыслью: «Боже, наконец-то!» Он был согласен на что угодно, лишь бы наконец-то закончилась эта проклятая тряска в кибитке. – Я не могу… – простонал юноша, сняв ботинки. – Сдохнуть бы, и то лучше. – Поговори мне ещё, – буркнул Константин Борисович, который сам был без сил. – Где эти треклятые духи с ароматом земляники? У Вас в кармане? Прямо сейчас Вере подарю. Модест подумал, что успел соскучиться по невесте. Почему-то она не писала ему писем, хотя он оставлял ей адрес. В Вере было что-то уютное, волнующее. Она была так серьёзна, степенна и образована, в то время, как он оставался беспечным мальчишкой. Мальчишкой, который давно не видел её волос, не играл с жемчугом в её бусах, не слышал скрипа половиц под её туфлями… – Что это со мной? – повёл бровью Модест, подивившись своим романтическим мыслям. – Константин Борисович! – вдруг завопил выбежавший из гостиной Иван и совсем неожиданно бросился господину в ноги. – Ты ополоумел? – спросил Константин. – Встань, не устраивай здесь балаган. Что-то случилось? – Вам лучше увидеть это лично, – последовал ответ, заставивший дедушку и внука взволнованно переглянуться. – Все живы? – уточнил последний. – Да, слава богу. Но, кажется, кое-кому в ближайшее время не сносить головы. – Меня не было всего несколько дней, а у вас уже катастрофа! Что за поколение, чёрт его дери! – сквозь зубы процедил Константин Борисович и направился в гостиную. Модест неохотно последовал за ним. Глазами он искал Веру или хотя бы Алёну. Почему его никто не встречал? – Я вынужден предупредить, что Вам это не понравится, – сказал Иван, открыв двери перед господином. Константин замер на месте. Его рот приоткрылся, подбородок приподнялся, сердце принялось отбивать удары быстрее обычного. Иван, предчувствовавший подобную реакцию барина, на всякий случай отошёл подальше. – Мама дорогая, – изрёк хозяин дома, отойдя от сюрреалистичности открывшейся ему картины. – Кирилл Никольский! Вот так встреча. Сидящий на диване Никольский выглядел до того болезненным и жалким, что возникали сомнения – он ли это вообще? Его волосы были всклокочены, рубашка порвана, а нос разбит. Он плакал, явно находясь под воздействием алкоголя или чего-то посерьёзнее. Рядом с диваном валялись его ботинки и пиджак, а также стул, которым Кирилл уже успел разбить парочку ваз за несколько сотен. – Вы все сговорились? – спросил Константин. – Нарочно моё терпение испытываете? Откуда он здесь взялся? И кто довёл его до такого состояния? – Ой, Константин Борисович! – всплеснул руками Иван. – Мы всей усадьбой третий день бьёмся как рыбы об лёд, не знаем, что с ним делать! Сегодня утром он, слава богу, ненадолго в себя пришёл, а до этого вовсе только и делал, что метался из угла в угол! – Батюшки, – по-настоящему растерялся старший Оболенский. – Кирилл, – стряхнув с себя нерешительность, он подошёл к своему давнему подопечному. – Ты меня узнаёшь? Мальчик мой, как же так? – Две вазы разбил. И пять тарелок. – Да чёрт с ними. – У него что-то случилось с женой. Как я понял, она сбежала от него с каким-то итальянцем. Он вернулся в Петербург и отыскал своего сына. Два дня сидел под окнами его дома, затем, в компании трёх неизвестных, практически похитил Арсения, когда тот выходил из дома. – Охренеть, – выдохнул Модест. – Погоди, а где сейчас Арсений?! – всполошился Константин Борисович. – Он в итоге ушёл домой. Заодно лицо нашему красавцу подпортил, – Иван указал на разбитый нос Никольского. – Вот Кирилл сюда и приполз. Потому что больше некуда… Вдруг незваный гость, словно услышав что-то важное, поднял голову и посмотрел на господина. В его глазах не было страха, раскаяния или боли; лишь чёрная пустота, на дне которой виднелись золотистые крапинки. – Ваша Наташа оказалась потаскухой! Клейма на ней негде поставить! – завопил он в момент, когда Константин Борисович приготовился вздохнуть с облегчением. – Уехала туда, где все пьют и устраивают оргии! – Мне бы туда уехать, – прошептал Модест. – За словами следи, здесь находится мой внук, – черты лица господина резко затвердели. – И что значит «Ваша Наташа»? Ты сам от неё с ума сошёл! Четвёртый десяток прёт, а всё не головой думаешь, а чем пониже. – Да вот именно! Я просто спать с ней хотел! А Вы заладили: «Женись, женись»! Что у Вас за мода, всех женить да замуж выдавать?! – Единственное, что меня сейчас удерживает от того, чтобы начистить тебе физиономию, – это твоё невменяемое состояние. – А Вам бы только кулаками размахивать, – подал голос Модест, челюсть которого ещё помнила тяжёлый удар дедушки. – Он всё верно говорит. Посмотрите, до чего доводит людей Ваша власть над их судьбами! – До чего доводит моя власть?! – взревел Константин, и Иван, который по-прежнему стоял неподалёку, втянул голову в плечи. – Да я вас, недоносков, пытаюсь приучить хоть к какому-то порядку! Посмотрите на себя со стороны! Как и чем вы живёте! Вас хоть сейчас можно приводить в пример тем, кто хочет посмотреть, что бывает с людьми от безделья! – От безделья?! – кулак Альберта врезался в стену. Костяшки пальцев задрожали, ладонь заныла. – И да, я нормально доношен. – Именно от него! Ничего толкового не делаете, только небо коптите. Всю работу за вас выполняют другие люди, а вы маетесь, мечетесь по углам, придумываете себе несуществующие проблемы и пьёте как скотины! – Да не безделье меня таким сделало! – простонал Кирилл, из последних сил сдерживая горькие слёзы. – А любовь! Как там у Державина? «Прекрасная пленница краснеет и рвётся от него, а он как будто бы робеет от случая сего»! Как я любил Дарью Григорьевну! Если бы кто знал! – Не смей осквернять её имя! – в который раз взорвался Константин. – Она давно на небесах! – Она там, потому что Ваш сын её до такого довёл! Нет ему за это прощения! В следующую секунду Кирилл кубарем покатился с дивана, согнувшись от резкой боли в области грудной клетки. – Завтра же отправитесь в здравницу для алкоголиков, – отчеканил Константин Борисович, размяв кулак. – Оба. – А я-то тут при чём? – уже тише спросил Модест. – Притом. Не хотите по-хорошему – будет по-плохому. Иван, пожалуйста, приберись здесь. *** Модест ввалился спальню в три часа ночи. Он успел принять ванну и выпить две кружки кофе, но это ему не помогло. Кровь бросалась в лицо, напряжение разрывало мышцы, глаза метали молнии. Ему срочно нужно было охладить пыл; и неважно, каким способом. Шестое чувство подсказывало – если он этого не сделает, то убьёт либо себя, либо кого-нибудь другого. Вера дремала, закутавшись в два одеяла. Она слышала крики из гостиной, но выйти не решилась. Ещё не хватало попасться под горячую руку Константину Борисовичу! А внука он не тронет – она в это верила. Ну, или хотела верить. – Очень доброй ночи, – как можно громче произнёс Модест, заставив невесту распахнуть глаза. – Ты чего? – выдохнула девушка, всмотревшись в темноту. – Напугал! Как доехал? – Тихо! – крикнул Модест, сделав останавливающий жест рукой. Вера сглотнула слюну, которая в один момент стала вязкой, и отползла к спинке кровати. – Какого, спрашивается, чёрта ты меня не встречаешь? – юноша начал медленно раздеваться. – Я-то думал, мы обнимемся, поцелуемся… – Так ты же сам… – Я тебе, твою мать, слово давал? – спросил Модест, а затем резко оборвал себя, размашисто проведя пятернёй по влажным волосам. – Ты меня пугаешь, перестань, – робко попросила Вера. – Боишься меня, значит? – насмешливо уточнил избранник. – Не любишь? – Люблю, – слова давались Абрамцевой с трудом, голос срывался. – Ну что ж, тогда показывай, как любишь, – Модест одарил её мефистофельской улыбочкой. – Знаешь, что по этому поводу говорил Платон? «Любовь – это серьёзное психическое заболевание». Вера затряслась всем телом и бросилась к нему на шею. Она сильно скучала; так сильно, что иной раз думала о смерти, как о единственном избавлении от этой страшной муки. Она – та, кто не могла пить, есть, спать, улыбаться; та, кто покрывалась тонким слоем льда, растопить который было под силу лишь странному, циничному, невыносимому, но совершенно невероятному светловолосому юноше с глазами цвета штормового неба. – Порядкам не обучена? – вопросил Модест в тот момент, когда мягкие пальцы Веры чертили ласковую дорожку от его шее к рёбрам. – Мужу принято в ноги кланяться. – Кем принято? – вздрогнула девушка. – Это в прошлом, да и мы пока не женаты. – Ты хочешь со мной поспорить? Пересилив себя, Вера поклонилась в ноги жениху. Сейчас он казался абсолютно сбрендившим, и она не могла на него повлиять. – Вот, то-то же, – кивнул Модест и одним рывком поднял её с пола. – Теперь расскажи, чем ты занималась всё это время. – Особо ничем. Книги читала, – прошептала Абрамцева. Тонкие, но сильные пальцы сомкнулись на её талии. Серые глаза оказались совсем рядом. – Пожалуйста, отпусти. Мне больно. – Если я не сделаю это с тобой, – вновь усмехнулся Модест и закусил нижнюю губу, – я сделаю это с кем-нибудь ещё. – Как ты можешь говорить такое мне в лицо? Я – мать твоего будущего ребёнка, если ты не забыл. Наверное, ты все эти недели только и делал, что изменял мне! – Нет, – из закоулков напряжённого до предела сознания к юноше наконец-то пришло какое-никакое понимание того, что он перегнул палку. – Я хочу сделать это именно с тобой. – Модест, я устала и неважно себя чувствую. Ты не сможешь потерпеть до утра? – Ты не имеешь права отказывать мне, – Модест потянул её сорочку наверх и снял через голову. – Да у тебя вообще никаких прав нет. И не будет! Вера тихо всхлипнула. Такого не должно быть. Не с ней! Не сейчас! Не здесь! Она хотела уточнить, не выпил ли жених в дороге, но побоялась. Вдруг он ещё больше озлобится? Свободной рукой Модест достал из кармана своих штанов трубку. Затем отпихнул Веру на кровать, которая ещё помнила тепло её тела, и закурил. Вера закашлялась, её глаза заслезились; возможно, не от дыма, а от унизительного положения, в котором она оказалась. Ещё через мгновение ловкая рука разорвала ткань её нижнего белья. – Все права у меня, – хрипловато усмехнулся Альберт-Иоанн-Модест. – Потому что я здесь – царь и бог. А ты и тебе подобные – никто. Вера кивнула. Чем скорее это закончится, тем раньше у неё появится возможность уйти в ванную и вдоволь наплакаться. *** Модест проснулся с первыми лучами солнца. Повернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка, но это не помогло прогнать неправдоподобно яркие и непотребные образы прошедшей ночи. И что на него нашло? Он ведь даже не пил и не курил! Рот пересох, язык стал словно деревянным, голова раскалывалась. Вера лежала рядом – измученная, беззащитная, совершенно голая, под простыней. – Как бы мне окончательно не сойти с ума, – пробормотал юноша. – Неужели таков наш ничтожный удел: быть рабами своих вожделеющих тел? Одевшись, он подошёл к окну. Открывшийся пейзаж показался ему отвратительным. Снег был чист и красив, а что толку? Под ним пряталась грязь; такая же противная и бессмысленная, как его жизнь. – И как мне показываться на глаза дедушке? Как себя вести с Верой? – прошептал Модест. Мозг, видимо, ещё спал и не пытался найти ответы на вопросы, причиняющие парню почти физическую боль. Посторонние шорохи разбудили Веру. Она разлепила глаза и всхлипнула от резкой боли в левой руке. Раньше ей казалось, что подобное бывало только в специфической литературе; например, в «Ста двадцати днях Содома» Маркиза де Сада. Но Модест наглядно показал ей, что это не так. Он никогда прежде не отличался такой изобретательностью, выносливостью и… жёсткостью. – Доброе утро, – пробормотал юноша, посмотрев на избранницу исподлобья. Словно попытался понять, насколько сильно она обижена. Вера закрыла лицо ладонями. Её голова кружилась, в желудке чувствовалась тошнота, а внизу живота – дискомфорт; и два ли его можно было принять за обычные тянущие приятные ощущения после любовных баталий. – Ты со мной не разговариваешь? – виновато спросил Модест. – А тебе это нужно? Ведь я всего лишь дурочка, у которой нет никаких прав, – Вера приподнялась на локте, но боль снова дала о себе знать, заставив её повалиться обратно на подушку. – Я не знаю, как это получилось. Если ты неважно себя чувствуешь, советую принять ванну. – Ты вёл себя как похотливая скотина, – Абрамцева бы вправду предпочла не разговаривать с женихом ближайшие несколько часов, а то и дней. Но обида и злость рвались наружу прямо сейчас. – Ты втоптал меня в грязь, унизил, а теперь просто посоветовал принять ванну? Что ты за человек?! – Такой вот человек, – усмехнулся Модест, но быстро загасил улыбку. – Прости, правда. Я не должен был… Мне нужно было усмирить пыл другим способом. – Недостаточно натаскался в своей Москве? – прошипела Вера, успев подумать, что отец за такие слова закопал бы её на месте. – Натаскался? Вера, я сидел дома, с сёстрами. Можешь написать Белле, уточнить, – юноша сел на кровать, намереваясь обнять невесту, но побледнел, заметив огромный синяк на её левой руке. – Это я сделал? – Нет, я сама себе заломила руку! Так, что едва не сломала! Оставь меня! Ты своё уже получил. – Я не хотел причинять тебе боль, – губы Модеста задрожали от жалости. – Господи… – он притянул девушку к себе, несмотря на отчаянное сопротивление. – Можешь кричать на меня сколько угодно. Я всё стерплю. Только, пожалуйста, не игнорируй меня! Мне так жаль, Вера! Хочешь, я пошлю за доктором? – Вот этого точно не надо. Ещё не хватало, чтобы Константин Борисович узнал! – Вера, у меня нет никого, кроме тебя. Никого… – Модест уткнулся в покатое девичье плечо, уловив нотки тех самых ягодных духов. – Я не романтик, не тонкий лирик, как мой отец. Моим сёстрам досталось от него всё самое лучшее. А мне – алкоголизм, цинизм и умение довести дедушку до белого каления. Но я люблю тебя. И не вижу рядом с собой никого больше. – Да чего уж теперь, – ответила Вера, хотя в её голове и всплыли давние слова матери: «Как легко обмануть женщину! Сказать, что есть привязанность, чувства, и всё, она растает». – Посмотри, я привёз тебе подарки, – спохватился Альберт и достал из кармана брошенного в угол кровати пиджака духи и серебряный браслет. – К сожалению, я не нашёл украшений с крупным жемчугом. Зато духи тебе понравятся. – Мне, если честно, всё равно, – Абрамцева мельком взглянула на презенты. – Куда мне наряжаться? Для кого прихорашиваться? Я постоянно сижу дома. Но спасибо. – Так не сиди дома! – Модесту стало обидно. Полчаса выбирал эти треклятые духи, а Вера их даже не понюхала! Но высказываться об этом сейчас было бы слишком нагло. – Давай сходим в театр? Или на концерт? Можно и просто прогуляться по набережной. – Ты бы хоть немного думал, что говоришь. В театр пойти! Чтобы меня там стошнило на рядом сидящих? – Ничего. Все через это проходили. Мои родители были ненамного старше нас, когда у них появилась Белочка. Только представь, уже в середине лета мы будем нянчиться с нашим сыном или дочкой. – Да, особенно ты! Прямо так и представляю тебя у колыбели с погремушкой. Себе-то не ври, – фыркнула Вера. – Пойдём завтракать. Или тебе страшно показываться на глаза дедушке? – С чего бы? Сейчас выйду. Мне нечего бояться. *** Через десять минут Модест сидел в столовой и искоса смотрел в окно. Куда-то ехали запряжённые лошадьми повозки, спешили люди, в небе пролетали птицы. Лишь он был не в силах подняться с места; да и не очень-то понимал, зачем ему куда-то идти и что-то делать. – Как низко пало русское дворянство! – издевательски протянул Константин, усевшись напротив внука. – Если бы прадеды только знали, что погибали на войне ради этого беспорядка! Я так понимаю, ты в качестве протеста решил объявить голодовку? Модест угрюмо посмотрел в тарелку. В ней была молочная лапша. Вся в пенках! Да это ещё хуже манной каши и несладкого йогурта с вишней! – Эта лапша с пенками вгонит меня в гроб! – Скорее ты всех нас туда вгонишь! Бери хлеб. Масла не хочешь добавить? – Не хочу. С чего Вы со мной любезничаете? Почувствовали, что были неправы? – Не почувствовал, – более чем уверенно ответил дедушка. – Но жалко мне тебя, оболтуса. Ты ведь неплохой человек! – Неплохой? – подавился смешком Альберт. – Ну, назвать тебя замечательным у меня язык не поворачивается. Ты интересный и добрый, хоть это и не всегда заметно. Просто в какой-то момент свернул не туда, пошёл по кривой дорожке. Тебе нужно заняться делом. Иначе вся жизнь мимо пройдёт. Сядь и хорошенько подумай, что тебя интересует. Арифметика? Физика? Химия? История? Литература? Военное дело? Начни с малого, найди книги об этом и читай. В мире есть книги обо всём. – А если у меня от всех вышеперечисленных слов в мгновение начинает болеть голова? – Значит, думай дальше. – Зачем Вы Кирилла ударили? – в душе Модеста шевельнулось раздражение. – Ему и так досталось! Жена сбежала, встреча с сыном обернулась дракой. У нашего старого друга, возможно, начались какие-то сдвиги в голове. Он не понимал, что делал, а затем пришёл сюда в поисках поддержки… – Во-первых, здесь не богоугодное заведение и не фонд помощи сирым и убогим. Тебе я ещё кое-что могу спустить с рук; как ни крути, тебе и восемнадцати нет. Но Кирилл – взрослый мужчина. У него сын старше тебя! До каких пор он собирается позориться? Вообще с головой в союзе не состоит! Во-вторых… – Константин сцепил пальцы в замок. – Да чего тут скрывать. Его сильно подкосила смерть твой мамы. – Он любил её? – уточнил юноша, хотя ответ был очевиден. – Очень. Однажды твоей маме пришлось недолго пожить здесь, и я приказал Кириллу присматриваться за ней. Тогда я не думал о последствиях. У Кирилла было много увлечений, и я знал, что даже если он влюбится, это быстро пройдёт. А в порядочности Дарьи я никогда не сомневался. Для неё не существовало мужчин, кроме твоего отца. – Слишком много жертв было у этой великой любви, – в очередной раз сокрушился Модест и отправил в рот ложку молочной лапши. – Но именно эта симпатия, затем перешедшая во что-то гораздо большее, стала для Кирилла летальной. Конечно, твоя мама не ответила ему взаимностью и обвинила меня в безрассудстве: дескать, я должен был догадаться, что всё этим обернётся. Вскоре она уехала домой, а Кирилл потерял смысл жизни. Я хорошо запомнил его фразы: «Я даже не насмотрелся на неё вдоволь. Зачем мне жить там, где её нет?» – Ой, беда… – покачал головой юноша. Он был погружён в свои проблемы и не стал интересоваться подробностями услышанной истории. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. – Знаю, что потом он пытался писать Дарье, но вовремя понял, что в пустых переписках с замужней дамой прока нет. Время шло, он приходил в себя. Но любовь к твоей маме сохранил глубоко внутри как самое сильное чувство, что ему довелось испытать. – Мама была очень красивой и интеллигентной. Думаю, в неё было сложно не влюбиться. – Её смерть Кирилл воспринял жутко. Наверное, ты сам помнишь, как он рыдал на похоронах. Остальные держались. Он – нет, не смог. А после его понесло не в ту степь. Стал вспыльчивым, восприимчивым ко всяким мелочам. Начал материться и очень много курить. – Ничего себе! – К алкоголю, слава богу, не пристрастился. Не повторил судьбу Влада, пусть земля ему будет пухом. Хотя, глядя на его нынешнее состояние, я ни в чём не уверен. Возможно, после своего отъезда пил каждый божий день, поэтому жена и сбежала. – Но Вы не можете отправить его в здравницу для алкоголиков! Он там пропадёт. – Да не буду я его никуда отправлять, – отмахнулся хозяин дома. – Вчера я был очень рассержен, вот с языка и сорвалось. Пусть живёт здесь, но при условии, что будет вести себя по-человечески. В этот момент в столовую вошёл сам Никольский. Было видно, что ему по-настоящему паршиво; до такой степени, что Модесту стало больно находиться с ним поблизости. Юный дворянин прочёл крёстную муку в каждом жесте и вздохе друга. – Доброе утро, Константин Борисович, – выцветшим голосом поздоровался Кирилл. – И Вам, Модест Владиславович. Давно не виделись. – Моё почтение, светлейший, – не удержался от сарказма Константин, а незваный гость, кажется, вздохнул с облегчением. – Ты отталкивающе весел, – фыркнул Модест. – Простите меня за вчерашнее. Я не смыслил, что говорил. И никого не хотел обидеть. – Ты меня тоже прости, – попросил Константин Борисович с неожиданным миролюбием. – Мы всегда отлично ладили. Просто на меня упоминание Дарьи Григорьевны подействовало, как красная тряпка на быка. – Я всё понимаю. Сам виноват. – Не стой в дверях, – господин указал на свободный стул. – Садись. Нужно решить, как мы будем жить дальше, – он содрогнулся от удушливой волны воспоминаний. Много лет назад перед ним так же, склонив головы, сидели его названная дочь Дарья и родная внучка Белла. А он предлагал им определиться, какие у кого обязанности. – Как дела? – Вчера сломал два ребра… – прошептал Альберт, понуро глядя в тарелку с лапшой. – Не неси чушь, – апатично отреагировал дедушка. – Я ещё раз настоятельно прошу… Нет, требую, чтобы ты чем-нибудь увлёкся! Твоим душевным терзаниям не будет конца, пока твои дни такие пустые! Например, Алёна с утра до ночи чем-то занята. Шьёт, вяжет, убирается, недавно несколько цветов в горшки пересадила. У неё просто-напросто нет времени на глупости! – А где она? – спросил Модест так громко, что сам испугался. – Соскучился? – нехорошо прищурился попечитель. – Спит твоя Алёна. Мог бы сам догадаться. – На что Вы намекаете? Опять ищете, за что зацепиться? А по поводу того, что я ничем не занимаюсь – Вера родит, и у меня не останется свободного времени. – Вера родит летом. Ты не будешь ещё полгода лоботрясничать, не надейся! В противном случае, я, ей-богу, отправлю тебя в психиатрическую больницу или на службу. – «Хоть о свадьбе снова не заговорил, уже хорошо, – подумал внук. – Видимо, вчерашняя перебранка не прошла бесследно. А занятие я себе найду. Например, начну какой-нибудь иностранный язык учить». – Пить не смей. Курить в доме – тоже. Только на крыльце. Кирилл, тебя это тоже касается. Ты же собираешься остаться здесь? – Я не знаю, – глухо ответил Кирилл. – А кто знает? У тебя что, головы на плечах нет? – Опять Вы выставляете меня пьяницей! – закатил глаза Модест. – Я не так уж много пью! – Ну да, ведро не выпьешь. Но отхлебнёшь порядочно. – Я бы хотел остаться, – решил Никольский. – Если Вы, конечно, позволите. Хотя бы на первое время. Дальше видно будет. – Ну и хорошо, – просиял Модест. – Без тебя здесь совсем не то! – Жену-то обратно примешь, коль вернётся? – спросил Константин Борисович. – Или думаешь, что у неё с тем итальянцем всё серьёзно? – Да не было никакого итальянца! Это уже люди додумали, для пущего драматизма. К маме она уехала. Потому что я, дескать, не пропускаю ни одной юбки. – Не понимаю, как она могла куда-то уехать. Она – мужняя жена! Всё нынче не по-людски. Никакого порядка! В наше время за такое на принудительные работы ссылали. – Да что Вы никак не успокоитесь? – шикнул внук. – Кириллу и без этого плохо! – Ладно, чёрт с вами, – в сердцах отплюнулся хозяин дома. – Кирилл у меня в любом случае без дела не останется. А тебя, Модест, я предупредил. – Да понял я, – пуще прежнего насупился воспитанник. *** – Ну что, мои родные. Хорошо вам здесь, – вздохнула Белла и убрала комок липкого снега с надгробной таблички. – Тихо, спокойно. А весной ещё цветы расцветут: подснежники, шафраны, медуницы. Так красиво станет – век бы сидеть и любоваться. Она посмотрела вдаль. За территорией кладбища, словно муравьи или рыбёшки в аквариуме, сновали люди. Текло чьё-то время, полное событий, невзгод, радостей и мыслей. – Папочка, – девушка подошла к могиле отца и приложилась щекой к кресту. – Теперь я понимаю смысл фразы: «Живые мёртвым позавидуют». Сейчас бы лежала рядом с тобой и ни о чём не беспокоилась. Но нет… Зачем-то осталась на этом свете. А, знаешь, я всё равно чувствую, что долго не протяну. Ох, не любил ты этих разговоров! Белла заплакала. Скупые поначалу слёзы через минуту полились безостановочно, и вновь показались ей особенно горячими, будто кровь. – Какая же разруха здесь без вас началась! – кое-как выдохнула бедняжка. – Да вы и так всё видите и знаете. Мы не справляемся. Ни я, ни Модест, ни даже дедушка… Знаю, что нужно быть сильной. Но я так устала! Наверное, это своего рода символизм: отгорела ваша безумная любовь – отгорела и наша нормальная земная жизнь. Белочка ещё раз почистила надгробные таблички и поочерёдно поцеловала кресты. – Я люблю вас больше всех на свете. Больше самой себя. И этого у меня не отнять. В следующий раз принесу живые цветы, – в её голове вспыли самые тёплые воспоминания из детства и юношества. Если бы она знала, что эти моменты станут такими ценными, она бы записывала и зарисовывала каждую мелочь! – Сейчас одного боюсь – сойти с ума раньше времени. Превратиться в овощ, который для всех – обуза. Уже несколько дней я слышу звуки из ванной. Словно раненые стонут от боли. Но когда зову Тимофея послушать, вокруг воцаряется гробовая тишина. Я не трусиха, но чувствую, что дело не кончится ничем хорошим. Вдруг Изабелла услышала чужие шаги. К ней шла Аня; и, судя по покрасневшим глазам и подрагивающим губам, она тоже недавно плакала. – Белла, как ты? – спросила девочка. – Совсем плохо? – Нет, всё нормально, – насилу улыбнулась Белочка. Хотя прекрасно знала, что не умела врать. – А ты чего пришла? – Тебя забрать. Пойдём домой? Калерия плачет. – Да, конечно. Я просто решила тут немного прибраться. Мам, пап, до скорого, родные. – Я раньше всегда считала странными разговоры… с могилами, – пробормотала Анюта. – Не смей! – строго одёрнула её Белла. – Не с могилами, а с самыми дорогими людьми. – Я не договорила. Теперь я всё поняла: смысл в том, чтобы открыть душу, – девочка скукожилась под осуждающим взором чужих жемчужных глаз. – Мне очень жаль твоих родителей. Я хорошо запомнила твоего отца. И его фразу: «На первый взгляд, я обедневший алкоголик. Да и на второй – тоже». – Удивительные люди… Прекраснейшие! – Но ты не оставляй нас надолго, хорошо? Мы очень волнуемся. – Что ты, как же я могу? Вы – моя семья, – Изабелла бросила прощальный взгляд на могилы и нехотя поплелась к выходу с кладбища. – Мама так и не дала о себе знать? – спросила Аня, хотя ответ напрашивался сам собой. Если бы мама объявилась, Белла бы оповестила её в первую очередь. – Нет, моя хорошая. Но тебе не стоит волноваться. Думаю, она готовится к новому концерту. И обязательно придёт к нам, как только появится время. – Придёт, чтобы увидеть тебя. Ты давно стала смыслом её жизни. – Да не болтай. – Мы обе понимаем, что я права. Ты для неё – прекрасная богиня из греческой мифологии, Снежная королева, лесная фея, вечная муза и просто любимая девочка. А я так – сбоку припёка. Но я на тебя не обижаюсь, не подумай. *** – Здравствуй, Алёна, – улыбнулся Модест, впервые за долгое время посмотрев в чистые глаза своей новой подруги. – Долго же ты спишь! – Доброе утро, Модест Владиславович, – кивнула девушка и поморщила носик от аромата кофе и пачули – Модест, как и его дедушка, частенько перебарщивал с одеколоном. – Простите, но я спешу. Мне нужно постирать бельё. – Что? – у юноши от такого поворота событий чуть челюсть не отвисла. – Какое бельё? Ты даже не спросишь, как я добрался? – Как Вы добрались? – эхом отозвалась Алёна. – Вы? Мы договаривались перейти на «ты». – Простите, но мне не по статусу. – Да что с тобой? Я тебя чем-то обидел? Давай помогу, – Модест попытался забрать из рук Алёны таз, и та вздрогнула, как от разряда электричества, едва его пальцы коснулись её запястья. – Не нужно, право слово! Таз пустой, мне не тяжело. – В доме столько мужчин, а тебе носить приходится! – Да перестаньте, пожалуйста! Вон, Ваша невеста вышла. Увидит, что подумает? Эти слова заставили Модеста сделать шаг назад. Алёна почти побежала в одну из комнат. – И что на неё нашло? – сам у себя спросил юноша, но тут его взгляд остановился на застывшей в дверях гостиной Вере. Она выглядела чертовски привлекательно. Тёмно-зелёное платье с накрахмаленной юбкой, бежевые туфельки на невысоких каблучках, украшения на шее и запястьях, среди которых Модест заметил тот самый серебряный браслет… Вот только с косметикой перестаралась. Лицо молодой барышни напоминало праздничный пирог, одни только румяна можно было снимать ложкой, как воздушный крем. – Мамочки, – усмехнулся Альберт-Иоанн-Модест. – Зачем ты так разрисовалась? – Ты вечно чем-то недоволен, – фыркнула Абрамцева, прошла дальше и опустилась на диван. – Доволен. Давно тебя такой не видел. – Почаще в Москве пропадай и вообще забудешь, как я выгляжу. – Не начинай. Может, сходим куда-нибудь? Ты ведь уже готова. – Может, и сходим. Если нормально пригласишь, – улыбнулась Вера и принялась рассматривать свои миндалевидные ногти. – Вот что ты себе цену набиваешь? – Цену набивают те, кто часто её озвучивают. А я свою ни разу не называла. – Уела, так уела. В этот момент из коридора раздался голос Ивана: – Константин Борисович! Тут к Кириллу гость пришёл. – Ого, дела! – удивился Модест. – Недавно приехал, а уже гости к нему наведываются! – А что за Кирилл? – Вера боязливо приподняла бровки. – Старый друг и прислужник дедушки. Не бойся его. Он нормальный мужчина. Да что я рассказываю, он сейчас выйдет в коридор, и у тебя появится возможность с ним познакомиться. Девушка кивнула, поднялась на ноги, быстрым шагом пересекла гостиную и оказалась в просторном коридоре. – Ничего себе! – восхитился стоящий в дверях гость. – Дворец, не иначе! Вера сверху вниз осмотрела его. Это был симпатичный молодой человек лет двадцати трёх с каштановыми волосами, высоким лбом, тонкими губами и лёгкой щетиной на подбородке. Вот только его одежда оставляла желать лучшего – какое-то несуразное пальто и стоптанные ботинки. – Здравствуйте, – поздоровалась Вера. – Добрый день, – улыбнулся незнакомец. – Я к Кириллу Александровичу Никольскому. Он же здесь остановился? – Да… Наверное. – «Наверное?» – переспросил молодой человек. – А не могли бы Вы подсказать, когда он выйдет? – Выйдет? Скоро… Может быть. – Простите за нескромный вопрос, – парень чуть открыто не рассмеялся, – но Вы вообще кто? Гостья усадьбы? – Я… Не знаю. Полагаю, что невеста внука Константина Борисовича. Положение спас вовремя подошедший Иван: – Арсений, проходи. Чего стоишь как столб? Константин Борисович с тобой попозже поздоровается, он сейчас занят. – Как Вас зовут, скромная барышня? – напоследок поинтересовался гость. – Вера… Вера Павловна Абрамцева. – Очень приятно. Я Арсений, сын Кирилла Никольского. – Взаимно. Интересно получается. Кирилла Александровича не видела, зато с его сыном успела познакомиться. А Вы какой сын: старший, младший? – Единственный, – самодовольно ответил Арсений, хотя и не был уверен в правдивости своих слов. – Ну, ещё свидимся! – Да, конечно, – прошептала Вера, проводив его взглядом.