Глава Третья «Надежда»

«Как змей на сброшенную кожу, Смотрю на то, чем прежде был»… Валерий Брюсов, «У себя». «Я стою у открытой двери, Я прощаюсь, я ухожу. Ни во что уже не поверю, – Всё равно напиши, прошу!» Вероника Тушнова. «Соври, что меня не забудешь. Соври, – я поверю». Роберт Рождественский.

– Алёна, что происходит? Я не оставлю тебя в покое, пока не получу развёрнутый ответ. – Развёрнутый ответ, – усмехнулась Алёна. Она уже двадцать минут возилась около кухонного стола, хваталась за заварочные чайники, блюдца, пучки трав, гремела ложками, вытирала со лба несуществующий пот, но в сущности, ничего не делала. – Я не понимаю, о чём Вы. По-моему, всё как обычно. – Если бы всё было «как обычно», ты бы уже несколько раз предложила мне чай с мятой и расспросила меня о погоде в Москве. – Глупости, – девушка попыталась улыбнуться. – Вы ещё не так хорошо меня знаете. – Мне казалось, ты ценишь своего единственного друга. Модест невольно залюбовался. Всё-таки, Алёна была очень привлекательной особой. Если Вера со своей боевой раскраской и украшениями из крупного жемчуга выглядела несколько нелепо и старше своих лет, то Алёнушка была этакой девушкой-девочкой. Прям хоть сейчас ругай её за то, что она подошла близко к плите, и отправляй на луг, ловить стрекоз и бабочек! Эти голубые глаза, русые волосы, узкая талия, затянутая в простенькое платьице… – Дружба с Вами на меня дурно влияет. – Ты серьёзно? – дворянин подавился смешком. – Разве я злодей какой? Алёна сильнее потупила взгляд. Чего скрывать, Модест был похож на злодея. На чёрного колдуна, ломающего чужую волю и разум. Иначе как ещё объяснить тот факт, что стоило им только познакомиться, как она из «девушки, которая о других говорит только хорошее» превратилась в какую-то мегеру! Бедную Веру Павловну так рьяно обсуждала, что у той, наверное, весь день щёки горели – есть такая примета. – Не знаю. Но меня Вы погубите, это точно. – Как же я могу? – Такие, как Вы, всё могут. – Я соскучился по тебе. – По беременной невесте нужно скучать, по дедушке… А по мне не нужно. Это глупость. Наверное, нам не стоило часто общаться. – Я никогда не поверю, что ты изменилась как по щелчку пальцев! – Модест смотрел на покачивающийся девичий стан, заспанные глазки, надутые щёчки, слушал шелестящий голос, и… Испытывал желание ткнуть Алёну в спину, дабы растормошить! – Тебе Вера что-то сказала? – Не приплетайте сюда Веру Павловну. Она очень хорошая девушка. Но с такой тяжёлой судьбой! Как она плакала, пока Вас не было! Только спустя неделю успокоилась. Я очень переживаю, хоть бы с её ребёнком всё было в порядке. – «Бедная сиротка, да три подбородка»! – иронично подумал Модест, но вслух сказал лишь: – Да всё с ней хорошо! Сыта, одета, обута. Подумаешь, жених уехал на две недели! И не куда-нибудь, а домой, к сёстрам. Между прочим, подарки ей привёз! И тебе тоже, – юноша запустил руку в карман штанов и достал оттуда небольшую коробочку. – Вот, посмотри. – Да Вы что?! – глаза девушки расширились стократно, едва она увидела красивое серебряное колечко. – Это кощунство! Дарить кольцо не невесте, а какой-то дворовой девке… Но невозможно было не заметить, как задрожали её руки, и как уголки губ раздвинулись в подобии улыбки, которую Алёна постаралась сдержать; а голосок зазвучал звонко, взволнованно, словно серебряная мелодия. – Я хочу тебя порадовать. Ты целыми днями спины не разгибаешь. Дедушка тебя очень хвалит. Стираешь, шьёшь, вяжешь, моешь полы, выпекаешь хлеб. Неужели ты думаешь, что не заслуживаешь дорогого подарка? Чем ты хуже Веры, которая только и делает, что зубрит учебники и плачется на жизнь? Только тем, что ты – не дворянка? – Мне очень приятно, что меня ценят, – ещё немного – и Алёна была готова расплакаться. – Но я не могу принять кольцо… Сами подумайте. Если Константин Борисович спросит, откуда оно у меня, что я отвечу? Он и так на нас косо смотрит! – Можешь не носить его, – вырвалось у Модеста, который почему-то не задался этим вопросом ни во время, ни после покупки кольца; хотя купил его ещё в Москве. Едва увидел простенькое, но очень изящное украшение, как сразу подумал об Алёнушке. Вере бы оно не подошло. – Просто храни его. Как память, символ. – То есть, не взять нельзя? – уже из вредности уточнила прислужница. – Нельзя, – отрицательно помотал головой аристократ. – Спасибо. За спиной у Алёны будто выросли крылья, дыхание стало неровным. Девушка понимала, что это неправильно, но как же трудно было скрыть подлинные чувства, когда тебе впервые в жизни преподнесли столь замечательный подарок! Да ещё с таким посылом… «Ты этого заслуживаешь, потому что много трудишься»! – Если ты думаешь, что у меня корыстные цели, ты ошибаешься, – продолжил Модест, с удовольствием отметив перемены в настроении собеседницы. – Я хочу, чтобы тебе здесь было хорошо. И мне, правда, очень нравится с тобой общаться. Все эти противные аристократы говорят только о винах, деньгах и нарядах. Ну, ещё обсуждают, кто с кем потанцевал и кто куда сходил. А с тобой можно и посмеяться, и поделиться своими переживаниями. Ты и о свойствах разных трав расскажешь, и вышивать научишь. И никогда не станешь сплетничать обо мне за моей же спиной. – Да, я не сплетница, – кивнула крестьянка. – Даже если бы захотела… Мама говорила, что моя прабабка была ведьмой. И что все её плохие слова и даже мысли отправлялись туда, – она подняла палец вверх, – на небо. Вдруг мне передался её дар? Но, с другой стороны, я ведь тоже живой человек. Я могу… ну, плохие мысли думать. – Значит, у нас всё хорошо? – уточнил Альберт. – Я не против общения, – ответила Алёна. – Но я не хочу, чтобы Вы что-то не то думали… – Я ничего не буду думать, – как можно непринуждённее улыбнулся юноша. – И никто не будет. – Я очень рада, что Вы… – Ты. – Я очень рада, что ты доехал без происшествий. Дальняя дорога опасна. Такие лиходеи иногда могут встретиться! *** – Дмитрий Сергеевич! Ильин нехотя отложил газету. На него смотрел Арсений Петрович, глаза которого даже сейчас блестели полнотой жизни, а его царственной осанке и необъятной грудной клетке по-прежнему могла бы позавидовать оперная прима. – Здравствуйте, сослуживец, – поздоровался Дмитрий. – Как жизнь молодая? – Сокращается. – Что, простите? – А что Вас смущает? Разве у кого-то бывает иначе? – По-моему, это очень глупый ответ, – Арсений уселся на диванчик поблизости. – У Вас не сокращается жизнь? – Не сокращается! Что Вы ко мне прицепились! – Здорово Вам, – засмеялся Дмитрий. – Знаете анекдот? Кощей Бессмертный бросился под лошадь, потом застрелился, повесился, утопился, в общем, в тот день он развлекался, как хотел! – Вот поэтому Вы до сих пор одиноки, – окрысился Арсений. – С Вами невозможно нормально разговаривать! Всё вопросики, шуточки, подтрунивания. – Да что Вы! Серьёзность и принципиальность – мои главные достоинства! – Между тем, я зашёл с доброй вестью. – Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало. Что оно горячим светом по листам затрепетало, – улыбнулся Ильин. – Рассказать, что лес проснулся. Весь проснулся, веткой каждой! Ладно, вечер поэзии закончится так же неожиданно, как начался. Что там у Вас? – Я в прошлом месяце занимал у Вас деньги. – Ах, ну да. День зарплаты – день расплаты. – Вы подозрительно веселы, дорогой друг. – Чего же мне грустить? Если мне жить так хорошо! За окном снежные сугробы таяли от первых лучиков тепла. Уже через месяц в проталинах должны были появиться первые цветы. И на душе было на удивление легко. Хотелось дышать полной грудью, работать сверх меры, каждый день узнавать что-то новое. Такое настроение всегда приходило на изломе зимы, в ожидании пробуждения природы. – Здесь явно не обошлось без влияния Вашей молодой подружки. Или я не прав? – мужчина сощурился, приготовившись увидеть на лице собеседника страх или растерянность. Но Дмитрий остался невозмутим: – Самодостаточным людям ни к чему подвергаться чужому влиянию. Они сами создают себе настроение. Впрочем, Вам этого не понять. – Да что Вы снова себе позволяете?! – Всего лишь то, что ненаказуемо по закону. – А вообще, Вы прекрасно поняли, что я имею в виду. Просто дурачком притворяетесь. Я заметил, что к Вам зачастила Изабелла Оболенская. Дмитрий Сергеевич перевёл дух. Не испуганно или взволнованно, а скорее… измученно. Словно его подобными разговорами донимали последние лет пять. – Всё-то вы знаете, дорогие напарники, всё замечаете, – отчеканил он. – Как деревенские бабки на лавочке. А ещё служители закона! Уважаемые люди! Арсений Петрович, пообещайте мне одну вещь: если я однажды стану таким же, пристрелите меня. – Вас вправду это удивляет? На окраине Москвы живём, а не в каком-нибудь Париже. На одном конце чихнёшь, на другом тебе «будь здоров» скажут. Я человек неболтливый, мне можете признаться. Что у Вас с ней? Неужели роман? – Романы, Арсений Петрович, сочиняют писатели. А у нас здесь – суровые служебные будни. – Поймите правильно, меня это не очень-то интересует. Но я слышал, что Вас хотели наградить… – Серьёзно? – хмыкнул Ильин. В его голубых глазах вспыхнули лукавые огоньки. – Интересно, чем же? Присвоением высшего звания? – Нет, это Вы разогнались. Значком. – Ох, ну спасибо, что не запонками. – Вы очень быстро раскрыли последнее дело. Дмитрий Сергеевич кивнул, по-прежнему не показывая эмоций. Он давно не воспринимал свою работу как что-то достойное внимания и невесть каких почестей. Да, посодействовал. Да, подсказал. Да, спас. Да, раскрыл. И что дальше? Это его прямые обязанности. – Это дело выеденного яйца не стоило. Однако, было чему удивиться. Отвратительный молодой человек тянул деньги из глуповатой барышни, украл её украшения, насиловал её, заставлял всё хранить в тайне, запугивал. А мать этой барышни потом спросила, можно ли их поженить, дабы доброму молодцу смягчили наказание! Дескать, дочь сама попросила. У меня в голове не укладывается! Я всё это слушал, обдумывал и испытывал почти непреодолимое желание забраться куда-нибудь повыше и спрыгнуть, прости господи. – Это всё, конечно, интересно. Но Вы же помните, что Изабелла – родная дочь безвременно почившего артиста больших и малых театров, на которого у нас в своё время была целая кипа документов? – Арсений Петрович упорно не хотел переводить разговор в иное русло. – Конечно, – быстро кивнул Дмитрий Сергеевич. – Мой Вы золотой! Всё знаете, всё помните! Мы с Изабеллой очень часто вспоминает Владислава Константиновича. Удивительный был человек. Тихий океан смысла! – В тихих водах, как известно, черти водятся. Вы, как обычно, всё пытаетесь перевести в шутку. А смешного-то мало, Дмитрий Сергеевич, – Арсений подскочил на ноги и взволнованно прошёлся по кабинету. – Положа руку на сердце – оно вам нужно? У Вас уже были проблемы из-за Владислава Оболенского и пятнадцать, и пять лет назад! Возможно, если бы не те слухи, Вы бы сейчас имели гораздо больше наград. – Знакомство с семьёй Владислава Оболенского – лучшее, что случалось в моей жизни, – ответил Дмитрий, ничуть не скривив душой. – Если бы Вы пообщались с этим человеком и поняли его мировоззрение, Вы бы сейчас так не рассуждали. – А теперь Вам пришло в голову снова поставить на кон свою репутацию! Уже из-за его старшей дочери! Я в недоумении. Репутация в наше время – это всё. Если ты ни в чём не замешан и не замечен, то перед тобой открываются все двери! – Арсений Петрович, – Дмитрий всё же возвысил голос на пару децибел. – Вы вправду думаете, что у меня нет более важных дел? Я ненавижу позицию под названием: «Всё шито-крыто». А репутация – это ничто. Он помнил, что люди когда-то говорили о Дарье Григорьевне. «Падшей женщиной» для них была та, кто никогда не смотрела в сторону чужих мужчин. Знал, что многие окрестили Владислава Константиновича алкоголиком и дебоширом, не имея ни малейшего понятия о том, почему тот так себя вёл. Пару раз слышал, как Изабеллу называли «бездельницей, которая с юных лет занята лишь сомнительным творчеством и половыми сношениями». Хотя личная жизнь этой бедняжки ограничивалась лишь одной девушкой, а творчество… Боже, всем бы быть такими способными! – Этот разговор останется между нами, – изрёк Арсений. – Но Вы всё-таки хорошенько подумайте. Если Вы на ней женитесь, Вас вышестоящие по голове точно не погладят. Где это видано, чтобы штабс-ротмистры, простите за просторечие, якшались с дочерьми ссыльных преступников! – Владислав Константинович честно отбыл наказание и вернул свой чин и дворянские привилегии по приказу самого императора. Вы это прекрасно знаете. Так что, не оскверняйте добрую память этого человека. Пусть он хотя бы на том свете обретёт покой. – Это правда, но… – Никаких «но». Прекратите разносить пустые слухи. Займитесь, наконец, своими прямыми обязанностями! Или в городе непорядки прекратились? «Вторые сутки не сплю, – мысленно продолжил жандарм. – А тут ещё всякие идиоты будто нарочно на прочность испытывают!» – Я Вам про Фому, а Вы про Ерёму! Да поступайте как знаете! Вы подводите не только себя, но и своих напарников. Если Вас отстранят, – на этих словах Арсений не смог скрыть ехидный оскал, – на их плечи ляжет вдвое больше работы. А всё из-за кого! «Из-за испорченной малявки, за которую нормальный мужчина ломаного гроша не даст», – додумал он. – Не надейтесь, многоуважаемый. Вам придётся терпеть мое общество до глубокой старости. Если Вы, конечно, не преставитесь раньше отведённого срока. С такой-то злобой и корыстью в душе! *** Изабелла расчёсывала длинные волосы сестрёнки, изредка посматривая в окно. На улице сгущались сумерки. В комнатах становилось прохладно, и только потрескивающие в камине поленья добавляли уюта. Пальцы девушки впервые за долгое время были измазаны масляными красками. Она начала работу над новой картиной. Линии получались не такими ровными, как раньше, цветовая палитра казалась ей неподходящей, но она была рада уже тому, что всё-таки сумела перебороть себя и включиться в работу. – Тебе кажется, что я такая творческая, неземная, – начала Изабелла, заглянув в личико Калерии. Но девочка шмыгнула носом и зарылась в подушку. – А на самом деле, у меня очень ограниченный спектр чувств. – Мне тоже всегда казалось, что ты неземная, – подала голос Анюта, которая лежала на краю кровати, свесив на пол длинные ноги в красных чулках и разметав по простыне карамельные, как у мамы, волосы. – Особенно это было заметно, когда ты выходила в свет вместе с отцом. Я видела это всего пару раз, но думала, что вы какие-то… другие. Не из этого мира. – Спасибо, моя хорошая, – Белочка с любовью посмотрела на воспитанницу. Невооружённым глазом было заметно, что девочка очень скучала по маме, вот и пыталась отвлечься при помощи разговоров. – Отец жил ради нашей мамы, – она легонько ущипнула сестру за плечо, – детей, искусства. А я… Я Жила ради него; и в детстве, и в юношестве. Калерия почувствовала, что у неё защипало в носу. Она подвинулась к Белле и намотала на пальчик прядь её волос. – Он красивый был… Умный. А ещё, знаете, взгляд такой… Иногда как посмотрит, и всё внутри обрывалось, переворачивалось. Ему было бесполезно врать, он всё знал, замечал, чувствовал. В следующую секунду Белла схватилась за голову – казалось, она могла рассыпаться, как старая ваза с огромной трещиной посередине. – Будешь конфету? – предложила Аня. – Давай. Знаете, девочки, Модест давно успокоился. Константин Борисович зажил как прежде… Но я не удивлена. Да ну их к чёрту! – девушка едва не употребила словцо покрепче, хотя раньше такого не случалось. – Они стоят друг друга. Что дедушка, что внук! А отец… Он был не то, что из другого теста, а, как сказала Анюта, из другого мира! Калерия промолчала. Ей нравился Модест – он всегда всё разрешал, а ещё у него была открытая улыбка и заразительный смех. И ей было обидно, что Белочка с ним не уживалась. – Простите, что расклеилась, – Белла глубоко вздохнула и снова потрепала Калерию по голове. – Вы редко видите, как я плачу. И слава богу, – она посмотрела на тяжёлый серебряный перстень, который до этого незаметно перекатывала на левой ладони. На её губах созрела тихая улыбка. – Я тебя помню, пап… Я помню. *** – Лёш, а помнишь наш разговор лет восемь назад? – спросила Ева, склонив голову на плечо своего, пожалуй, единственного настоящего друга. – Я не помню, что вчера было… Какие уж тут восемь лет? – ответил тот, посмотрев на небо – полное звёзд, бескрайнее, неразгаданное, далёкое, и поэтому манящее. Вокруг стояла тишина, прерываемая редким лаем собак. Последний снег блестел в свете убывающей луны. Было прохладно, неуютно, грустно. Но во всём этом чувствовалась какая-то закономерность и гармония. Даже не хотелось идти домой. – Конечно, последние мозги прокурил, – усмехнулась Нева. – Мне бабушка в детстве говорила: «Будешь курить, голова в панталоны провалится». – И всё-таки, о чём мы говорили восемь лет назад? – засмеялся в ответ Алексей. – Мы в тот день сидели на крыше с ребятами из моего старого коллектива. Пили какую-то бурду, смеялись. Помню, кто-то предложил прыгнуть всем вместе вниз, чтобы умереть молодыми. Романтика… Ты тогда сказал, что очень ценишь меня и нашу дружбу. – У тебя всегда была хорошая память. Неудивительно, что ты даже по пьяни не путаешься в текстах своих песен. – Если ты у меня такой понимающий и добрый, то признаюсь… Я больше не буду петь, – отчеканила Ева нарочито-небрежным тоном. – Как так? – у Алексея даже туман в голове рассеялся. – Но ты не можешь… Вернее, подожди, дай мне сообразить. На это должна быть веская причина. – Веская причина? Хорошо! Пение мешает мне жить. Всегда мешало! У меня не было ни детства, ни юношества. Только репетиции, концерты, кабаки и зрители! – Кому-нибудь другому расскажи, – вяло ответил собеседник. – Всю свою жизнь ты этим наслаждалась, а сейчас вдруг стала сожалеть? И, конечно, это совершенно не связано с твоей ссорой с Изабеллой. Охотно верю, – Алексей открыто издевался, и Нева едва удержалась, чтобы не влепить ему подзатыльник. – Связано, я даже отпираться не буду. Любому творцу нужна муза. Иначе что это за творчество? Меня вдохновляла моя мышка. А теперь я не смогу ничего написать или напеть. – Поменьше романтизируй всё, что можно и что нельзя. Ерунда на постном масле! Самой Изабелле не повезло намного больше. – Ты о том, что ей довелось пережить? – Не только. Ева Тайлова – это Ева Тайлова. Сама по себе состоявшаяся личность. А Изабелла Оболенская – это, уж прости, навсегда последняя любовь и вдохновительница Евы Тайловой. Такая классическая «мужняя жена». А между тем она – самая талантливая и умная девушка, которую я когда-либо встречал. Она достойна более высокого статуса. – Ты говоришь в точности как Модест! Я не виновата. Я не думала, что всё зайдёт так далеко. Не планировала влюбляться в неё настолько сильно, всюду таскать её за собой… – Я тебя и не обвиняю, – пожал плечами Алексей. – Просто за Беллу обидно. Её действительно недооценивают. А она и сама не стремится к известности, хотя могла бы всех заткнуть за пояс. Несправедливо. Всякие бездари ежедневно мозолят нам глаза, а настоящие таланты скрываются, уходят в тень, чего-то боятся. На эту тему я могу рассуждать сколько угодно. Но сейчас я выпивший… – Да ты и завтра таким будешь, – захохотала Ева, а потом вдруг запела: – Где ни гуляю, ни хожу, грусть превеликую терплю; Скучно мне, где я ни сижу; Лягу – спокойно я не сплю. Нет мне веселья никогда, горько мне, горько завсегда. – Сердце моё тоска щемит, с грусти без памяти бегу, – подхватил компаньон. – Изумительный голос у тебя, Ева. Чем ещё тебе заниматься, если ни музыкой? – Грудь по тебе моя болит, вся по тебе я не могу; Ты завсегда в моих глазах, я по тебе всегда в слезах… – продолжила певица. – Творчество – это единственное, что держит тебя на плаву. Забросишь его – совсем сгинешь. Да и деньги зарабатывать нужно. Дочку поднимать, о её будущем думать. – Ой, не напоминай! – Нева снова приложилась к бутылке. Ей захотелось впасть в беспамятство. – Анечку забирать пора; но куда, ума не приложу. – Слушай, а Георгий правду говорит? – вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. – Я не знаю, что болтает этот наркоман. И знать не хочу. – Не уверен, что не хочешь. Потому что он утверждает, что ты беременна, – поведал Алексей и вдруг совсем ни к месту расхохотался: – Нет, я не могу! Забеременеть от прокуренного идиота без образования! – Да неправда это, – нутром Ева чувствовала, что друг и сам это понимал. Иначе не позволил бы ей вливать в себя крепкий и дешёвый алкоголь. – Так, брякнула однажды. Понадеялась, что потом он оставит меня в покое. Даже не знаю, как мне это в голову пришло. – Ну вот, а я хотел вас поздравить. – У меня уже есть дочь и других детей мне не надо; тем более от Полонского. Господи, хоть бы до Беллы слухи не дошли! – Я даже скучаю по Анюте. В четыре годика она была очень милым и любознательным ангелочком. Любила играть с моими браслетами и рисовать на картонках. – Она тоже по тебе скучала, – прошептала Ева и попыталась встать на ноги. – Слушай, я сейчас куплю где-нибудь цветы… Огромный букет. И пойду к Белле. – Нельзя тебе к Белле. Проспись сначала. Пойдём лучше ко мне. – Она обрадуется. Она любит меня… – Не обрадуется, если ты придёшь в таком виде. Вставай, нам нужно поесть. А то умрём голодной смертью. А мне мама булочки передала. И молоко; но, возможно, оно уже прокисло. – А ягоды полевые не передала? – Ну ты дурочка. Какие ягоды? На дворе ещё снег лежит. Пойдём, не медли. *** Модест сидел в столовой, одной рукой держась за гудящую голову, а второй – листая французско-русский словарь. Меньше всего на свете его сейчас интересовали эти «matin», «arbre» и «bonne nuit», но ему нужно было создать видимость, что он чем-то занят. – Comme je me sens mal, – прошептал юноша, кинув взгляд в окно. На улице было ещё темно, на угрюмо-синем небе просматривались звёздочки. – Кто там ходит? Алёна, что ли, встала, чтобы хлеб испечь? Надо бы выйти, поздороваться. Хотя к чёрту! Не хочу никого видеть. И её – в том числе. Зараза такая, я ей кольцо купил, а она со мной всё ещё разговаривает через губу! Похмелье ни на минуту не оставляло дворянина. Он трясся, проклинал всё на свете (в первую очередь – свою наследственность. Кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы его отец не пил как не в себя в последние годы?) и цедил воду из стакана маленькими глоточками. – Если дедушка зайдёт, начнёт морали читать. Можно подумать, он сам лучше! Его на той неделе от господ Рядинских в полубессознательном состоянии приволокли! Однако опасения Модеста оказались ложными. В дверном проёме возникла фигура Кирилла; и, судя по внешнему виду оного, его мучили те же симптомы. – О, проснулось ясно солнышко! – хмыкнул юноша. – Слава богу! Я подумал, опять дедушка пришёл, под ухом у меня жужжать. – Просто кошмар, – простонал Никольский, пройдя дальше и усевшись за стол. – Ваша вода? Кипячёная? Я попью? – Слушай, нам бы подлечиться, – заговорщески прищурился аристократ. – Я не могу, у меня на сегодня запланировано много работы. – Ну и что? У всех много работы! Мне, например, нужно проштудировать пятьдесят страниц словаря. Но разве возможно на чём-то сосредоточиться, когда голова раскалывается? Что нам теперь, сдохнуть из-за дедушки, который здесь тиранию развёл? – Спрятал ключи от винного погреба! – подхватил прислужник. – У меня одна бутылка припрятана за шкафом, – подавился смешком Модест и поднялся на ноги. – Вы уверены? Потом проблем не оберёшься. – Никто не узнает. Мы не пьём, а лечимся, – отмахнулся парень и достал из-за шкафа пыльную бутылку вина. – Подай чистый стакан. – Ну, за Ваше здоровье. Всем бы таких толковых господ! – Твоё здоровье, – кивнул Альберт, плеснув жидкость с запахом переспелого винограда в стакан. – А сын сегодня придёт к тебе? – Не знаю. Кто этого дурака разберёт? – Мне кажется, что он последние три раза приходил не к тебе, а к Вере. – Да Вы что? – Кириллу резко стало не по себе. – Арсений – приличный молодой человек! – Успокойся, я его не обвиняю. Наоборот, хочу сказать, что если у них что-то наклюнется, я буду только рад. – Я Вас не совсем понимаю… – Надоело всё, сил нет! – ощетинился Модест, на всякий случай покосившись на дверь. – Я в Москве душой отдыхал, – он приметил усмешку в глазах Кирилла, и на мгновение замолчал. Наверное, Никольский был наслышан о его похождениях от дедушки, или сам догадывался, что он, Модест, в прошедшие недели явно не книжки читал. – Сюда приехал и сразу такая тоска напала! Я скован по рукам и ногам. И Вера – главная тому причина. – Вы преувеличиваете, – осмелился возразить Никольский. – Без женщины очень плохо жить. Она и успокоит, и обнимет, и поддержит, и рубашки нагладит. А одному… Что одному? Сидишь, как дурак, вечерами в окно смотришь, маешься. – Слишком дорогая плата за наглаженные рубашки. Вечные проблемы, напоминания, обвинения. А я молодой, я хочу свободы! Я Вере об этом изначально говорил! – Умный мужчина и в свободе себя не ограничивает, и свою женщину не теряет, – улыбнулся Кирилл, успев подумать, что Константин Борисович пришёл бы в ярость, узнав, чему он учит его внука. – Любовницы сопровождали меня всю мою сознательную жизнь – стройные и пухленькие, высокие и низкие, блондинки и брюнетки. Но среди них всегда была особенная: родная, тёплая, уютная. Которая не только для постели, но и для души. Просто нужно понимать, что с остальными у тебя развлечения, а с ней – чувства, развитие, надёжность. И никогда не пачкать эту женщину в грязи; следить, чтобы они ни о чём не узнала. – С Верой такое не пройдёт. Я недавно с Алёной поговорил, так она мне весь мозг выела. – С Алёной? – изогнул бровь Никольский. – С новой прислужницей Константина Борисовича? Она симпатичная девушка. – Да я не то, чтобы… – Альберт густо покраснел, что было для него несвойственно. – Ну, может, она мне и нравится! Что греха таить! Да и я ей нравлюсь. – Так чего вы ждёте? – на губах собеседника промелькнула почти отеческая улыбка. – Погуляйте за пределами усадьбы, поговорите. – Я как думал, – завёл старую песню о главном юный приятель, – ну, сойдусь с Верой, погуляем несколько месяцев, развлечёмся, и всё, до свидания. Даже спать с ней не планировал. Совершенно не в моём вкусе, но какая-то… Манкая, не похожая на других, обаятельная. Она ничего у меня не просила, умела поддержать любой разговор. Но получилось иначе. Она забеременела, я поначалу даже обрадовался… – Мой сын тоже появился на свет, когда мне было шестнадцать, – хохотнул Кирилл. – Не бойтесь, мужчинам в этом плане повезло больше. Мы не обязаны принимать активное участие в воспитании своих детей. Между нами говоря, мы их даже любить не обязаны. С чего бы? У них для этого есть мамы и бабушки. Отцам достаточно доброжелательно относиться и иногда наказывать за провинности. Модесту стало физически больно слушать эти циничные речи. Он помнил, что раньше Кирилл таким не был. Как сильно меняли людей трагедии! – А сейчас я уже ничему не рад, – продолжил юноша, сделав вид, что не услышал вышесказанного. – На кой чёрт я её сюда притащил? Дедушка сразу надавил: «Женись, женись». Теперь, кажется, успокоился; не оставил без внимания мои слова о том, что он легко распоряжается чужими судьбами. Но не уверен, что надолго. Ты ведь тоже никогда не был женат на матери своего сына. И прекрасно живёшь! – Погуляйте со своей подругой, – подсказал Никольский. – Вам нужно отвлечься. А что до Веры, у неё уже через месяц будет виден живот, и она сама постесняется идти к алтарю. Скажете, что поженитесь после родов, а дальше время покажет. – Да что оно покажет-то? – недоверчиво буркнул Альберт-Иоанн-Модест. – Я и сам был бы рад придерживаться такой позиции: «да ничего, потом купим», «со временем всё наладится», «всё само собой решится». Но я уверен, что дальше будет только хуже. Если я пойду гулять с Алёной, ты отвлечёшь дедушку? Веру я после возьму на себя. – Я постараюсь. *** – Анют, солнышко, что происходит? Поговори со мной, – Белла села рядом с воспитанницей, погладила её худую спину и улыбнулась пятнышку варенья на её красном платье. Аня всегда была бунтаркой. Очень противоречивой, немного надломленной, какой-то… Не такой. Как однажды сказала сама Анютка: «Я вся наоборот!» И Белочка понимала её как никто другой. Однако, по мере взросления странности Ани начали проявляться ещё и во внешнем виде. Девочка переняла один из маминых «цыганских» образов, став недопустимо яркой. – Ты догадываешься, что, – ответила Аня. – Хочешь, мы сходим к маминым друзьям? Вдруг она у кого-то из них отсиживается. – Я уже дольше недели ничего о ней не знаю! – Послушай, зачем ты так накрасилась? Это не просто вызывающе, но ещё и неаккуратно. Посмотри, у тебя разводы румян около губ. – Аккуратность неважна! – взбунтовалась Анюта. – Ты видела всех этих певиц, актрис? Вылизаны с головы до ног! Постоянные фальшивые улыбочки, ни одного пятнышка на одежде. Думаешь, это лучше? Ты же сама выходишь в свет с измазанными краской пальцами и синяками под глазами! – Боже мой, – Белла сочувствующе покачала головой. – Верно говорят, дурной пример заразителен. С тобой что-то не то, но… «Разве могли две девушки с нездоровой зависимостью друг от друга и целым багажом иных проблем воспитать человека без единого отклонения от нормы?» – уже мысленно спросила она у самой себя. – Ты права. Но всё же это слишком безумный макияж. Давай-ка, знаешь, что… Белла встала и подошла к письменному столу, из ящика которого достала свою косметичку. – Как у любого творческого человека, у меня здесь чёрт ногу сломит, – пояснила она, вытряхнув на кровать баночки румян, блёстки, кисти, подводки и флакончики духов. – После смерти отца я почти перестала выходить в свет, косметика мне была ни к чему. Надо бы новую купить, как раз дедушка денег дал. Сейчас я расскажу тебе историю про моего брата. Садись удобнее. Ко мне лицом. Будем наводить красоту. Аня надулась, когда Изабелла салфеткой убрала румяна с её лица, но замерла в предвкушении, едва по щекам запорхала кисть из плотного козьего волоса. – В четырнадцать лет Модест попал на одно городское мероприятие. И каким-то чудом умудрился потратить там пятьсот рублей… – Когда он вернётся? – выпалила Анюта, не дослушав подругу. – Не знаю, – повела плечом Белочка. – Возможно, он напишет. Я не буду наносить тебе много пудры; чуть-чуть, только в те зоны, где на коже есть покраснения… – Не нужно было его отпускать, – выдала воспитанница. – Как же? У него там невеста, друзья… – Невеста, которая ему даже не писала всё это время! – девочка резко отвернулась к стене. – Ты чего? – Белла так и замерла с кистью в руке. – Модест рассказывал, что они накануне поссорились. Вот она и не хотела казаться навязчивой, решила дать отдохнуть и ему, и себе. А возможно, она писала, просто письма не дошли. – Если бы я была его невестой, я бы с ним не ссорилась. – О, поверь, это невозможно! Я знаю Модеста лучше, чем кто-либо. И часто он совершенно невыносим. – Просто он другой. Он иначе чувствует, мыслит, рассуждает. К нему нужен особый подход. – Боюсь, там только обход поможет, – съязвила Белочка. – Почему ты вообще об этом заговорила? – Я люблю его, – на одном дыхании выпалила Аня и покраснела, будто помидор. Белла захлопала чёрными ресницами. Она не поняла, что ощутила в первую очередь – сочувствие, трепет, оттого, что столь нежная тайна теперь доверена именно ей, или удивление. – Ой, Анюта… Нашла, кого любить! Такого бестолкового! Наверное, дело в его красоте? – Не знаю, – непосредственно ответила девочка. – Ты же мою стервозную маму за что-то любишь. – Твоя мама не стервозна. Не говори так. – Ладно. – Только не подумай, что я смеюсь! – спохватилась Белочка. – Просто это было неожиданно. Ко мне первая любовь пришла в пятнадцать лет. – Ты не закончила красить, – Аня слегка улыбнулась и вновь повернулась к собеседнице. – Когда я думаю, что он там, с ней, у меня всё внутри переворачивается. А ещё у них будет ребёнок … Мы прекрасно понимаем, откуда берутся дети. Как всё это происходит… – Лично я не понимаю, как это происходит, – рассмеялась девушка. – Я в жизни не ложилась в постель ни с одним мужчиной. – Модест слишком взрослый для меня, да? – Будь ты хотя бы на два годика постарше, разница была бы не так заметна, – Изабелла взяла в руки блёстки и подводку для глаз. – Хочешь, я тебе на щёчках нарисую сердечки? Будет очень красиво и необычно. – То есть, через два года у меня будет шанс? – в голосе Ани послышалась надежда. – Я бы не советовала тебе связываться с Модестом ни через два года, ни через десять лет. Человек он, может, и неплохой. Но не для отношений. С ним здорово дружить, гулять, развлекаться, смеяться, спорить. Но строить что-то серьёзное – боже упаси. – Между прочим, у вас с мамой разница в возрасте почти десять лет! – укоризненно напомнил ребёнок. – И ты никогда не переживала по этому поводу. – Не ровняйся на нас. У тебя будет своя история; и, надеюсь, не такая сумасшедшая. *** В этот момент за дверью послышался знакомый стук вышедших из моды каблуков. Аня вытянулась по струнке, Белла вздрогнула, оставив на щеке подопечной неровную линию, и тут же схватилась за салфетки: – Прости, я такая неловкая! Двери распахнулись, будто от мощного порыва ветра. В проёме появилась Ева. На её голове была старомодная шляпка с облезлыми перьями, чулки сползли с коленей, шубка болталась на одном плече. Завершал эту безумную картину густой слой косметики на лице. Белла сразу заметила, что Ева что-то сделала со своими волосами; скорее всего, покрасила хной, ибо теперь они даже при неярком освещении были похожи на расплавленную медь. – Мои девочки! – заголосила певица. Так надсадно, что Аня, ещё минуту назад страстно желающая увидеть маму, испуганно вцепилась в руку Беллы. – Как я рада вас видеть! Говорят, что смех без причины – признак дурачины и невоспитанности. Но это неправда. Посмотрите, как я смеюсь! – и залилась раскатистым хохотом. – Совсем с ума сошла, – прошептала Белочка. – Хоть живая, уже замечательно. – Где ты была? – осмелилась спросить Аня. – Где была, там уже нет, – ответила Ева. – Что делаете? Обсуждаете, как здесь без меня стало хорошо? – Нет, конечно, – миролюбиво ответила Белла. – Никогда и нигде без тебя хорошо не было. Мы очень скучали и переживали. Правда, Анют? – Где же твой герой-любовник, а? – Что ты болтаешь? Нет у меня никого. Иди в соседнюю комнату, – прошептала Белла, наклонившись к подопечной. – Там у Калерии проходят занятия с учителем. Скажи, что не помешаешь им, просто посидишь рядом. Там безопаснее. – Но мама… – Она не в себе, разве не видишь? Евочка, – возвысила голос барышня, – иди ко мне. В глазах у Ани блеснули слёзы. Полминуты она колебалась, но затем вскочила на ноги и бросилась из комнаты. Ева проводила её взглядом, полным укора, и обратилась к избраннице: – Настраиваешь Анюту против меня? – Нет. Я просто посчитала, что ей не нужно наблюдать за тем, как ты теряешь над собой контроль. Гостья прошла дальше и рухнула на кровать. – Можешь радоваться, ты добилась своего, – сказала она, спустя несколько безумно долгих секунд. – Я больше не буду петь. – Добилась? – переспросила Белла. – Зачем ты такое говоришь? Я никогда этого не хотела. Напротив, я поддерживала тебя, вдохновляла… – Вдохновляла? Ты знаешь, что я – творец, а ты – мой главный шедевр? Музы не должны ссориться со своими Демиургами. А ты бунтуешь! – Ты не Демиург, а алкоголичка с манией величия! – звонко крикнула аристократка. В этот момент ей, как никогда ранее, захотелось стать старой и уродливой; чтобы у неё выросла шерсть, появился горб или глубокая царапина на лице. Чтобы она больше никогда никому не смогла понравиться. И главное – на что-либо вдохновить. – Из-за тебя меня никто не воспринимает всерьёз! Конечно, кто я такая! Всего лишь ручная зверушка Евочки Тайловой! – Знаешь, что самое интересное? – сардонически засмеялась Нева. – Ты всю свою жизнь будешь чьей-то подопечной. Тебя всегда будут рисовать, воспевать, оберегать, обвинять в том, что ты разбиваешь сердца. По одной простой причине – ты очень красива. – Я не хочу! – завопила Белла, которую эти слова довели до белого каления. – Я хочу быть как Леонардо Да Винчи! Как Рембрандт! Как Иван Руткович! Как мой отец! Когда речь идёт о действительно талантливом человеке, людям плевать, красив он или нет! Я хочу, чтобы всем нравилась не я, а мои картины и сочинения! – Если бы не было меня – на моём месте была бы другая богемная девушка, – продолжила Ева, будто не слыша возлюбленную. – Но нет. Ты только моя. – Я просто изуродую себя, – в отчаянии всхлипнула красавица и опустилась на пол. Подол её платья расстелился вокруг и стал напоминать кувшинку. – Я больше не могу! Я хочу умереть. – Я умру с тобой, моя любимая девочка. – Паршивка, лгунья, лицемерка! Ты погубила меня! Очернила, испортила, разрушила! Не оставила мне ни единого шанса на лучшую жизнь! – рыдая, Белочка сдёрнула с кровати покрывало и уткнулась в него лицом. – Я ненавижу тебя! – Я умру с тобой, – как в забытье бормотала Ева, не оставляя попыток поймать мышку в капкан своих рук. – Только с тобой… – Ты не моя наставница! Ты меня ничему не научила! Нельзя играть со мной как с куклой! Иди переспи с кем-нибудь! Или ножом кого-нибудь пырни! Психопатка! Ты даже сейчас пьяная! – Я опьянённая, – хищно улыбнулась девушка. – Опьянённая тобой… – Мне не идёт это платье, – капризничает шестнадцатилетняя Белла, осматривая свой наряд. – Мы зря выбирали его битых два часа! Какого чёрта ты делаешь?! – нарочито возмущается она, когда Ева кладёт усыпанную чем-то перламутровым голову на её колени. – Вон, все смотрят! – Пусть смотрят на здоровье, – беззаботно отвечает Ева, закидывая ноги на стену. Следы каблуков остаются на штукатурке. – Меня от этой музыки качает из стороны в сторону. Я даже себя едва слышу! Как хорошо, что есть ты, моя девочка. Твои прикосновения целительны. Белла замечает, что очень изменилась. Ещё пару месяцев назад она в домашнем махровом халатике стояла у холста, а сейчас сидела в прокуренной гримёрной, облачённая в вечернее платье. Но ей не кажется, что она делает что-то не так. Напротив, она ощущает себя цветочком, который раскрывается навстречу солнышку по имени Ева. Ева… библейская чаровница, которая дарит ей Рай, – со всеми его сладкими плодами, удивительными деревьями и невероятной музыкой. Она не в силах оторваться от этой женщины. Да, взрослая. Да, разные социальные статусы. Да, с большим опытом и тёмным прошлым. Да, у них немного общих тем… Но всё, что было в её пока ещё короткой жизни, по сравнению с Невушкой,– ничто. С ней она чувствовала себя на каком-то седьмом небе. Воспоминания захлестнули удушливой волной. Белла вскочила на ноги и одним движением смахнула со стола кисти, краски и наброски. – Не нужно, – мягко укорила её Ева. – Успокойся и иди ко мне. – Оставь меня! Я не твоя собственность! – девушка посмотрела в окно. Под ним – балкон. Может, прыгнуть, и гори всё синем пламенем? Пусть не насмерть: третий этаж – это невысоко, но вдруг она что-нибудь себе сломает? Ева приблизилась вплотную, хоть это было небезопасно. Благодаря тонкой ткани платья, Изабелла почувствовала её прикосновение кожей. Ева убрала чужие белоснежные волосы на одну сторону, открыв лебяжью шею для поцелуев. – Тебе всегда будет лучше со мной, чем с кем-то ещё. Я вижу тебя не только как символ и олицетворение чего-то воздушного, коим тебя считают многие. Ты для меня – настоящая, живая, ранимая. – Я уже не живая! – в который раз вспыхнула аристократка, убрав чужие руки от своего тела. – Потому что ты меня задушила! Иди к чёрту отсюда! – Я не хочу тебя оставлять, – помотала головой певица. – Не хочешь оставлять?! Ты уже делала это! – Никогда! Прекрати врать мне в лицо! – По-твоему, я лгунья?! – Ради бога, прекрати! Ты ведь нарочно выводишь меня на крики, не так ли, маленький чертёнок? – Ты думаешь, мне некого попросить выпроводить тебя отсюда? – Белла взяла себя в руки. Но, казалось, её глаза в этот момент могли всадить в оппонентку очередь патронов. – А ты думаешь, я сама не уйду? Белла разомкнула губы, чтобы выдать что-нибудь обидное, но не успела. Ева рывком притянула её к себе, склонила голову и поцеловала. По разгорячённому юному телу прошёлся табун мурашек, расплылась знойная волна. Одна рука Евы спустилась вниз и замерла на чужом бедре, на месте, где сквозь нежную ткань платья можно было ощутить не менее нежную кожу. – «Нет! – пронеслось в голове у Беллы. – На этот раз у тебя ничего не получится»! Она приподнялась на носочки, подалась вперёд и укусила Еву за нижнюю губу. Острые зубки вонзились в чувственную кожу, как нож в масло. Нева отстранилась, поднеся руку к лицу: – Дьяволёнок! Ты укусила меня! Раздевайся. Будешь извиняться. – Пошла ты, – процедила Изабелла. Не будет этого! Сколько можно считать секс панацеей от всех проблем? Сколько можно подкупать и успокаивать её искусными ласками, как какую-то глупую Мессалину? – Да пошла сама, – насмешливо ответила Ева и отвернулась к дверям. *** – Дмитрий Сергеевич! Жандарм повернул голову на звук властного, чуть скрипучего голоса. Он прикладывал огромные усилия, чтобы прямо сейчас не броситься опрометью к выходу. Предчувствие чего-то нехорошего терзало его, изматывало, жалило, словно рой мерзких насекомых. Видимо, общение с Беллой наложило на него свой отпечаток. Она – дочь человека, которого при жизни некоторые называли Нострадамусом, потому что шестое чувство никогда его не подводило. – Добрый вечер, Владимир Витольдович. Что-то случилось? – Да! – на Дмитрия Сергеевича взглянули каре-зелёные глаза ротмистра с красивой фамилией – Беркутов. – Уважаемый помещик, генерал-лейтенант Голицын приглашает нас и ещё нескольких наших сослуживцев на вечерний чай. – «Какой ещё, к чёртовой матери, чай»! – подумал мужчина, но вслух сказал: – Мне очень жаль, но передайте ему, что я не смогу прийти. – Отказываться нельзя, – отчеканил ротмистр. – Не положено. – У меня дела. – Дмитрий Сергеевич, у всех дела! Но Вы должны понимать, что существуют нормы приличия... – Я прекрасно помню, что подобные, с позволения сказать, мероприятия всегда растягиваются часа на два, а то и на три. Опять посадят нас за круглый стол, как на утреннике, угостят чем придётся и начнут рассказывать байки из далёкого прошлого, показывать картины, гравюры, водить по комнатам, а то и читать сочинения. Всё это, знаете, так «интересно» и «познавательно», что я себе челюсть свернуть готов. – Вы очень изменились, – Беркутов поджал губы, тем самым выразив крайнюю степень своего недовольства. – Мне это не нравится. Такое поведение недостойно штабс-ротмистра. – Да неужели? И как Вы собираетесь с этим бороться? Отстраните меня от службы? Во-первых, это не в Ваших полномочиях, во-вторых… В раскрытии скольких дел Вы в последние несколько месяцев приняли участие? – Не давите на меня! – Это не ответ на вопрос, Владимир Витольдович. – Никто не собирается Вас отстранять! Вам на нашем поприще цены нет! Но неужели нельзя быть чуть-чуть посговорчивее? У меня два варианта: либо Вы чувствуете свою вседозволенность… Как раз потому что знаете, что Вы – очень ценный блюститель правопорядка, либо Вы попали под чужое дурное влияние. Побольше общайтесь с членами опальной семьи Оболенских. – Спасибо за совет, – ничуть не смутился Дмитрий Сергеевич. – Именно этим я и планировал заняться завтра или даже сегодня. – Я не могу понять, что у вас может быть общего! Вы к ним ходили ещё при жизни Владислава Оболенского. Который много лет назад был сослан в Сибирь за ужасное деяние! – А у Вас ужасный образ мышления: судить о людях, не зная их, и судить о ситуациях, не разобравшись в них. – Хотя бы раз пойдите навстречу! – вспыхнул оппонент. – Вы себе же хуже делаете! Ваша репутация и без того подорвана, а Вы её окончательно добиваете своим отдалением от коллектива! Поймите, что иногда нам всем очень не хочется куда-то идти, но приходится. – Давайте так, – перебил Дмитрий. Его предчувствие плохого уже притупилось, да и спор встал костью в горле. – Я пойду к Голицыну, но только на полчаса. Задержать меня не получится. – Замечательно! – просиял Беркутов. – Пойдёмте. Нельзя терять ни минуты! Даже с Вами возможно договориться, если делать это по-человечески… *** Белла разбила самое большое зеркало в своей спальне. Собственное отражение вызывало у неё отвращение и страх. Разбросала одежду, краски, наброски, тетради. Затем долго плакала, сидя в центре учинённого беспорядка. Каждая клеточка её тела чувствовала, что с ней что-то не так; что она находилась в шаге от чего-то плохого; что её остатки адекватного восприятия мира медленно, но верно угасали – их словно закрашивали чёрной краской, штрих за штрихом, и только слепой мог это не заметить. – Ещё ли в памяти рисуется твоей с такою быстротой промчавшаяся младость! – крикнула девушка, сопроводив свои слова подкинутыми вверх бумажными листами, что через секунду опустились на пол, как большие снежные хлопья. – Когда, Дорида, мы, забыв иных людей, вкушали с жаждою любви и жизни сладость? Уроды! Изуверы! Негодяи! Суки! Выбрав осколок побольше и поострее, она вонзила его в своё запястье. Боль была не такой сильной, как ожидалось, да и крови натекло немного. – Бесполезная идиотка, – прошептала девушка, посмотрев на открытую рану. – Даже не могу самой себе навредить как следует! Ещё ли мил тебе излучистый ручей, и струй его невнятный лепет? Зелёный лес, и шум младых ветвей, и листьев говорящий трепет? Нет, не мил! Мне уже ничего не мило! Я хочу умереть! – Я умру с тобой, моя девочка… Умру только с тобой… Оставив позади себя беспорядок, Изабелла выбежала из спальни. Слёз уже не было, лишь скулы сводило судорогой. На мгновение ей стало страшно, но это чувство быстро заслонило равнодушие: «Будь что будет». Тимофей сидел в коридоре, держась за косматую голову. Он слышал крики и звон битого стекла, но был научен горьким опытом – не нужно вбегать в комнату, это ещё сильнее разозлит барыню. Это ни первая и ни последняя её истерика, и лучшее, что он мог для неё сделать, – дать ей выпустить пар. Пусть лучше разобьёт пару зеркал и статуэток, чем свою голову об стену. – Тимофей! – крикнула Белла, обняв мужика за шею. – Мне так больно, так плохо! Я их всех ненавижу! Почему это происходит именно со мной?! – Тише, тише, – зашептал Тимофей, погладив чужие льняные волосы. – Успокойтесь. Родители всегда знали, что Вы другая, – продолжил он с дрожью в голосе. – Старались Вас от всего защитить, оградить… У них получалось. А я слишком стар и немощен. Я не могу Вам помочь, хотя очень хочу, – Белла зарыдала с удвоенной силой, и он обнял её за плечи. – Мне очень жаль, Изабелла Владиславовна. Но я буду молиться, чтобы у Вас всё наладилось. – Я не могу так! Я всем мешаю! Меня никто никогда не любил по-настоящему! Только папа! Почему он меня оставил?! На кого?! Он не имел права так поступить! – Сейчас я заварю Вам чай. У Вас на руке рана! Нужно перевязать! – Где Калерия? – ломающимся голосом спросила девушка. – Испугалась криков, барыня. Спряталась на третьем этаже. – Приведи её ко мне, ради бога! Тимофей вымученно вздохнул. Он понимал, что Изабелла Владиславовна повторяла ошибку своей матери, царство ей небесное. Та тоже не могла, а, может, не считала нужным ограждать детей от своих истерик. У них на глазах ссорилась с родственниками, била посуду, рыдала навзрыд. И результат – перед ним: сломленная девушка, у которой почти не было детства. А ведь именно старшая сестра должна была стать для Калерии наставницей и опорой – сильной, умной, которая всегда защитит от невзгод и даст дельный совет. – Вам нужно прийти в себя… – Калерия! – завопила девушка. – Иди сюда! – путаясь в длинном платье, она побежала к лестнице. – Где ты?! Сестрёнка! – Господи, помоги, – прошептал Тимофей и перекрестил воздух. – Только на Всевышнего надежда и остаётся. Пропадает бедняжка! Белла наткнулась на Калерию, когда та выбежала из библиотеки. Во всех огромных домах есть пугающая особенность – ты не имеешь понятия, что происходит в большинстве комнат. У тебя нет интереса осматривать их, а между тем, кто знает, вдруг там поселилась нечисть? Или, что более вероятно, беспризорники. Если бы Лерочка поставила перед собой цель проучить сестру и надолго пропасть из поля её зрения, у неё бы это получилось. – Калерия! – обрадовалась Белочка, схватив малышку за руку. – Я нашла тебя… Как хорошо! – Не надо, мне страшно, – пискнула та, посмотрев в её воспаленные глаза; казалось, они стали темнее из-за проснувшейся в них печали. – Ты не должна бояться. Мне так плохо! – Белла схватила сестрёнку в охапку и прижала к себе. – Этот дом – твоя крепость. Тебе никто никогда не причинит вреда. – Почему тебе плохо? – пробормотала девочка. – Я запуталась. Я очень больна и готова сорваться… – Хочешь варенье? – Калерия попыталась высвободиться из цепких объятия, но безрезультатно. – Варенье? – переспросила Белла. – Да, варенье… Из вишни. У меня в комнате есть. У тебя тут рана, – девочка посмотрела на левую руку сестры. – Болит? – Не болит, солнышко. Вот здесь у меня болит, – Белочка положила ладонь туда, где трепыхалось сердце – отвратительная, жалкая мышца. – Здесь ноет. Ты жалеешь меня? – Что же мне тебя не жалеть? – этот вопрос прозвучал слишком по-взрослому. – Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю, солнышко. Я тоже… *** Дмитрий Сергеевич подошёл к усадьбе как раз вовремя, чтобы увидеть, как с балкона падает и вдребезги разбивается фарфоровая чашка. За ней последовали подсвечник и подушка. – Что происходит? – спросил он, подбежав к Тимофею, который сидел на крыльце и курил папиросу, приговаривая: «Ох, батюшки!» и «грехи наши тяжкие!» – Наша любимица бунтует, – ответил мужик. – Дмитрий Сергеевич, у меня душа болит! Потеряем мы её. Как пить дать! – Ты что говоришь, старый дурак?! Совсем из ума выжил? – Не для этого она мира… Ох, не для этого! – прислужник хлопнул себя по коленке. В уголках его некогда красивых глаз начали собираться скупые слёзы. – Слишком чувствительная, ранимая, инакомыслящая. Не нравится ей жить среди жестокости и нечистот. – Если бы дело было только в этом. Болеет она… Давно и серьёзно. Это ещё при Владиславе Константиновиче началось. Его любовь и поддержка вдохновляли её и подстёгивали жить. А после его ухода она потеряла и себя тоже. Дмитрий опустился рядом со старым знакомым. Да, Тимофей прав. Их попытки удержать Белочку в этом мире равносильны попыткам ухватиться за крыло пролетающей мимо пташки. Белла говорила, что с суицидальными помыслами покончено, но разве можно верить ей на слово? Жандарм закрыл лицо ладонями. Моменты, когда он испытывал неподдельный, животный страх можно было пересчитать по пальцам. Служба обязывала его держать себя в руках даже в критических ситуациях. Покойный Виктор Семёнович вообще говорил, что блюстители правопорядка не имеют права на эмоции. Но сейчас ужас начал заслонять реальность. В ноги будто натолкали вату, в горле запершило, в ушах зашумело. Дмитрий был почти уверен, что не переживёт эту потерю. Он любил Белочку. Нет, не как женщину. Она слишком маленькая, слишком лихорадочная, слишком не в его вкусе: его всегда привлекали знойные брюнетки. Это было что-то на более высоких уровнях. После проведённых вместе недель он не понимал, как ранее жил без неё столько времени. – Она в монастырь собиралась, – нарушил молчание Тимофей. – Может, ей там впрямь было бы лучше. Работала бы, писала, молилась об упокоении душ родителей. Во внешнем мире ей слишком тяжело: приходится постоянно ссориться с окружающими, плакать. – Монастырь! – усмехнулся Дмитрий Сергеевич. – Да, туда всегда уходят в надежде отдалиться от общества, но это очень глупо. Потому что в «божьей обители» – тоже общество, со своими законами, устоями и обычаями; и тем, кто в них не вписывается, там приходится ещё труднее, чем во внешнем мире. Проблемы нужно решать, а не бежать от них. – Может, женитесь на ней? – предложил мужик. – Вы человек серьёзный, степенный. Изабелла Владиславовна, конечно, не подарок, но очень толковая девушка. Хотя бы попытаетесь предотвратить трагический исход. – Ты будто первый день на свете живёшь. Ничто так не побуждает женщину поскорее уйти из жизни, как брак без любви. – И страшно грешник умирал! – раздался звонкий голосок с балкона. – Сверкал безумными глазами! Час роковой над ним летал – отдать отчёт пред небесами! – Изабелла, – жандарм поднял голову. – У тебя всё нормально? Можно войти? – Он видел в чёрных облаках своих мучений бесконечность! Ударил гром на небесах – и с воплем отошёл он в вечность! – Я сейчас поднимусь. – Светило тихо достигало конца теченья своего! – Какой чёрт меня дёрнул согласиться на этот чай! – проворчал жандарм, двинувшись к дверям. – Её ни на минуту нельзя оставить! Может, завтра взять её с собой на службу? Там, конечно, ничего интересного, но зато под присмотром будет. Хотя не положено… Изабелла! – позвал он, подойдя к нужной комнате. – Я сейчас зайду, ладно? Просто поговорю с тобой. – Ни облачко не помрачало заката ясного его! – Что ж, по-хорошему мы не хотим, – усмехнулся Дмитрий и зашёл в комнату, которая встретила его беспорядком. Белла замерла на балконе, держа в руках одну из своих картин. – Нет, нет, нет, – миролюбиво сказал визитёр. – То, что ты собираешься сделать, – очень плохо. Нельзя разбрасываться своим трудом. Представь, как бы на такое отреагировал твой отец. – Муж доброй смерти приближенье с сердечной радостью встречал, – рассказывала девушка заученное стихотворение конца тысяча восемьсот тридцатых годов. – Не нужно о смерти. Положи картину. Вот, молодец, – одобрительно кивнул мужчина, едва она опустила руки. – Иди ко мне. Белла, словно неживая, поплелась на звук знакомого голоса. Дмитрий слегка распростёр руки для объятий, и хрупкое тельце упало ему на грудь. – Что ты здесь устроила? Посмотри, какой кавардак. Чтобы его убрать, нам понадобится целый день. Знаешь, как однажды сказал китайский политик Шан Ян: «Люди по своей сути стремятся к порядку, однако их действия порождают беспорядок». – Ты всё-таки пришёл, – прошептала Изабелла, чувствуя, как тяжелеет её голова. – Мне пришлось задержаться, но это не значит, что я забыл о том, что мы сегодня собирались встретиться. Мы так и будем стоять? – Нет, конечно. Садись, кровать чудом уцелела. Дмитрий Сергеевич опустился на покрывало. Изабелла нерешительно села рядом. – Расскажешь, что случилось? Краем глаза Дмитрий заметил раскрытую тетрадь в углу спальни. Размашистая надпись по центру гласила: «Папа, мне очень плохо». – Я не знаю, – ответила подруга. – Врать ты не научилась даже спустя десять лет. – Я очень хочу спать, – она попыталась скрыть от взора жандарма рану на левой руке, но безрезультатно. – Ты поранилась? Чем? Осколком? Погоди, сейчас найду полотенце. Дмитрий Сергеевич пошёл к шкафу. С каждым движением, с каждым касанием, с каждым вздохом и каждой буковкой в слове, он чувствовал, что терял Белочку. Она была крохотным цветком на краешке альбомного листа; который, увы, был нарисован карандашом из графита, и который безжалостно стирал каучук. – Я знаю, что родители бы не одобрили этого, – произнесла девушка, когда он замотал её руку первым попавшимся на глаза полотенцем. – Можешь не напоминать. – Поговоришь со мной о произошедшем? Или сначала выспишься? – Ты давишь на меня. – Ещё нет, но могу начать. Посмотри мне в глаза. Ты сегодня утром что делала? – Разве есть разница? – Это не ответ на вопрос. Давай по порядку… – Хватит! – взмолилась Белочка. – Успокойся, я просто вошёл в образ плохого служителя закона. Ещё пару дней назад ты чувствовала себя хорошо. Ну, как хорошо… – Дмитрий понял, что это слово прозвучало неуместно. – Более или менее. А сегодня впала в истерику и покалечила себя. Снова приходила твоя возлюбленная? – Я не знаю, в какой момент наши отношения превратились в кошмар. Первый сложный период мы пережили, но этот, наверное, не переживём. – Двум творческим ярким личностям всегда очень сложно ужиться вместе. Это вечная борьба, балансирование на грани. Но и тихая пристань – тоже не для таких, как вы. Знаешь, это всё равно не повод… – Для таких, как я, – могила в конце старого кладбища. – Перестань, я не вынесу этих слов! – сознание Ильина на несколько мгновений померкло, пульс участился. – Думаю, тебе нужно уехать; развеяться, сменить обстановку, собраться с мыслями. Поймать вдохновение, если на то пошло! – Куда вы все меня отправляете?! – вспыхнула Белла, и Дмитрию оставалось лишь в очередной раз изумиться быстрым переменам её настроения. Не барышня, а Московский пожар тысяча пятьсот сорок седьмого года! – Я – дочь Владислава Оболенского! Где я ещё должна находиться, если не в его родовом имении?! – Но что плохого в отдыхе и новых впечатлениях? Погости у Константина Борисовича. Поближе познакомишься с невестой Модеста, посмотришь детские рисунки отца, прогуляешься по музеям и аллеям. Если не хочешь ехать в одиночестве, я могу составить тебе компанию. Но, учти, это повлечёт за собой очень много сплетен. – Ева забрала Анюту, – перебила Белла. – Не понимаю, как я это допустила! Если бы сама Аня сказала хоть слово против! Но она очень соскучилась по маме! – Ева имеет на это полное право. Она – её родная мать, – отозвался Дмитрий Сергеевич. – Хотя ситуация, как говорила моя бабушка, аховая. – Конечно, имеет! А у меня душа кровавыми слезами обливается. Вот куда она её потащила? Детей всегда жаль сильнее, чем взрослых, потому что они не могут за себя постоять. – Прости за нетактичный вопрос, – мужчина накрыл её ладонь своей, – а где отец девочки? – Он умер ещё до её рождения. – Ох… – Дмитрию вдруг сразу стало стыдно за все свои неоднозначные высказывания в адрес Евы. – Я даже подумать не мог. – Ева до сих пор с ужасом вспоминает тот день: «Я знала, что он начал употреблять что-то тяжёлое и запрещенное, поэтому ушла без предупреждения; не разлюбила, но побоялась, что меня тоже засосёт в трясину. Меньше чем через месяц наши общие друзья сообщили мне, что Эльф в больнице. Я прибежала туда, начала плакать и просить прощения. Он не сразу узнал меня; потом улыбнулся, кое-как выговорил, что хочет, чтобы у меня всё было хорошо, и закрыл глаза. Я стала трясти его за плечи, заметалась по палате, выбежала в коридор, что-то кричала. Появились врачи, кто-то попытался меня успокоить, сейчас, мол, ему помогут… А уже через пять минут сказали: «Поздно. Умер». Ева говорила, что не имела права впадать в отчаяние, потому что была беременна и хотела родить здорового ребёнка… – Какая трагичная судьба у этой женщины! – Нет, любви в жизни Евы тоже всегда было достаточно, – не сразу согласилась Белла. – Одни поклонники чего стоят! Она нужна им как воздух! – Давай-ка, знаешь, что? – сменил тему Ильин. – Сейчас мы уберём последствия этого Ледового побоища, – и кивнул царящий вокруг беспорядок, – а потом ты запишешь несколько моих воспоминаний для своей книги, хорошо? – Погоди, ты серьёзно? – А что несерьёзного? Я не спал сутки, поэтому хочу закончить это дело до того, как распластаюсь в кресле полутрупом. – Ты мне поможешь? Я просто растерялась. Я думала, что если и начну записывать воспоминания друзей и родственников, то попозже. – Никаких «попозже»! Время не ждёт. Убираемся и садимся за письменный стол. Кстати, ты знала, что Фридрих Шиллер не мог писать, если ящик его стола не был набит гнилыми яблоками? – Дай угадаю, ты знаешь об этом от моего отца? – улыбнулась Белла. – Да, ты права. *** – Какая милая, – сказал Арсений и с улыбкой посмотрел на жёлтую канарейку в просторной клетке. – В прошлый раз я её не заметил. – Я купила её три дня назад, – ответила Вера, отвлекшись от учебника истории. Она планировала от и до проштудировать главу про античное искусство, но из-за тошноты и дурных мыслей едва ли могла сосредоточиться на чтении. – Можно поинтересоваться, как Вы дальше собираетесь жить? – спросил молодой человек, заставив Абрамцеву удивлённо распахнуть глаза. – Что Вы имеете в виду? – А сами как думаете? Вот Вы родите ребёнка, выйдите замуж за Модеста Владиславовича, хотя я бы не советовал Вам этого делать, а что потом? Вы планируете учиться дальше? Сын Кирилла Александровича приходил в усадьбу уже шесть раз. Сначала он просто разговаривал с отцом, пил чай и посмеивался над шутками Константина Борисовича, а потом стал заводить беседы с Верой, когда та спускалась в коридор или столовую. Он интересовался её делами, сетовал на погоду, а пару раз, заметив в её руках книгу, спросил, что она читает. С одной стороны, Вере было неловко, ведь почти замужним дамам не положено любезничать с чужими мужчинами. А с другой, она и так постоянно сидела дома и никого не видела. Что плохого в том, что у неё появился приятель? Тем более, в поведении Арсения не было ничего, что могло бы показаться подозрительным. Он даже не делал комплиментов её нарядам и не стремился поцеловать ей руку, как другие гости. – Учиться? – переспросила Вера. – С ребёнком на руках? – Значит, Вы окончательно поставили крест на своём будущем? – Вовсе нет. Почему Вы так говорите? – А как это, по-вашему, называется? – Семейная жизнь, – ответила девушка первое, что пришло ей на ум. – Что ж, тогда напрашивается другой вопрос: что для Вас семья? Наличие мужа и детей? – Зачем Вы завели этот разговор? – Вера вспомнила, что лучшая защита – это нападение. – Да жаль мне Вас, Вера Павловна, – выпалил Арсений. – Вы пока не осознаёте, какую ужасающую ошибку совершаете! Вы – глубокая, интересная личность. У Вас светлая голова, в которой таятся нетипичные для нашего времени мысли… – Странно, – грустно улыбнулась Абрамцева. – Модест, наоборот, говорит, что меня спасают только миловидная внешность и привитая учителями грамотность. Мол, несмотря на то, что я начитана и умею много и красиво говорить, со мной откровенно скучно. – Полно! Модест Владиславович – хоть и неглупый, но пропащий человек. Он ничего не делает и никогда не будет делать. Я заметил, что ему даже смотреть на деятельных людей неловко. Вот он и пытается самоутвердиться за Ваш счёт. – Не нужно. Вы совсем не знаете Модеста. – Да бог с ним, с Модестом! Сейчас речь идёт о Вас. Вы представить себе не можете, сколько вокруг людей, в которых умерли талантливые писатели, актёры, танцоры, гениальные изобретатели, в конце концов, исполнительные конторские служащие и члены управы! – Что Вы всех сваливаете в одну кучу? – несмело спросила Вера. – Поймите, только образованные, просвещённые, деятельные и пытливые горожане интересны, нужны и важны. За ними – будущее империи. – Вы говорите как один из моих старых друзей, – выдохнула Абрамцева, встрепенувшись от воспоминаний. – Он тоже удивлялся тому, что все члены моей семьи вели праздную жизнь. – Мой отец – тоже очень любознательный и располагающий к себе человек. Но так вышло, что к сорока годам он только и делает, что пьёт и начищает свои и чужие пиджаки. Но за него мне необидно. Знаете, почему? Потому что он сам сделал такой выбор. А вот Вы – нет. Не по своей воле Вы, простите за откровенность, живёте с кем попало, подделывая семью, которой у Вас нет, и играете роль жены, таковой не являясь. – Зачем Вы так? – Вера попыталась подняться из-за стола, но её руки и ноги будто налились свинцом. – Хотите задеть меня побольнее? – Нет. Я хочу открыть Вам глаза. – А по чьей же воле я это делаю? – Да по воле общества с его глупыми устоями! Ваша мать счастлива в браке? А старшая сестра, о которой Вы когда-то говорили? – Нет, – ответила собеседница, и от трёх простеньких букв у неё едва слёзы из глаз не хлынули. Зачем, ну зачем Арсений морочил ей голову?! Особенно тогда, когда всё уже было решено! – Вот, этим всё сказано. Преданных, заботливых мужчин, на которых всегда можно понадеяться, вокруг единицы. А мужчин, достойных того, чтобы ради них положить на алтарь свою собственную жизнь, вообще не существует. – Как у Вас всё просто! – Я не пытаюсь Вас запугать, – подобострастно продолжил Арсений. – Просто учтите, что если Вы ничего не измените в своей жизни, то через десять лет забудете всё, что знаете сейчас, не получите никаких новых навыков и возненавидите себя за зависимость от нелюбимого и нелюбящего супруга; и, главное, за то, что не поехали учиться. – Куда же я поеду с ребёнком? – С ребёнком! – хмыкнул молодой человек так непринуждённо, словно младенец был пустяком. – Его можно взять с собой или оставить с Модестом Владиславовичем. Он – такой же родитель, как и Вы. – Не, не такой! У матерей и отцов совершенно разные права и обязанности! Да и меня потом совесть замучает. Нет, нет, нет, – Вера отшатнулась, по-прежнему не вставая со стула, и замахала перед собой руками, словно увидела злодея. – Не портите меня! Не забивайте мне голову инакомыслием! Вам потом будет всё равно, Вы – вольная птица: ни детей, ни невесты. А мне – погибель… – Да не я Вас погублю. Вы сами себя погубите. *** Алёна сидела на скамье в глубине сада и наблюдала за бледнеющими красками уходящего дня. Солнце склонялось за горизонт, небо приобретало тёмные очертания, силуэты деревьев становились едва различимыми. Птицы уже не пели, из дворов соседних усадеб не доносились разговоры и песни. Вдруг рядом послышались быстрые шаги и захрустели сухие ветки. – Давно ждёшь? – спросил Модест, подойдя ближе. – Десять минут как пришла, – ответила девушка. – Прохладно сегодня, – белозубая улыбка дворянина ненадолго рассеяла сгущающиеся сумерки. – Зачем ты меня сюда позвал? Да ещё так поздно. – Это чуть ли не единственное место, где мы можем остаться наедине. – Зачем нам оставаться наедине? – Алёна не чувствовала страха. Ею овладевали лишь банальная неловкость и ощущение того, что всё происходило слишком быстро. – Нам ведь нравится разговаривать друг с другом. Разве нет? – Мне очень тяжело! – вдруг призналась крестьянка. – Почему? – черты лица юноши резко напряглись. – Что случилось, Алёнушка? – Я не знаю, – покачала головой девушка. Она чувствовала, что её никто не поймёт, да и не захочет понять. – Мысли очень однообразные, липкие, навязчивые. Словно ожидает меня что-то нехорошее, неопределённое. Я стараюсь взваливать на себя побольше работы, – становилось холоднее, бедняжка плотнее укуталась в большой платок. – Постоянно что-то шью, мою, готовлю, напеваю себе под нос. Но… – Дедушка, наивная простота, – грустно усмехнулся Модест. – Говорит, что у занятых людей нет времени на страдания и тягостные раздумья, а те лишь вынуждены носить всё это в себе. – И ночью спать так неловко. Постель кажется очень холодной … Глупость! Вроде бы я постоянно занята, а часы всё равно идут медленно! И это убивает! И самовар поставишь, и платья постираешь, и позавтракаешь, а всё ещё тянется утро. – У тебя мозоли на руках, – произнёс дворянин, взяв её ладонь в свою. – Я не знаю, почему они появились, – Алёна мгновенно покраснела и сконфузилась. Конечно, у всех его подружек ручки ухоженные и чистые, а у неё – и смотреть-то стыдно. – Ведь я ни лопатой, ни граблями не работала. – Не смущайся. – Что ты делаешь? – девушка попыталась отнять руку. – Это всё очень неправильно. Я не должна бросать все свои дела, идти в сад в потёмках, изливать тебе душу. Ты сейчас должен быть с невестой, наблюдать, как мило она спит. Если Константин Борисович узнает… – Не узнает. Кирилл отвлечёт его. – Виданное ли это дело… – происходящее начинало напоминать не просто разговор в уединённом месте, а заранее спланированную авантюру. Сердце Алёны забилось быстрее. – Не узнает сейчас – значит, узнает потом. Тебе ничего не будет, ты его любимый внук. А я так, приживалка. Прогонит с позором, куда я пойду? – Никогда не прогонит, – помотал головой юноша, скользнув взглядом по стройному девичьему стану, худым плечам и выбившимся из-под платка прядям волос. В сумерках всё это тоже теряло оттенки. Он знал, что через несколько минут будет видеть лишь её силуэт и слышать голос рядом. – Я не позволю. Ты хранишь кольцо? – Да, конечно. Это моё единственное украшение. Да ещё с такой историей. Разве ты сможешь повлиять на Константина Борисовича? – Ты ведь сама говорила, что такие, как я, всё могут… Алёна почувствовала исходящее от юноши тепло. И это было самым острым и одновременно трепетным ощущением в её пока ещё короткой жизни. Модест оказался совсем рядом и приподнял её подбородок двумя пальцами. Алёна вздрогнула, и в следующее мгновение коралловые мягкие губы накрыли её рот. Она не знала, сколько длился поцелуй. И вообще ничего не знала, кроме одного, – она пропала. Теперь в её жизни не будет места ни покою, ни сну, ни аппетиту, ни даже работе. – Безумие… – вырвалось у Алёны, когда Модест отстранился. – Это всё неправильно… Не сейчас… Не со мной. – Правильно, сейчас и с тобой. – Зачем? Ты ведь дурачишь меня, запутываешь, тащишь в свой омут… – Нет, Алёнушка, – Модест прижал её руки к своей груди. На миг девушке удалось разглядеть его лицо, и внутри у неё снова что-то оборвалось. Какой он красивый! Это апостольское лицо, античный нос, волевой подбородок, акварельные глаза. Боже, она не вынесет! – Многие видят во мне что-то порочное, гнусное, но не замечают обыкновенного, очень несчастного человека, который никак не может найти своё место под солнцем. Я – не злодей. – Но я не могу тебе верить, – пролепетала Алёна, понимая, что уже еле стоит на ногах от волнения. – А ты не можешь меня любить… – Зачем говорить о плохом, если нам сейчас так хорошо? – Сей-час… – по слогам повторила крестьянка. – А дальше? – Хотя бы на мгновение отпусти себя. Представь, что ты свободна, и то тебе не нужно никого бояться, – голос Модеста обволакивал, проникал в самые скрытые уголки её души. – Ну же. Алёна опустила руки на плечи друга… Или уже возлюбленного? И, набравшись смелости, сама приникла к его губам. – Вот видишь, это проще, чем ты думала. Не стоит противостоять собственным желаниям, – прошептал аристократ, погрузив пальцы в её светло-русые волосы. – Тебе ведь с Верой Павловной жить до конца дней. Ребёнка растить… – Алёна осознавала, что с каждой секундой сильнее теряла голову. Она словно ждала этого вечера с первого дня своего появления в усадьбе. Обжигала дыханием чужую шею, жадно вдыхала парфюм с ароматом кофе и пачули… – Не думай об этом. – Как же я могу не думать, если у меня сердце в клочья рвётся? Кажется, прямо сейчас... – Алёна замерла, спрятав пылающее лицо в складках пальто юноши. – Что-то будет… Луна свалится с неба, раздавит меня, как негодницу, разлучницу, преступницу. – Ты не такая, – сдавленно пробормотал Альберт. Нежность Алёны была для него особенно пьянящей. Ни с одной девушкой ранее он не ощущал ничего подобного. – Мне смотреть в глаза твоему дедушке, Вере Павловне. Как я посмею? Это всё равно, что отречься от совести! Успокой меня, бога ради! Модест был бы рад это сделать, но не мог найти нужных слов. Благо, в этот момент рядом послышались быстрые шаги и галантное покашливание. – Ой, мама! – подобно подстреленной птичке, вскрикнула Алёна и прильнула к Модесту. – Кирилл? – хрипловато спросил юный дворянин. – Он самый, – прозвучал ответ. – Константин Борисович собирается выйти на улицу покурить. И не исключено, что он надумает пройтись к саду. – Спасибо. Пойдём, Алёна… Да не тем путём! Через задний двор. Ещё на глаза попадёмся! – Боже, я ноги еле передвигаю, – прошептала девушка. Кирилл присвистнул – Алёнку вправду потряхивало и пошатывало от переизбытка чувств. – Я ведь не усну теперь. Всё о тебе буду думать, – голубые девичьи глаза вклинились в Модеста, до слёз всосали прекрасные черты его лица. – Мне сегодня тоже сна не видать, – ответил юноша. – До зарезу не хочется расставаться! – Да ладно вам, – фыркнул Никольский. – Не на всю жизнь прощаетесь. В одном доме живёте. Утром увидитесь. Едва Алёна скрылась из виду, как он повернулся к другу: – Ну, рассказывайте! Было у вас что-нибудь? – Где? На улице? – хохотнул тот. – А хоть бы и на улице! Долго ли умеючи? Штаны снял и всё… – Ты такой дурак, – Модест залихватски хлопнул мужчину по плечу. – Тебе скоро о душе пора будет думать, а ты всё об одном! Надо намекнуть дедушке, чтобы он приказал баню растопить. Хватит, и так всю зиму в ванне мылись. – Ну да, в бане-то удобнее, чем на улице, – снова подавился смехом Кирилл. – Слушай, у тебя табак есть? – Только в усадьбе. – Ой, как нехорошо! Пойдём. Дедушка, наверное, уже вышел; ещё не хватало, чтобы он услышал что-нибудь лишнее. *** В спальню Модест вошёл нездоровым, уставшим, грустным. Вера встретила жениха объятиями, из которых ему пришлось долго выбираться под глупые вопросы: «Ты чем-то ты расстроен?», «а где ты был?», «ты не замёрз?», «почему от тебя пахнет вишнёвыми пирожками?» – Какими пирожками? – усмехнулся Модест, понюхав рукава своей рубашки. – Ничего не чувствую. Тебе показалось. Я просто немного постоял на крыльце. – Кому ты рассказываешь? – хитро прищурилась Верочка. – После того, как ты «на крыльце постоишь», от тебя за километр табаком несёт. – Вечно найдёшь, к чему прицепиться. Я, между прочим, ради тебя решил курить поменьше. Модест распластался на кровати и обнял Веру одной рукой. – Так уютно, правда? – прошептала невеста, положив голову ему на грудь. – Тепло, приглушённый свет, мягкие перины. Ещё и канарейка что-то напевает… – Да, что-то в этом есть, – на миг парень задумался, смог бы он так же лежать и болтать с Алёной? Конечно, смог бы. Но это было бы «не то». Не настолько уютно и спокойно. Или это просто домыслы и подсознательные страхи? – Проверишь мои знания третьей главы? – спросила Вера, указав на учебник истории на столе. – Задашь мне вопросы про античное искусство? – Без проблем. Какие архитектурные сооружения находятся в Афинском Акрополе? – Ой, – испугалась девушка. – Я помню только Парфенон! – Замечательно, и кто его воздвиг? – Какой-то зодчий. – Какой-то! – возмутился Альберт-Иоанн-Модест. – Вот то-то же. Зачем тебе всё это нужно? Лучше принеси мне бутерброд. – Может, тебе ещё щей сварить? – последовал саркастичный вопрос. – Нет, щи я не очень люблю. А вот от бутерброда с маслом не откажусь. – Полный дом прислужников, почему бы их не попросить? – Вер, ты ведь готовить так и не научилась, – Модест приподнялся на локте, почувствовав нарастающее внутри раздражение. – И убираться не научилась! Зато на всякую блажь у тебя времени хватает. – А кто это умеет делать-то? – барышня изумлённо округлила глаза. – Может, твоя мама при жизни разносолы готовила? Или сестра целыми днями носится по усадьбе с влажной тряпкой? – Во-первых, у моих родителей были совсем другие отношения. Отец сам никогда не просил маму готовить. Она бы ради него научилась, я не сомневаюсь. А во-вторых… Не смей упоминать их в подобных разговорах! А моя сестра художница. У творческих людей в домах всегда беспорядок. Нечего валить с больной головы на здоровые! – Да что ты начинаешь? – Я ещё не начинал. Вот скажи, чем ты занимаешься целыми днями? Только книжки читаешь? – Я хочу доучиться, ты же знаешь. – Ты ни разу не дала внятного ответа на вопрос, зачем тебе это нужно. А я хочу видеть рядом с собой услужливую, домовитую невесту, интересы которой не ограничиваются зубрёжкой. – Год назад ты таким не был, – общая картина из слов юноши складывалась в голове Веры неохотно, как пазл. – На тебя дурно повлияло совместное проживание с крестьянками. – А на тебя, моя дорогая, дурно повлияли беседы с Арсением! Что он снова тебе напел? – Перестань. Мне нельзя волноваться, – напомнила Вера, заставив Модеста сбавить тон. – Он меня никогда ни к чему не подначивал. Он просто поддерживает моё стремление узнавать что-то новое. Если бы не наш будущий ребёнок, я бы вправду поехала учиться, – добавила она на свой страх и риск. – В какой-нибудь город в Европе, а дальше пусть мотает жизнь… – Да-да, плавали, знаем. Жила бы там в коробке из-под стула на перроне, заглядывала в словарь, чтобы поздороваться с прохожими, и писала бы мне с просьбой выслать немного денег, потому что последнюю корочку хлеба доела три дня назад. Ты что, наслушалась историй знакомых тётушки троюродной племянницы по папиной в линии, в которых кто-то уехал из родного города, а уже на следующий день поступил в лучшее учебное заведение, попутно нашёл работу, и через месяц жил как король, делая деньги из воздуха? – Да, ты прав… – вынуждена была кивнуть Абрамцева. – Я слишком мало знаю о жизни. – У тебя прекрасная комната, роскошная постель, в которую тебе приносят вкусные завтраки, платья из заграничной ткани, дорогие украшения и красивый молодой жених. Ты должна радоваться жизни! – отчеканил Модест. – Прости, – прошептала Вера, потянувшись к нему. Юноша неспешно поцеловал её в губы. Его язык почувствовал привкус шоколадных конфет, которыми Вера заедала тоску, и это подарило ему двойное блаженство. Постепенно поцелуй стал более глубоким и интенсивным. – Погоди, – отстранилась Вера. – Я схожу в столовую, это займёт пару минут. Модест кивнул и, дождавшись пока она уйдет, достал из ящика стола портрет отца на альбомном листе; Белла нарисовала его карандашами полгода назад. Нерадивому сыну вдруг стало нестерпимо стыдно. Возникло ощущение, что он своим поведением предал великую любовь родителей. И тут он решил сделать то, чего не делал никогда ранее: – В руце Твоего превеликого милосердия, о Боже мой, вручаю душу и тело моё, чувства и глаголы моя, дела моя и вся тела и души моея движения, – забормотал Модест молитву, а потом пристально посмотрел в глаза отца, блеск которых был заметен даже на таком простеньком портрете. – Прости меня, пап. Мамочка, если слышишь, тоже прости… *** – Людям дано поэтическое видение мира. Мы единственные способны не только смотреть, но и описывать, воспевать! Но мы идём на дно, гибнем в алкоголе и разврате. Разве неправда, мам? – Аня потянулась, зевнула и легонько пихнула в бок лежащую рядом Еву. – Неправда, – апатично отозвалась родительница. Ей очень не хотелось выбираться из объятий Морфея. – Я только и делаю, что описываю и воспеваю. А ты поменьше читай всякую якобы философскую чушь. – Я уже давно ничего не читаю, – девочка перевернулась на спину и пряди её волос посыпались на лицо мамы, которая при этом недовольно фыркнула и приоткрыла глаза. – А чей это дом? – Да если бы я знала. Лучше посмотри, есть ли здесь что-нибудь попить? – Поблизости точно ничего нет, а из комнаты я не выйду, – Аня погладила маму по плечу. – Такое чувство, будто я тебя сто лет не видела. – Не пойму я тебя, Анют, – удивлённо ответила Ева. – То слова доброго от тебя не дождёшься, то липнешь ко мне как банный лист. Не ты ли хотела остаться с Беллой? – Какая ты язва! – заявила девочка и села на кровати, обняв колени. – Соскучилась я, мам. Неужели непонятно? А что до Беллы, то я и сейчас считаю, что вам нужно помириться. – Я тоже по тебе соскучилась. – Если ты не помнишь, то вчера ты напилась как свинья, – резко сменила тему дочь. И тут же перестала казаться милой. – Я помню, – Ева приподнялась на локте, осмотрелась вокруг. Чёрт знает, что это за притон! И каково было ребёнку здесь ночевать! – Это было в последний раз, не переживай. Сейчас я умоюсь, приведу себя в порядок, и мы пойдём гулять. – Куда? – Да куда угодно. – Лучше бы к Белле пошли, – заупрямилось чадо. – Ты видела, чем заканчивались мои предыдущие визиты в усадьбу! – вспылила Нева, но ударившая в виски боль заставила её понизить голос. – Хочешь повторения? – Повторения не будет, если ты хотя бы раз придёшь туда в нормальном состоянии! – Аня подумала о том, что больше никогда не увидит Белочку и Калерию, не зайдёт в ставшую родной комнату и, главное, не услышит смеха Модеста, не поговорит с ним, и её душу буквально залило страхом. – И будешь спокойно разговаривать, а не кричать на весь дом! – Да не напоминай мне об этом, не трави душу! Мне в сто раз хуже твоего. Но если мы раскиснем, у нас будет только одна дорога – на кладбище. – Я вообще не представляю, как мы теперь будем жить, – девочке захотелось заплакать, но она пересилила себя. – Я так ждала весну! Думала, мы все вместе пойдём на природу, посмотрим на половодье. Хотела, чтобы Модест поскорее приехал! – А что, на этой усадьбе и Оболенских свет клином сошёлся? Дурная семейка… – Ева вновь прокрутила в голове свой последний разговор с Беллой. – Только и делают, что орут и плачут. – Мам, а у тебя табак есть? – Ты сейчас подзатыльник получишь, а не табак. Постыдилась бы у матери такое спрашивать! – А что в этом дурного? Ты ведь сама говорила, что мы с тобой подруги. – Помолчи, у меня голова раскалывается. Ева посмотрела в маленькое окно. Тёмное одеяло нехотя сползало с неба, становилось голубым. Вдалеке послышались трели гармошки. На секунду Еве показалось, что она почувствовала запах терпких трав и росы. Но нет, ещё было слишком рано. Но дворе – не лето, и неизвестно, наступит ли оно для неё вообще. – Приводи себя в порядок, – сказала Аня. – И пойдём гулять, как ты говорила. – Да, конечно. Как хорошо, что хоть ты у меня осталась. *** – «В тот день у папы разболелась голова. Он сидел на своём любимом диване в гостиной, пил чай и вспоминал дедушку недобрыми словами: «Приехал, настроение испортил и уехал!» Я сидела рядом, – Белла задержала взор на написанном, кисть её руки перестала порхать по тетрадному листу, но только на пару мгновений: – Впрочем, сейчас мне кажется, что я всегда сидела, лежала, ходила, бегала, танцевала где-то не далеко от него. Когда мне было десять, папа говорил, что лучшее чувство в мире – это слышать топот моих ног в соседней комнате, звать меня по имени и слышать, как «топ-топ-топ» превращается в «топтоптоптоптоп». Но я отвлеклась. Услышав его ворчание, я начала рыться в переднике своего платья и протянула ему таблетку: «Вот, держи, от нервов». Попутно кивнула: «Вообще, ты прав. Что дедушка, что Модест своими нравоучениями уже кровь свернули». «Да раздражают!» – подхватил отец. «Меня тоже!» – буркнула я. В следующее мгновение мы одновременно рассмеялись. Мы частенько ворчали на что-то или кого-то вместе, напоминая старых, вечно недовольных воробушков». – Как мило, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич, заглянув в тетрадь через плечо подруги. – Только «недалеко» здесь пишется слитно. – Ой, – Белла потёрла заслезившиеся от воспоминаний глаза. – Точно. Понятия не имею, как я могла допустить такую грубую ошибку! – Ты хочешь спать, – жандарм кивнул на часы. – Посмотри, уже третий час ночи. – Я должна закончить эту главу, – насупилась девушка. – Я понимаю, что писать картины у меня получается гораздо лучше, чем книги, но чувствую, что именно я должна работать над воспоминаниями. Никто не знал папу с такой стороны… Сейчас из него все пытаются слепить мрачного художника с тёмной родословной, которого погубила великая любовь. А для меня он – живой, светлый, ранимый и очень добрый. Я стала последней, кто видел его живым. И первой, кто тряс его бесчувственное тело с криками: «Пап, как же я без тебя жить буду?!» – Нет, не плачь, – забеспокоился Дмитрий. – А то голова заболит. – Я знаю, что со мной что-то не то, – тихо продолжила Белочка. – И если мне недолго осталось, то… Я бы хотела успеть завершить все свои дела. – Пожалуйста, не говори таких слов, моё сердце не выдерживает! – ответил друг эмоциональнее, чем собирался. – Прости, – стушевалась девушка. Хотя внутренний голос зашептал: «Нет, тебе не жить, знаю, что не жить». – Я не хотела тебя расстраивать. Может, выпьем чаю с конфетами? – Ты знаешь, как я падок на сладости. – «Папа очень любил смеяться над собой, хотя для меня это было… непонятно. По-моему, в нём было очень много красивого, величественного, благородного, но очень мало забавного. Однажды он долго не выходил из комнаты, писал картину. Мы все старались вести себя очень тихо, мама даже ходила на цыпочках; словно боялись спугнуть вдохновение, которое в такие часы парило в каждом уголке усадьбы. (Однажды у меня спросили, что такое вдохновение. Я с детской непосредственностью начала рассказывать о розовых облаках и трелях райских птиц. Когда же этот вопрос задали папе, он не раздумывал и полсекунды. Просто ответил: «Дашенька»). Так вот, в тот день папа вышел из комнаты ближе к ночи. Мама гуляла в саду, а мы с Модестом пили чай в столовой. Он встал перед нами, распалённый, перемазанный масляными красками, и провозгласил: – Передаю привет всем, кто не верил, что у меня получится закончить сегодняшний пейзаж! Мы с братом переглянулись, потому что помнили, что не говорили ничего подобного. А папа выдержал выразительную паузу и закончил: – Эти люди были абсолютно правы!» *** Этот день в усадьбе Константина Борисовича ничем не отличался от предыдущих. Роман Алёны и Модеста длился уже около двух недель. Конечно, если их встречи в саду и объятия в коридорах вообще можно было назвать романом. За окном растаяли последние сугробы, проклюнулись подснежники, дни стали заметно длиннее, а ночи – короче. И юная прислужница с непростой судьбой каждой клеточкой тела и души чувствовала, как вместе с природой пробуждались и её чувства. Теперь она понимала, что они начали проявлять себя ещё в первые дни её пребывания в усадьбе. Ведь неспроста она обрадовалась, когда Модест оценил привезённые ею книги, и напряглась, когда узнала, что у него есть невеста; не без причины искала изъяны во внешности Веры Павловны и не спала ночами, пока господский внук был в Москве. Но если раньше её любовь показывалась медленно, осторожно и неохотно, то теперь затапливала всё вокруг, как вышедшая из берегов река. И всё, что оставалось Алёне, – молиться на Константина Борисовича, который видел, что её работоспособность сильно снизилась, но молчал. Прежние господа с неё бы три шкуры спустили: нечего, мол, даром хлеб есть, если разум забит бог весть чем. Сегодняшнее утро было для Алёны особенно тяжёлым, ведь ей пришлось накрывать стол к завтраку для Модеста и Вера Павловны. Последняя сегодня снова подкрасила губы и глаза, украсила шею и руки жемчугом, и Алёна, глядя на неё, готова была разрыдаться в любую секунду. Ведь у неё самой не было ни бус, ни браслетов, ни косметики. Да что там, даже таких широких бёдер и выразительных глаз не было. Вся она была какая-то бледная и квёлая, как моль! – Вера, пожалуйста, не читай за столом, – обратился Модест к невесте. – Дедушка этого не любит и позволяет только мне. – Но ведь его здесь нет, – пожала плечами Вера, но книгу отложила. – Я на такую историю наткнулась… Про любовь. Там так всё красиво описано! Как в жизни! – И зачем такие истории? – повёл бровью юноша. – Как в жизни, я и сам знаю. – Какой ты вредный, – улыбнулась Вера. – Я отойду, проверю, как там канарейка. – Вот зачем ты её купила? – с явным раздражением спросил Альберт-Иоанн-Модест. – Мало того, что она иногда по ночам орёт, так от неё ещё и воняет. Ты делаешь что угодно, но не то, что нужно делать. Готовить ты не умеешь, убираться не умеешь. Если уж так любишь читать, почитала бы что-нибудь полезное! – Я читаю полезное, – робко возразила Абрамцева. – Развиваюсь. – Эти биографии поэтов и композиторов прошлых столетий – такая блажь, что у меня слов не хватает! Что они из себя представляют, чтобы забивать голову их персонами? Да большинство из них совершенно не умели писать. – Но ведь тогда их произведения не стали бы классикой. – Они стали классикой, потому что у слушателей и читателей не было выбора. Вот представь, что я назвал себя поэтом. Сочиняю из-под палки, путаю анапест с амфибрахием и перекрёстную рифму со смежной, частенько закладываю за воротник, играю в карты, в общем, являюсь полным неучем и паршивцем. Но так как других поэтов нет – или есть, но им не удалось заявить о себе, бедным аристократам приходится на каждом мероприятии слушать только мои потуги в искусство. А через сто лет мою физиономию помещают в учебники литературы, а учителя наседают на гимназистов: «Ну-ка, быстро вспомнили, когда родился, женился, развёлся и умер от алкогольного отравления великий классик русской литературы Альберт-Иоанн-Модест Оболенский»! – Я не согласна с тобой. – Да ради бога, – не смутился правдолюб. – Но я знаю, что у нас кого угодно готовы причислить к гениям и легендам лишь потому, что те жили при царе Горохе. – Ну тебя, – ответила Абрамцева. Она давно поняла, что с Модестом бесполезно спорить: всё равно что в ступе воду толочь. – Странный разговор получился. Я собираюсь после завтрака прогуляться в саду, ты со мной? Алёна почувствовала, как у неё внутри всё похолодело и оборвалось. Ведь это их с Модестом место! Девушка знала: независимо от того, что будет дальше, эти эфемерные, пахнущие свежестью и морозцем воспоминания она навсегда сохранит в сердце; как и крепкие объятия, робкие поцелуи и одеколон с ароматом пачули. – Не хочу, – ответил Модест. – Там прохладно, да и мне нужно проштудировать тридцать страниц словаря, иначе дедушка покоя не даст. – Говорить на другом языке – это очень романтично, – невпопад сказала Вера. – И в дальнейшем пригодится. – Не пригодится. В Петербурге нет нужды знать какое-либо иностранное наречие. Если только для того, чтобы показать другим бездельникам, какой ты образованный. А во Францию я не уеду. Как и никто из нашей усадьбы. Мы все – уже зрелые люди, мы родились в этой империи, и в ней же умрём. Где-то неподалёку от имения уже проклюнулся дуб, из которого мне лет через двадцать сколотят гроб. – Почему через двадцать? – вырвалось у Алёны. – Потому что до сорока я не доживу. – Господи! – выдохнула прислужница и побледнела как полотно. За что избранник тиранил её сердце? Ведь знал, что она жила ради него! – Прекрати, – куда менее эмоционально отреагировала Вера. – Что с тобой станется? Здоров как бык, только пил бы поменьше. Поможешь мне переодеться на прогулку? – Я помогу! – Алёна подскочила на месте, словно козочка. – Если, конечно, Вы не против. «Не видит, что ли, завтракает человек, – пронеслось в её голове. – Вцепилась мёртвой хваткой, никакого покоя не даёт». – Зачем мне твоя помощь, когда у меня жених есть? – фыркнула Вера и, встав из-за стола, подошла к Модесту с явным намерением плюхнуться ему на колени. Юноша заметно занервничал. Верочка будто что-то подозревала! Например, три дня назад она позвала его, чтобы попросить открыть тюбик крема, а когда он выполнил просьбу, заявила: «Вот что значит мужчина в доме»! И тоже при Алёне, которая едва сквозь землю не провалилась. – Вера, что такое? – забормотал Модест. Эта ситуация, в которой было столько запрета, пикантности и сладости, показалась бы ему очень возбуждающей, если бы не несчастное личико Алёнушки. – Как ты себя ведёшь? Это неприлично! – Не волнуйтесь, я уже ухожу, – прошептала крестьянка, но тут заварочный чайник выпал из её рук и разлетелся на осколки. – Простите, ради бога! Я сейчас всё уберу! – Уууу, – протянула Абрамцева. – Ну всё, теперь тебя за это на родину отправят. – Мне так жаль,– Алёна опустилась на колени и принялась собирать осколки голыми руками. – Вера, я тебя не узнаю в последнее время! – рявкнул Модест. – Что с тобой сделалось? Пожила как королева чуть дольше трёх месяцев и начала цепляться к прислужницам, словно сварливая бабка! Госпожа Простакова собственной персоной! Алёна, не собирай осколки руками, принеси веник и совок! Вера направилась в коридор, чувствуя себя бегущей с поля боя воительницей. Алёна поднесла к губам палец с виднеющейся на нём кровоточащей ранкой. На несколько секунд в столовой воцарилась тишина, затем Модест бросился к любовнице, которую мысленно окрестил Рапунцель из-за длинных волос. – Порезалась, да? Дай, я посмотрю. Девушка закрыла рот ладонью и заревела; сначала тихо, потом всё громче. Модест попытался притянуть её к себе, но она заколотила кулачками по его плечам: – Зачем ты это делаешь?! Зачем мне душу в клочья рвёшь?! Я ведь и так каждый день словно на раскалённых углях лежу, судьбу испытываю! – Тише, – зашептал юноша в чужие русые волосы. – Перестань… Да, вот так, – удары Алёны стали слабнуть, и она уткнулась лицом в его грудь. – Зачем? – повторила она свой вопрос. – Ты губишь меня, но какой тебе с этого прок? – Нет! Пусть лучше я сам сгину! – Я так больше не могу, меня будто изнутри калёным железом жгут… Я люблю тебя. – Пожалуйста, не кричи. Я сегодня в центр поеду. Я тебе что-нибудь куплю, Алёнушка. Модест знал, что Алёне не было дела до расшитых платков, колец и заколок. Ведь она в этом даже в усадьбе показаться не могла. Юная крестьянка хотела услышать от него три главных слова. Но он не мог их произнести. Хотел, но не мог. – Ты издеваешься? Лучше сразу столкни меня с обрыва в реку! Всё равно мне от этого греха никогда не избавиться! Мне даже подарки от тебя, чужого жениха, руки жгут, точно крапива! Слёзы с удвоенной силой заструились по щекам девушки. Она не понимала, какое чувство в ней сейчас преобладало, их было слишком много: злость, отчаяние, ревность, обида. Ничего положительного. – Я всецело и полностью твой, – прошептал аристократ, смерив её ласковым взглядом. – Мы знаем, что это не так. Алёна хотела встать на ноги, но Модест удержал её, наклонил её к себе и поцеловал. Это было похоже на… Кубик льда, что прошёлся по нежной коже, оставив после себя приятную прохладу; на глоток красного вина, что расширил сосуды и расслабил тело; на восход солнца, лучики которого обласкали заспанное лицо и полузакрытые веки. Он пока не использовал язык, просто сминал её губы, но этого было достаточно. – Кому мне теперь плакаться, если сама на это пошла? – прошептала Алёна. Из коридора донеслись торопливые шаги. Альберт понял, что это Кирилл, но всё-таки отстранился, так как их союзник часто находится рядом с дедушкой, которому ни в коем случае нельзя было попадаться на глаза. – Мне сегодня приходить в сад? – напоследок спросила крестьянка. – Конечно, – кивнул юноша. *** – Куда тебя несёт, блудный сын?! – Не могу я так! Уму непостижимо, как вы здесь живёте! Загибаетесь от праздности, нелюбви к себе и недоверия к миру! Ничего не делаете! Даже не учитесь, хотя у вас для этого есть все возможности! – Прекрати нас поучать, это смешно! В следующую секунду раздался хлопок дверями, и на лестницу выбежал Арсений. Вера улыбнулась ему, а после скатилась по стене и опустилась на колени. – Что такое? – спросил молодой человек. – Мне очень плохо, – простонала девушка, надеясь на сочувствие. – На кого мне уповать, куда бежать?! Всё разваливается на части! Жених меня не любит, да и я уже не уверена в своих чувствах. После разговоров с Вами я начала презирать происходящее вокруг. Я учусь, много читаю, но это не помогает! Мои дни пустые и мне кажется, что так будет всегда! – То, что Вы это понимаете, – уже очень хорошо, – кивнул Арсений. – Значит, Вас нельзя назвать слабым человеком. – Я не могу верить Модесту. Кто знал, что мне придётся так расплачиваться за свою глупую юношескую влюблённость?! – Развивайте свою мысль, – назидательно, словно опытный учитель, промолвил Арсений. – Жить с человеком, в надёжности которого Вы не уверены, – значит, не уважать саму себя; даже не просто не уважать, а откровенно ненавидеть. Как можно растрачивать свою единственную жизнь на того, кто, как Вы считаете, способен на предательство? – Да, это недопустимо, – перебила Вера. – Но что же делать? – Рожать и уезжать учиться. – Но я не смогу! Модест говорил, что при таком раскладе мне придётся жить в коробке на улице и просить у него денег на хлеб. – Что не сможете? Почему не сможете? Вы – дерево, которому не под силу менять своё местоположение? Или крепостная, которая привязана к своему господину? Хотя и они иногда сбегали! Ломоносов пешком шёл из Архангельска в Москву! Прекратите слушать Модеста! Живите своим умом! – Ох, боже мой, – Вера мечтательно закатила глаза. – Когда Вы говорите об этом, у меня внутри разгорается пожар! – Потому что я не ошибся в Вас, – ответил молодой человек. – Я сразу приметил Ваши недюжинные способности, тягу к знаниям и необычные мысли. Модест Владиславович будет счастлив в браке с простенькой девушкой, которая не будет от него ничего требовать и согласится терпеть все его выходки, вредные привычки и неверность. А Вы выше этого. Вы – не просто «милая и домашняя», как говорит Константин Борисович. Вы достойны лучшего мужа, окружения и будущего. Вам нужно проводить свои дни не в компаниях подленьких прислужниц и алкоголиков, а в обществе честных, умных и порядочных людей. Модеста Владиславовича в таком обществе не примут, – Арсений понизил голос. – Он слишком разрушенный, злой и избалованный. А вот Вас – оторвут с руками и ногами! – А Вы собираетесь уезжать? – спросила Вера, затрепетав от нахлынувшего восторга. – Да, но я могу отложить отъезд до Ваших родов. Если Вы согласитесь, дороги назад не будет. Но Вы никогда об этом не пожалеете, обещаю. *** Минуло какое-то количество дней с того утра, как Модеста и Алёну едва не застали на полу столовой в объятиях друг друга. Всё обошлось, но юный аристократ ощутил, как над ним нависло что-то дурное; что-то, что пуще прежнего расшатало его нервную систему. (Если ещё было, что расшатывать). В последние месяцы Модест совсем тронулся рассудком. Самое страшное, что он сам это понимал, но он – не Белла, и подойди к дедушке и сказать: «Мне требуется помощь, отправьте меня в больницу», у него не хватало духу. В Древнем Риме, например, вся знать была сумасшедшей, но это не афишировалось. Скорее всего, дело было в их беспечном и развратном образе жизни. Позавчера юноше вновь «что-то в голову ударило» и он полез танцевать на стол. Благо, прислужники вовремя позвали Веру, и она смогла его угомонить. Сегодня Модест вернулся в усадьбу к обеду. Его карманы отяжелели от подарков двум дамам сердца, в груди потеплело от вина. В коридоре его встретил Кирилл. Модесту оказалось достаточно одного взгляда на друга, чтобы понять, что на душе у того скреблись кошки. – Что случилось? – спросил Модест. – Дедушка опять спрятал ключи от винного погреба? – Кое-что похуже, – ответил Никольский. – Что ни день, то спаси и сохрани, – произнёс Модест фразу, которую когда-то услышал от Дмитрия Сергеевича, и пошёл в столовую. Именно оттуда доносились голоса. Открывшаяся ему картина заставила парня хмыкнуть и изогнуть брови. За обеденным столом сидел молодой человек в простеньком, но аккуратном кафтане, какие обычно носили извозчики. У него было приятное лицо с выпуклым лбом, румянцем на щеках и тёмными ровными бровями. Напротив гостя сидел Константин Борисович, на физиономии которого расписались гордость и торжественность момента. – Я считаю, прожить на одно жалование можно, – рассказывал последний. – Зато сразу понятно, что человек честный. Не ворует, своим трудом зарабатывает. У Модеста от такого лицемерия глаза на лоб полезли. Да у дедушки одна ваза стоила дороже, чем два средних жалования в столице! По усадьбе всё понятно – ни дать ни взять, скромная лачуга! Константин Оболенский так же близок к горожанам, как его внук – к трудам Аристотеля! Рядом с мужчинами сидела Алёна. Её губы сжались, превратившись в тонкую полоску, на лбу блестели капельки пота. Было заметно, что девушка делала всё возможное, чтобы не свалиться без чувств. – Добрый день, – поздоровался Модест. – А что здесь за консилиум? – Андрей Петрович, познакомьтесь, это Альберт-Иоанн-Модест, мой внук, – представил его дедушка. – Кстати, он в хороших отношениях с Алёной. Его можно будет взять крёстным для ваших будущих детей. Услышав это, Алёна побледнела так, что её лицо слилось со штукатуркой на стене; а затем впилась глазами в Модеста, и уголки её губ раздвинулись в робкой улыбке. – Чего? – глуповато спросил юноша. – Не обращайте внимания. Наверное, он не выспался, – отмахнулся Константин. – Модест, иди к себе, если ничего дельного сказать не можешь. – Вы что, совсем из ума выжили? Шестерёнки в голове молодого барина отчаянно не сходились. Нет… Ну нет… Дедушка не мог. Неужто он в который раз наступал на те же грабли? – Дедушка, а можно Вас на пару слов? – Нет, не надо, – еле слышно прошептала Алёна. Больше всего на свете она боялась, что Константин Борисович узнает об их тайных встречах с Модестом и выгонит её из усадьбы. Она не сможет прожить без того, кого любит больше жизни. От этого чувства не было лекарства и спасения. Потому что она уже выбрала именно его. И всегда будет выбирать его. – Вы пока поговорите меж собой, – улыбнулся Константин, встав из-за стола. – Я скоро вернусь. Алёна, поняв, что остаётся наедине с чужим мужчиной, сжалась и затряслась так, что на неё стало больно глядеть. – Посмотрите, до чего Вы её довели! – сквозь зубы процедил Альберт и вышел в коридор. Дедушка оказался рядом через пару мгновений. Около минуты оба смотрели друг другу в глаза. – Как это называется? – наконец спросил юноша. – Думаю, ты сам догадываешься. – Что. Это. Такое? – повторил вопрос Альберт-Иоанн-Модест. – Что тебя удивляет, скажи на милость? Я хочу дождаться дня рождения Алёны и передать её в надёжные руки приличного супруга. – Вы не соображаете? В винном погребе пересидели? Давайте ещё раз, по порядку. Вы хотите выдать Алёну замуж? После того, как своими глазами увидели, чем закончилась семейная жизнь Кирилла? После моих слов о Вашей воле над чужими судьбами? Дайте мне минуту на раздумья. У меня в голове это не укладывается… – Ты необыкновенно догадлив! – Нет, этого не случится. Даже не надейтесь! Только через мой труп! – Ты что бушуешь? Может, ещё волосы на себе рвать начнёшь? Или головой о стену биться? – Если Вы продолжите стоять на своём, я навсегда уеду в Москву. Заберу с собой Веру и на пушечный выстрел не подпущу Вас к правнуку. А так же, настрою против Вас Беллу и Калерию. Мы заведём десять свирепых собак, чтобы они никому не позволили войти на территорию поместья, и Вы на старости лет останетесь в полном одиночестве. – Моська лает на слона, – усмехнулся Константин Борисович. Но было заметно, как он содрогнулся от монолога воспитанника. – Думаешь, я не догадываюсь, почему ты так отреагировал? – И Алёну я тоже заберу! – продолжил юнец. – Хватит над людьми издеваться! Неужели не видите, что она сидит ни живая ни мёртвая?! – У тебя с ней роман, – сказал дедушка. Так быстро и холодно, словно ножом полоснул. Он ожидал увидеть на лице внука растерянность, но Модест лишь посмотрел на него во все глаза, и душа мужчины рухнула вниз – это был взгляд Владислава. – И что дальше? Идите, расскажите об этом всей усадьбе, чего Вы ждёте? – Модест, Модест… Что ты делаешь? Зачем? Ведь Алёна тебе не нужна! Тёмная, необразованная, ни стати, ни породы! Она годится только для того, чтобы мыть полы и заваривать отвары! Но она тоже человек! У неё очень добрая душа! Неужели тебе совсем не жаль девочку?! Ты потешишься и забудешь, а ей с этим жить! Да на неё потом ни один мужчина не посмотрит! Я не знаю, откуда в тебе это. Не знаю, почему ты такой глупый и жестокий. Я хоть и вмешиваюсь в чужие жизни, но с добрыми намерениями! Я ни разу никому не навредил, никого не испортил, не сломал! – Ну да, Вам же виднее, нужна она мне или нет! – окрысился Модест, у которого от этих слов кровь в жилах вскипела. – Виднее, – ничуть не поколебался Константин Борисович. – Тебе никто не нужен. Ты не любишь никого, кроме самого себя. Люди, в том числе родные, для тебя ничего не значат. Я в этом окончательно убедился, когда ты уехал в Москву и ни разу не поинтересовался состоянием Веры. Хочешь доказать обратное? Оставь Алёну в покое. И тогда я увижу, что в тебе осталось что-то человеческое. Модест горько усмехнулся. Дедушка не видел его слёз тем ранним утром. Не знал, что он писал ему письмо, которое начиналось со слов: «Простите за всё, я Вас очень люблю». Не мог предположить, что он изливал душу Еве. – Ты спал с ней? – Здесь, на моих глазах, они строить отношения не будут! Я считаю, что вся усадьба меня бы в этом поддержала! Да что там усадьба! Вся империя бы поддержала! – Спал? Модест, я не оставлю тебе в покое, пока не узнаю правду. – Нет! Довольны?! Мы просто гуляли! – Дай мне слово, что не подойдёшь к Алёне на расстояние вытянутой руки! Сделай это хотя бы ради своего будущего ребёнка! И ради памяти отца, который хранил верность твоей маме даже после её смерти! – Как это низко! Упоминать папу в таком разговоре! – Я не знаю, как на тебя повлиять! Ты читал «Бедную Лизу» Карамзина? – Я не люблю Карамзина. – Его не любить, а читать нужно. – Читал. Простенькая история о бестолковых людях. – Вот, как раз наш случай. Лиза очень плохо закончила, да и Эраст был несчастен до конца своих дней. Не губи девочку. – Если я пойду Вам навстречу, этот цирк с замужеством закончится? Хотя, знаете, я даже спрашивать не буду. Это просто моё встречное условие. Я не против, чтобы у Алёны был молодой человек, но лишь тогда, когда она сама этого захочет. Она ещё очень молода. – Об этом рано говорить. День рождения у неё не так уж скоро. И я заметил, что Андрею она не понравилась. – «Дурак этот Андрей», – подумал Альберт, а вслух сказал: – Ну вот и хорошо. *** Просеменив босиком по лестнице, Алёна пробралась на третий этаж. Немного постояла посреди просторного коридора, сжала ладони в кулачки и прошмыгнула к последней комнате. Приложилась щекой к дверям, но не услышала ничего, кроме звенящей тишины. – Если он не спит, он мне обрадуется, – прошептала девушка. – А если спит, то я хотя бы посмотрю на него. Этого у меня никто не отнимет. Она приоткрыла двери. Модест спал на кровати, завернувшись в одеяло. Он не потушил свечей, и по подрагивающим векам и неровному дыханию было понятно, что сны он видел беспокойные. Алёна склонилась над ним и попыталась приглушить внутренний голос, который настойчиво твердил, что она должна бежать отсюда. Она долго смотрела в лицо своего первого возлюбленного. Такой красивый… По-королевски красивый. Гордый, умный, свободный. – Ты не представляешь, как непросто мне заставлять себя не думать о тебе… В этот момент тонкие, но сильные пальцы сжали её запястье: – Ты хотела сказать что-то ещё? – Я… Я думала, ты спишь, – пролепетала Алёнушка, понимая, какой идиоткой выглядела секунду назад. – А ещё я хотела принести тебе чай, но забыла. С тобой вообще всё на свете забудешь. Модест потянулся, наслаждаясь хрустом позвонков. Его ступни встретились с холодным полом, пальцы рук наскоро застегнули рубашку, минуя верхние пуговицы. Серые глаза всосали открывшуюся картину: бедная сиротка стояла перед ним, покорно сложив руки; томная, бледная, трогательная. Лицо её было спокойно, но, присмотревшись, можно было приметить, как дрожали её губы и собирались слёзы в уголках голубых глаз. Юноша почувствовал себя глупым и уязвимым. – Спасибо, что заступился за меня. – Я не знаю, что будет дальше, Алёнушка, но одно могу пообещать точно: тебя никто и никогда насильно не выдаст замуж. – Как можно выходить замуж за кого-то другого, если знаешь тебя? – фраза прозвучала косноязычно, но Модеста затрясло неуёмной дрожью. Он буквально задохнулся от нежной страсти, что воспылала в его солнечном сплетении и отозвалась в каждой клеточке тела. – Это глупость, кощунство. К чему мне эти дураки в кафтанах, с тёмными бровями и большими носами, если они даже дышат не так, как ты? – Мне никто такого не говорил. Никогда… – Я не способна на красивые слова. Необразованна, из деревни родом. Даже если мне придётся выйти замуж за этого человека… – Не придётся. – Я хочу, чтобы моим первым мужчиной был ты. – Что? – не без запинки уточнил дворянин. – Нет, я пообещал дедушке, что не притронусь к тебе. – Но ведь другого случая у нас может не быть, – тепло волной прилило к телу, и Алёна поняла, что не может противостоять собственному желанию. – На расстояние вытянутой руки… – как в забытье пробормотал Модест. – Если дедушка узнает, он прогонит тебя из усадьбы. А меня, скорее всего, отправит в клинику для душевнобольных или на какую-нибудь службу… – Пусть прогоняет, – с небывалой решимостью ответила девушка. – Пусть запирает на сто замков, пусть делает что угодно! Я всё равно найду способ увидеть тебя. – Святая простота! Скажи, за что ты меня так любишь? – Не знаю… Я просто каждый день благодарю бога за то, что ты есть. За то, что знакома с тобой. От одной мысли о тебе моя душа так сладко замирает. Вот здесь, – Алёна положила ладонь на сердце, – всё такое тёплое. Каждая моя кровиночка рвётся к тебе. – К чёрту, – выдохнул Модест. Его руки против воли потянулись к желанному телу. – До того, как я окажусь в обшарпанных стенах богоугодного заведения, я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя. – Что? – спросила Алёна и тут же, почти лишившись чувств, рухнула ему на грудь. – Неужели это правда? – Правда, – кивнул юноша, быстро сняв с неё ночную сорочку. – Пусть я сгорю за этот грех в аду. Моя душа уже танцует с дьяволом. Девушка приоткрыла рот и припала к чужим губам, погрузив пальцы в белоснежные волосы. Модест так крепко прижимал её к себе, что ей показалось, что она парит в воздухе, а перед глазами взрываются миллионы ярких звёзд. Мироощущение менялось с каждой секундой. Она не представляла, как раньше могла жить без этих прикосновений. – Тише, – шепнул Модест, опустив ладонь на внутреннюю сторону её бедра. – Если нас услышат, это будет наша первая и последняя ночь. Его губы упивались бархатистостью девичьей кожи, голова кружилась от едва уловимого сладкого запаха светло-русых волос. Алёна наслаждалась каждым движением возлюбленного, каждое его слово распаляло её всё сильнее. – Может, нам пойти на чердак? – задыхаясь, спросила девушка. – Ты своенравная женщина, – прошептал юноша ей на ушко. – Но нет, мы никуда не пойдём. – Если я не стану шуметь, ты будешь со мной во все последующие ночи? – Мои ночи отныне всегда будут принадлежать тебе. *** Темнота отступила от небосклона, мутная дымка рассеялась в воздухе, вдалеке послышались трели птиц и топот лошадей – казалось, они тоже обрадовались новому дню. Модест нехотя разлепил глаза, но тут же подскочил как ужаленный и потряс за плечо лежащую рядом Алёну. Она была особенно красива во сне: русые волосы разметались по подушкам, губы приоткрылись, словно лепестки фиалки. – Твою мать, восьмой час утра. Все уже проснулись, наверное, зарядку в коридоре делают. Алёнушка, вставай! Девушка распахнула глаза, осмотрелась по сторонам и, увидев, что комнату заливает тусклый свет, не придумала ничего лучше, кроме как с головой спрятаться под одеяло. – Это не поможет, – понуро усмехнулся Модест. – Одевайся и под кровать. Да быстрее, что ты нас подводишь! – Ой, батюшки, – пискнула Алёна, попытавшись надеть сорочку. Но руки дрожали, пальцы не слушались. – Сейчас, сейчас… Всё, я готова. В этот момент раздался ненастойчивый стук в двери. Девушка опустилась на колени и поползла под кровать. Модест, поняв, что время упущено, закутался в одеяло и как можно увереннее крикнул: «Войдите!» На пороге спальни появился Кирилл. Несмотря на ранний час, он был одет с иголочки и принёс с собой аромат пряного одеколона. – Модест Владиславович, – шёпотом начал мужчина. – Константин Борисович ищет Алёну. Сегодня будний день, она должна была час назад согреть самовар. – А я тут при чём? – уточнил юноша, но быстро понял, что отпираться бесполезно, да и незачем. Кирилл хотя бы мог провести Алёну в её комнату незаметно для остальных. – Ладно. Вылезай, Алёнушка. Несколько секунд девушка не решалась показываться из своего укрытия, но затем медленно вылезла. Её лицо переливалось всеми цветами, начиная от бордового и заканчивая смертельно-бледным. Одной рукой она поправляла сорочку, второй – касалась то щёк, то глаз. Кирилл отвернулся, трясясь от смеха. – Будь другом, проводи её. Только никому на глаза не попадитесь, – попросил Альберт. Алёна надеялась на прощальный поцелуй в уголок губ, но юноша одним взглядом дал понять, что сейчас не время для нежностей. – Мы увидимся вечером? – дрогнувшим голосом спросила крестьянка. – Алёна, мы увидимся через час в столовой. Что ты глупые вопросы задаёшь? – Пойдём скорее, – поторопил Кирилл. Теперь ему было неловко обращаться на «ты» к любовнице молодого барина, но а с другой стороны, она ему в дочери годилась, да и у него в усадьбе тоже были привилегии. – Кирилл, зайди потом ко мне. Я придумал, как раздобыть ключ от винного погреба. Дождавшись, пока двери закроются, Модест рассмеялся и откинулся на подушки. Затем достал из кармана валяющихся рядом штанов трубку и закурил, хотя помнил о наставлениях дедушки. – Я бог! Я Зевс! Я солнечный Гелиос! Я король! Я демон в церкви! У меня глаза как у Аида, а перстни на пальцах как у Абдусциуса, что вырывает деревья с корнями! Я разрушитель миров! Я и Калигула, и Тиберий, и Нерон! Какой артист погибает! И я… кажется, повредился в рассудке, – юноша заставил себя замолчать и уткнулся лицом в подушку. Хотелось то смеяться до колик в животе, то рыдать до изнеможения. – Алёнушка… – выдохнул он через минуту; столь выразительно, словно юная прислужница была причиной как минимум Великого урагана тысяча семьсот восьмидесятого года. – Она такая чувственная, такая страстная, такая нежная… Ох, чёрт. – вспомнив всё, Модест застонал и пожалел, что отпустил любовницу слишком быстро. Пусть бы её искали сколько угодно. А он бы раз ещё насладился её прелестями, без которых, кажется, уже не мог существовать. – Надо идти. Скоро Вера проснётся, заподозрит неладное. *** – Оставил тут свинарник, – Вера кивнула на фантики и апельсиновую кожуру на столе. – Ночевал на третьем этаже… Что к чему! Да не надо меня за ручку брать! – одёрнула она руку, едва Модест сомкнул пальцы на её запястье. – Модест, шутки кончились. Я, конечно, не врач по человеческим душам, но даже я вижу, что с тобой что-то не так. То ласков, то сердишься без причины. Начинаешь о чём-то нормально рассказывать, но через десять минут тебя уносит в какие-то заговоры, теории и обрывки из биографий странных личностей. После того, как ты полез на стол танцевать в полуголом виде, я вообще не знаю, чего от тебя впредь ожидать! – Лучше быть безумным, чем скучным, не так ли? – Не так. У тебя не просто «тараканы в голове», а серьёзные проблемы. И если ты думаешь, что я буду это поэтизировать, ты глубоко ошибаешься. Я сегодня же поговорю с Константином Борисовичем. – Вера, ты идиотка, – неожиданно для самого себя ощетинился Модест. – Ну и иди отсюда, раз я идиотка! Дай мне спокойно почитать. – Прости, – спохватился нерадивый жених. – Я не хотел. Но ты сама должна понимать, каково мне слышать подобное! Он не чувствовал за собой непосильной вины. Может, потому что подсознательно давно был готов к измене, а может, потому что минувшей ночью ему было очень уж хорошо. Вера всегда была слишком зажатой. Куча недовольств и на всё: «Давай как-нибудь потом». А вот Алёна – другое дело. – Это для твоего же блага, – не успокаивалась Абрамцева. – И ещё, тебе и восемнадцати нет, но ты уже такой… Как бы помягче сказать? Развратник! – Ах, вот как мы заговорили! – засмеялся Альберт и шлепнул её по пятой точке; звонко, громко, от души. – Да, я похотливое животное. И мне это нравится. – Не трогай меня! – вымученно вздохнула Вера. – Если бы ты всегда таким был, я бы, во-первых, сейчас не била тревогу, а во-вторых, вовсе бы не связалась с тобой больше года назад. Это началось после смерти Владислава Константиновича. Тогда я всё списала на сильное потрясение, надеялась, что это пройдёт. Но становится только хуже! Я тебя боюсь! – Ты? Меня? – усмехнулся юноша, а затем сцепил горячие пальцы на чужой талии. – Если бы ты был мне безразличен, я бы на всё махнула рукой. Занималась бы своими делами, а ты – хоть танцуй голым, хоть пей в два горла, хоть валяйся под забором, хоть гори синим пламенем. Но это не так! Мне не всё равно, что с тобой будет дальше! Я хочу, чтобы тебе стало легче. Но моего участия недостаточно. Ты ведь даже говорить со мной по душам не хочешь, только споришь и всё высмеиваешь. – «У меня женщины как Афродиты, – самодовольно подумал Модест. – Или как Гебы, богини юности. Ну, а я… Кто я? Я Сулейман Великолепный!» – Завтра я приглашу в имение доктора, – предупредила Вера. – Пусть он побеседует с тобой, а дальше видно будет. *** – Кирилл, иди сюда, – зашептал Модест, потянув друга за рукав. – Я же говорил, что придумаю, как получить ключ от винного погреба. Никольский закатил глаза. Он успел пожалеть, что начал потакать капризам юноши. Если так пойдёт дальше, этот балбес сопьётся или подхватит какую-нибудь болячку от очередной любовницы. В глубине души Кирилл надеялся, что Алёна – чистая, застенчивая и очень добрая девочка – изменит Модеста в лучшую сторону. Главное, чтобы Константин Борисович не надумал взять в усадьбу ещё одну молоденькую крестьянку, иначе Модест почувствует себя козлом в огороде. – Может, сегодня не будем пить? – предложил прислужник. – Да ты что! У меня из развлечений остался только алкоголь. Ну и подсчёт дней без алкоголя. – Уж в развлечениях Вы себе никогда не отказывали, – усмехнулся Кирилл. – Ты Алёну давно видел? – Ох, она сегодня сама не своя. Мне её даже жаль, – ответил Никольский. – Понимаете, все мои любовницы были… Так скажем, дамочками с опытом. А Ваша девочка, во-первых, очень юна, во-вторых, так искренне хочет любви, что… – Мне кажется, я её люблю, – выпалил Модест. Кирилл не верил этому повесе, точно так же, как не верил самому себе. Кроме того, он хорошо помнил декабрьский разговор Константина Борисовича и Модеста о Вере. Последний сказал, что «вроде бы любит её, но пока не уверен», а первый ответил, что так будет со всеми и всегда – ничего конкретного, лишь «кажется», «вроде бы», «если да кабы». – А как же Вера? – А что Вера? Наверное, мы с ней никогда друг друга не любили. Всё получилось по молодости, по глупости. Нам друг с другом неинтересно, мы постоянно ссоримся. Ох, если бы не беременность! – Вера очень умная девушка, – сказал Кирилл, который давно это заметил. Да и сын все уши прожужжал. – Вы просто не пробовали с ней поговорить как следует. А вот Алёна… Я не представляю, что у вас может быть общего, кроме влечения, которое, поверьте, со временем пройдёт. Она ничему Вас не научит, ничего не подскажет. Она даже читает и пишет с трудом! Не будете же Вы постоянно крутиться около неё на кухне и спрашивать, как замесить тесто или сколько соли добавить в щи. – Знаешь, – юноша поёжился, словно от утреннего тумана. – Не нужно меня ничему учить! Мне уже поперёк горла ваши нравоучения и советы! Вы меня заездили! Мне просто хорошо с Алёной. Я вижу, как она меня любит, и от этого перестаю казаться самому себе чудовищем. Если бы вы все не видели во мне злодея, мне бы, может, и не пришлось искать утешения в объятиях невинной простолюдинки. Ты пить со мной будешь, наставник доморощенный? – Давайте, – с тяжёлым сердцем согласился собеседник. Кирилл был жалостливым человеком, и слова Модеста заставили его посмотреть на ситуацию под другим углом. Юношу вправду излишне демонизировали. А у него судьба – врагу не пожелаешь: потерял родителей, слишком рано и бездумно вошёл во взрослую жизнь, настоящих друзей не имел, вынужден был жить с нелюбимой девушкой. – Я только схожу в столовую, яблоки на закуску нарежу. В это время неожиданно для Модеста рядом послышались быстрые шаги. Не успел он повернуться, как две тонкие девичьи руки обхватили его шею, а на грудь посыпался водопад чудесных русых волос. Сердце юноши учащённо забилось, ладони вспотели. – Алёнушка… И к чему эти глупые разговоры, общие интересы и разность социальных статусов, если стоило ей появиться, как его захлестнули эмоции? Ему тут же захотелось петь, плясать, разговаривать, улыбаться. И все люди вокруг показались ему ласковыми, добрыми, необыкновенными. Даже Кирилл – ну что за чудо! Какой преданный друг! – Что ты со мной делаешь? Двух слов мне за всё утро не сказал. У меня душа изболелась! – У меня не было времени, – проговорил Модест. – После того, что между нами произошло, я как-то иначе себя чувствую, – прижавшись к нему, Алёна почувствовала, как его сердце замерло на пару мгновений. – Болит, что ли? – невпопад спросил юноша, коснувшись низа её живота под сарафаном. – Нет… Я теперь чувствую себя более взрослой, привлекательной. У меня даже кожа стала нежнее. Вот, потрогай, – Алёна поднесла чужую руку к своей щеке. – «Ну, по виду ей можно дать лет семнадцать, – пронеслось в голове у Модеста. – Но рассуждает она на все десять». – Ты ведь не хочешь обо всём забыть? – Не хочу. И жду не дождусь, когда это повторится. – То, что ты сказал мне… Это правда? – Я много чего тебе говорил. И всё это – правда. – И всё-таки ты погубил меня, – прошептала девушка. – Бросивши всю работу, я пришла к тебе. И мне не стыдно. Пусть все видят и знают, что я делаю! – Я погибну с тобой, – Альберт сгрёб её в охапку, и тело прорезала жаркая волна, отозвавшаяся в каждой клеточке тела. Да что происходило?! Первые объятия, от которых его лихорадило! – Что Вера Павловна? Наверняка страшно сердится? – Думает, что я болен. Хочет пригласить доктора. Я не знаю, что делать. – Не пригласит, – с редкой для неё решительностью помотала головой Алёна. – Я заварю тебе отвар с валерьяной, душицей, мятой и ромашкой. Ты крепко уснёшь, а я никого к тебе не подпущу. Так и скажу: «Устал человек, отдыхает, нечего тревожить». – Разве это поможет? – А если не поможет, я Вере Павловне тоже чего-нибудь заварю. Она проспит весь день, и ей будет не до доктора. «Главное, не переусердствовать, – мысленно продолжила крестьянка. – И не навредить её будущему ребёнку». Ты веришь мне? – Верю, но не хочу, чтобы ты в это вмешивалась. Я боюсь за тебя, – сказав это, Модест жадно впился в мягкие девичьи губы. – Что же за меня бояться, если я сама на это иду? Теперь Алёна поняла, что такое страсть. И поняла ещё кое-что: независимо от обстоятельств, она обречена любить Модеста до самой смерти. *** Утром следующего дня столичная усадьба сильнее обычного напоминала сумасшедший дом. Алёна поливала цветы в гостиной и ждала момента, когда ей придётся вступиться за Модеста, который преспокойно спал на втором этаже. Константин Борисович читал газету, расположившись на диване, как вдруг к нему подошла Вера. На руках она держала пушистого щенка. – Константин Борисович, посмотрите, какой милый, – начала девушка. – Я нашла его на улице, и теперь он будет жить с нами. Константин отложил газету и бросил на неё недобрый взгляд: – Вера, вы с Модестом ненормальные? – Почему? Это же собаня. Всё нормально. – Да что ж нормального? – Константин едва сдержался, чтобы не высказать невестке всю правду. Эта парочка у него в печёнках сидела! Они то ссорились, то мирились, то спорили на ночь глядя, а потом оба прибегали к нему за поддержкой, то устраивали бардак в комнатах. Нет, он переоценил свои силы, когда решил жить под одной крышей с молодожёнами. Вера и Модест были полны неизрасходованного буйства молодости, а у него уже и возраст не тот, и нервы ни к чёрту. Мало того, что они хотели повесить на его шею своего ребёнка (и даже не скрывали этого!), так ещё собаку сюда приволокли! – Вера, не нужно брать на себя слишком много. Вы с Модестом здесь ещё не хозяева. Алёна перестала поливать цветы и замерла. – Почему Вы разозлились? – спросила Абрамцева. Можно подумать, ей самой очень сладко жилось с Константином Борисовичем и его внуком! До безумия «нравилось» слушать их ежедневное ворчание и видеть кислые физиономии! – Вера, я отвечу грубовато и прямо: ты сейчас должна быть либо со своими родителями, либо с законным мужем. Но не со мной, чужим для тебя человеком! И уж тем более, не наводить на моей территории свои порядки! Константин уже через секунду понял, что погорячился. В сложившейся ситуации не было вины Веры. Просто всё навалилось. – Простите, – пролепетала девушка. – Я отнесу щенка на улицу. – Нет, подожди. Я не то хотел сказать! – Я была бы рада находиться на территории родителей или мужа, – всхлипнула Верочка. – Но родители от меня отвернулись после истории с Модестом, Вы же знаете. Он сорвал мою свадьбу, а сам на мне так и не женился! – Бестолковый самодур! Ты ни в чём не виновата, я понимаю. Алёна ощутила, что находится не в то время не в том месте. Благо, ситуацию спас Кирилл, который тоже зашёл в гостиную и рухнул в кресло. – Иван, хватит петь! – крикнул он ещё одному прислужнику. – Невозможно, уши вянут! – Я же тихо! – раздался ответ из коридора. В присутствии друга Алёна почувствовала себя смелее. – Оставь щенка, если он тебе нужен, – разрешил Константин Борисович. – Только не забывай выгуливать его утром и вечером. – Я принесла его, потому что захотела, чтобы меня здесь хоть кто-то полюбил! – почти крикнула Абрамцева. – У меня ведь нет никакой отрады и поддержки! – Ну-ну, что ты… – мягко возразил Константин, а потом обратился к Алёне и Кириллу: – Выйдите, нам нужно поговорить. Те недовольно переглянулись, но были вынуждены повиноваться. – «Было бы неплохо им найти общий язык, – подумал Никольский, поочерёдно посмотрев на девушек. – Наложницы в гареме должны дружить». Алёна решила не уходить далеко, встала у дверей гостиной и сделала вид, что протирает листочки герани, разросшейся почти до размеров комнатной пальмы. – Это невозможно, – начала изливать душу Вера. – С Вашим внуком очень тяжело жить! – Кому ты рассказываешь? – горестно вздохнул глава династии Оболенских. – Вот, – и кивнул на маленький портрет Владислава на одной из книжных полок. – Точно таким же оболтусом был в юности! Я не знал, куда от него деться, поэтому и уехал из Москвы, едва ему исполнилось шестнадцать. Вырастил, выкормил, так он меня потом вот этим чудом наградил! Яблоко от яблони… Да простит меня Влад, царство ему небесное! Я на этих добрых молодцев полжизни потратил! И сейчас мне очень хочется отдохнуть. Я бы давно отправил Модеста на службу или в интернат, но жалко! И его, и тебя, и вашего будущего ребёнка! – Я просто не выдерживаю… – Но, знаешь, не могу не заметить, что ты сама его выбрала. – Когда мы начинали дружить, он таким не был! – всё сильнее распалялась Абрамцева. – Я не хочу быть ему личным доктором или мамой! Ему почти восемнадцать лет, он должен учиться самостоятельности! Хотя бы рубашки и носки можно было бы самому брать с полки! – Я согласен, – кивнул Константин Борисович. – Но если бы вы оба поговорили со мной до того, как ты забеременела, я бы вам объяснил, что такое семейная жизнь. Жена должна всегда быть рядом с мужем, очень хорошо выглядеть, вставать за три часа до супруга, готовить ему кофе, поддерживать, жертвовать своим правом голоса ради гармонии отношений и заниматься любовью по требованию. Прости за откровенность. Если ты не была уверена, что выдержишь такую ношу, нечего было во всё это лезть. – Из меня бы получилась хорошая жена, – ответила Вера грубее, чем собиралась. – Я умею и поддерживать, и успокаивать, и подстраиваться, если нужно. Но Модесту не до этого. Он ничего не хочет. Я завожу разговоры, в которых решается наше будущее, а ему всё равно! – Я не знаю, что с вами делать, – с досадой отмахнулся Константин. – Модеста и перевоспитывать поздно. Ему нужна сильная встряска. Какое-нибудь потрясение, нагоняй, чтобы он проплакался, посмотрел на себя в зеркало и осознал, что он – монстр, который разрушает всё на своём пути. И пока он не возьмёт себя в руки и не скажет: «Хватит, пора заканчивать», он так и будет страдать сам и делать несчастными других. – Встряска, нагоняй… – завороженно повторила девушка. В её голове всплыли слова Арсения: «Он начнёт Вас ценить только когда поймёт, что упустил». – А вообще, просто два совершенно разных человека наобум выбрали друг друга, а теперь держит вместе только будущий общий ребёнок. Родственники с обеих сторон друг друга заранее терпеть не могут, вы сами терпите друг друга из последних сил. И о какой работе над отношениями может идти речь? – Константин Борисович совсем отчаялся и наплевал на манеры и культуру своих фраз. – Я много пар на своём веку видел. Но таких… У вас абсолютно всё плохо! – Ладно, пойду я, – прошептала Вера. Она надеялась на утешение и добрый совет, а в итоге почувствовала себя так, словно на неё вылили ушат помоев. – Вот, ты даже не желаешь меня дослушивать! Тогда разбирайтесь сами. – Я хочу пригласить в усадьбу доктора. Может, хоть он подскажет, как нам справиться с Модестом, потому что его поведение наталкивает на мысли о серьёзном душевном расстройстве. – Модест – прирождённый лжец и артист. Он скажет доктору всё, что тот захочет услышать. Я Владислава в своё время тоже пытался вылечить. Но попробуй; может, у тебя и получится. *** – Вера Павловна, не тревожьте человека почём зря. Он очень плохо спал в последние недели. Постоянно ходил вялый и с кругами под глазами. Всю свою жизнь Алёна считала, что её нельзя отнести к решительным людям, которые никогда не сомневаются перед принятием важных решений, всегда уверены в своей правоте и готовы пойти на что угодно для достижения целей. И неважно, что кто-то сказал, что она «всегда добивается того, чего хочет». Она застенчивая, наивная, глупая. О спорах с господами она раньше и помыслить не могла. Как можно! Но сегодня девушка с вызовом смотрела на Веру Павловну, которая остановилась у дверей спальни с намерением разбудить Модеста и передать его в руки доктору. Нет, она не могла этого допустить. Она обещала любимому, а значит, расшибётся, но своё слово сдержит! Никто его не тронет, никто не коснётся… – Алёна, ты не в себе? – брови Веры изогнулись полукругом. – Не стой у меня на пути. – То, что Вы собираетесь сделать, – это неправильно. Не побоюсь так выразиться, не по-человечески. Модест Владиславович едва уснул, а Вы хотите его растормошить. Ради чего? – Ты явно сбрендила! Модесту нужно подготовиться к приезду доктора. – Ему требуется не доктор, а спокойствие, – заявила прислужница и осознала, что готова ко всему, даже к драке. – Посмотрите на себя! И на всех остальных, включая Константина Борисовича. Как вы все себя с ним ведёте! Тут нужно обладать нечеловеческой выдержкой, чтобы не тронуться умом и не запить. А он ведь ещё совсем мальчик! – Погоди, мне не послышалось? – иронично спросила аристократка. – Ты будешь учить нас, как нам вести себя со своим внуком и женихом? – Я не учу, а защищаю интересы своего друга, – последнее словосочетание Алёна недавно услышала от Константина Борисовича, и оно ей очень понравилось. – А по-моему, он сам представляет для тебя слишком большой интерес. Или я не права? – Не понимаю, о чём Вы. – Да ладно тебе. – Так, что здесь происходит? – вопросил вовремя подошедший Кирилл. Он с ужасом ждал момента, когда Вера и Алёна встанут друг напротив друга. Только побоища с выдранными волосами и выцарапанными глазами им здесь не хватало! – Вера Павловна хочет пригласить доктора для Модеста. Именно в тот день, когда он наконец-то решил поспать! – затараторила Алёна, обратив на соратника умоляющий взор. – Она, видимо, забыла, что со мной спорить не положено, – несколько самовлюблённо пояснила Вера, хотя в душе понимала, что прав у неё здесь – немногим больше, чем у Алёны. – Вот как, – усмехнулся Никольский. – Если вам интересно моё мнение, я бы не сказал, что по Модесту Владиславовичу плачет больница. Он просто не может найти своё место в жизни, попутно упиваясь юностью и бесправностью. Это пройдёт по мере взросления. А спорить ни к чему, все решения принимает Константин Борисович, вот к нему и обратитесь. – Да проще со стеной разговаривать! – выпалила Вера и тут же стушевалась: – Ой… Я не это хотела сказать! Просто Константина Борисовича тоже не особо волнует душевное состояние родного внука. Я одна с ним ношусь как дурочка со ступой! – Конечно, – хихикнула Алёна. – Всё держится на Ваших плечах. Вот только Вы его постоянно пилите. Когда он не с Вами, он намного чаще улыбается и смеётся. Ему дышится легче! – «Да, Вера, отойди в сторонку, не мешай распускаться прекрасному цветку по имени Модест», – подумал Кирилл и едва не засмеялся в голос. – Да его невозможно не пилить! – попыталась настоять на своём Вера. – Это невыносимый человек! Он ничего не делает и не хочет делать! – Он делает то, что считает нужным, потому что он настоящий, в отличие от многих. – Слышал? – обратилась Абрамцева к Кириллу. – Как с такими тёмными разговаривать? – Я, может, и тёмная, – ответила прислужница. – Но не такая непробиваемая и ворчащая, как некоторые светлые. – Что ты сказала?! – Прекратите! – вмешался Никольский. – Я сейчас позову Константина Борисовича. Но никого звать не пришлось. Хозяин усадьбы сам подошёл к собравшимся. Его лицо в этот момент можно было бы поместить в толковый словарь рядом с определением слова «усталость». – Константин Борисович! – защебетала Верочка. – Я хочу пригласить доктора для Модеста. Ну, я Вам говорила. А они, – испепеляющий взгляд в сторону Алёны и Кирилла, – мне мешают. Что с этим можно сделать? Я ведь не для себя стараюсь. – Да пусть он поспит как следует! – почти крикнула Алёна. Ситуация выходила из-под контроля. Если Константин Борисович встанет на сторону её оппонентки, всё пропадёт. – Он вчера неважно себя чувствовал! Ему сейчас не до бесед! Пожалуйста, я всего лишь хочу защитить своего друга. – Константин Борисович, сделайте что-нибудь, не видите, истерика у бедняжки, – произнёс Кирилл. – Вы серьёзно? – Константин посмотрел на своих подопечных, как на отъявленных идиотов. – Из-за такого пустяка переполох устроили? Мне всё равно, приедет сегодня доктор или нет. Тут полумеры не помогут, Модест этого выездного помощника быстро обведёт вокруг пальца. Я уже говорил, как с ним бороться. Ему нужна сильная встряска, чтобы он на холодную голову пересмотрел своё поведение. А если он окончательно утратит над собой контроль, я сам отправлю его в богоугодное заведение. – Но зачем же до этого доводить?! – Оставьте меня в покое. Я ещё после недавнего пьяного спектакля Модеста не отошёл, а тут вы на голову свалились, – отмахнулся Константин и ушёл заниматься своими делами. – И после этого кто-то осмелится сказать, что здесь не только мне есть дело до Модеста? – исполинским тоном вопросила Абрамцева. – Делайте что хотите. Только помните, что я вас предупреждала! И ещё, одна сидеть здесь с ребёнком, пока Модест будет в больнице для душевнобольных, я не собираюсь! – сказав это, она развернулась и ушла. – Что она имела в виду? – осторожно поинтересовалась Алёна у Кирилла. – Да откуда мне знать? – открестился тот. – Мой тебе совет… Нельзя так отрыто, понимаешь? Твои чувства заметны невооружённым глазом. Константин Борисович молчит-молчит, но в какой-то момент выйдет из себя. Прислужница зарделась и, не в силах выносить всего происходящего, проскользнула в спальню, где, подобно кошке, прильнула к свисающей с кровати руки Модеста. Тот встрепенулся и разлепил глаза. Наверное, помимо мяты и ромашки Рапунцель добавила в его утренний чай что-то ещё. Щепотку колдовского порошка? Иначе почему его так разморило? – Всё хорошо, – шепнула девушка, столкнувшись с недоумённым взглядом избранника. – У меня голова кружится. Где дедушка? Я вроде слышал его голос. – Все ушли. Мы с тобой вдвоём… Я ведь обещала, что всех разгоню, – Алёна усмехнулась в кулак. Пусть её голос не стал решающим, и точку поставила разочаровавшаяся Вера, она всё равно считала, что одержала небольшую победу. – Получается, ты меня отвоевала? – засмеялся юноша, чмокнув любовницу в кончик носа. – Я тебя никому не отдам, – кивнула Алёна, потянувшись к его губам. *** Закончились морозы, припекло солнце, проснулись и защебетали птицы, на отдохнувших деревьях набухли почки, а немного погодя – распустились зелёные листочки и белые цветы. Всё вокруг задышало свежестью и теплом. Перед пробудившимися от спячки горожанами открылись новые горизонты, на которых замаячили надежды на лучшую жизнь. Белла заканчивала первую книгу воспоминаний о родителях, параллельно договариваясь о первой посмертной выставке отцовских картин. Только работа отвлекала девушку от нервных срывов, слёз, воспоминаний о детстве и сожалений о потерянном счастье с Евой, которую она не видела с того самого дня, когда назвала её алкоголичкой, стервой и паршивкой. – Мне очень плохо, – изредка говорила Белочка Тимофею или Дмитрию. – Я бы давно прыгнула с моста, но утешаю себя мыслью, что я ещё не выполнила своего предназначения. Раньше я жила ради отца, теперь – ради творчества. Переживания о разрушенных отношениях чуть ли не священны для нашего поколения, но я не могу тратить на них много времени. Уж лучше я останусь для всех мемуаристкой, чем чьей-то вечной музой. Если бы папа был жив, я бы всю жизнь провела рядом с ним. И если бы он в старости потерял зрение, я бы под диктовку записывала его сочинения. Изабеллу по-прежнему замечали, приглашали на городские мероприятия, а в одной из газет даже назвали «лучшей художницей настоящего времени», но ниже дописали, что сама девушка остаётся скромной, и в беседах с журналистами просит называть её просто Беллой. В первые месяцы после того, как Ева ушла в тень, Белочке не давали покоя поклонники оной и напарники по сцене. Пару недель ей пришлось сидеть в усадьбе с задёрнутыми шторами, никуда не выходя, потому что около забора стояла подозрительная толпа. Несколько раз барышню перехватывали на улице с просьбой рассказать о её отношениях с «певицей с поистине уникальным голосом», находились те, кто обвинял её в том, что Ева больше не пела, и Белле оставалось лишь молиться на Дмитрия Сергеевича: никто не смел ей навредить, пока рядом была такая охрана. Девушка и сама не находила себе места оттого, что не знала, где сейчас Ева, но в конце весны встретилась с Алексеем, который рассказал, что Нева жива и здорова, просто решила вернуться в родной посёлок; в последнем письме поведала, что живёт с местной учительницей и её сыном, воспитывает Анюту, но поёт только в кругу друзей, в чём по сей день обвиняет свою сумасшедшую музу. Услышав об этом, Изабелла сказала: «хоть и не виновата я, но плевать, пусть этот грех на мне будет». Калерия по-прежнему росла мечтательной и немного капризной девочкой. Как и её старшая сестра, она рано научилась читать и писать, проявляла интерес ко всему, что было связано со сказками, песнями и стихотворениями. Но было заметно, что устраиваемые Беллой истерики не прошли для девочки бесследно. Калерия плохо спала, плакала, когда кто-то поблизости повышал голос, вздрагивала от резких звуков. А два раза чуть не заставила Беллу поседеть, когда, посмотрев в окно после захода солнца, спросила: «А откуда взялась та бабушка? Почему она за гробиком идёт?», а ещё через месяц сказала, что «к ней из леса приходил старик – высокий, как сосна, и очень злой». Впрочем, Изабелла быстро списала это на игры разбушевавшегося детского воображения. *** Этот день ничем не отличался от предыдущих. Повзрослевшая, загоревшая и похудевшая Аня размашисто вышагивала по тропинке, украшенной первыми майскими цветами. Деревья шумели молодыми листочками, солнечные лучи согревали землю, люди вокруг спешили по своим делам. Девочка любила прогуливаться по этим знакомым с детства местам – возникало ощущение, что они были сплошь заполнены чужими людскими судьбами, о которых она читала в давно заброшенных романах; они переплетались как в серебряной паутине, путешествовали в своих мечтах, проблемах, задачах, надеждах. Но всё-таки Аня скучала по шуму большого города. А ещё больше – по Белле, Калерию и Модесту. Её отношения с мамой оставались натянутыми. Ева частенько прикладывалась к бутылке, не заботилась об образовании своего единственного чада, жила на подачки поклонников и жалование сожительницы, которую по сей день называла «просто подругой». Аня в это верила, так как не замечала между женщинами чувств. Они и целовались-то всего пару раз по пьяни. Просто Елене – так звали немолодую сельскую учительницу арифметики – было очень одиноко. А так – хоть кто-то был рядом, и время шло быстрее. – Песенка знакомая и мотив простой, – напевала девочка, пиная камушки остроносой туфелькой. – Ой, как ты мне нравишься, ой, ой, ой. Прохожие оборачивались на неё, присвистывали, посмеивались. Аня сама знала, что выглядела очень броско, особенно для здешних мест, но её это не смущало. Она хотела остаться верной своему стилю и принципам – чудо в перьях с горячей головой, нестандартным мышлением, непростым характером и добрым сердцем. – Аня! – вдруг прозвучал позади неё тихий, почти молитвенный голос. Девочка оглянулась и увидела пожилую высокую женщину худощавого телосложения. Волосы незнакомки были подкрашены хной, но седина всё равно оставалась заметной, голубые глаза смотрели нежно и виновато. – Тебя же так зовут, да? – спросила женщина, подойдя поближе. – Да, а Вы кто? – Ты меня не знаешь, но я твоя… бабушка. – Бабушка? – переспросила Аня. – Вы не ошиблись? – Нет. Я мама Валентина, твоего папы. Аня отшатнулась. Происходящее показалось ей розыгрышем. В детстве она неоднократно спрашивала маму о папе, но у той заранее был готов ответ: «Он был хорошим, но очень слабым человеком и умер до твоего рождения». Со временем интерес девочки притупился, остался лишь неприятный осадок: Белла, вон, портрет своего отца готова была поставить в красный угол, как икону, а она о своём совсем ничего не знала! А папины родственники вовсе казались Ане существами из другого мира – домовыми или водяными, которые вроде бы и есть, но увидеть их своими глазами нереально. – Анечка… Какая взрослая, – сквозь слёзы улыбнулась женщина. – Меня зовут Евдокия Егоровна. Тебе мама ничего не рассказывала обо мне? Ты не представляешь, как я рада, что мы встретились. Можно я обниму тебя? – Я даже не знаю, что сказать, – пролепетала Анюта и замерла, когда чужие сухонькие ладони сомкнулись на её плечах. – Это очень неожиданно. – Мне столько нужно тебе сказать… Но здесь неудачное место. Давай куда-нибудь сходим, прогуляемся? – Нет, простите! Я так не могу. Мне нужно поговорить с мамой. – Нет-нет! Мама будет против нашего общения, наговорит тебе обо мне всякого. Не слушай её, она судит со своей колокольни. – Да какая разница, что она наговорит? – Аню в самое сердце кольнула обида. – Я не могу с ней не посоветоваться, ведь я Вас совсем не знаю, да и выглядит всё это странно. Простите, – сказав это, она быстрым шагом пошла по направлению к дому. Бабушка что-то крикнула ей вслед, но Аня её не расслышала. *** Когда запыхавшаяся девочка, не сняв обувь, вбежала на кухню, её глазам открылась необычная картина: мама сидела на стуле, закинув одну ногу на стол; длинный и острый каблук её туфли, словно копьё, указывал на сидящего напротив неё молодого человека лет двадцати пяти. Аня догадалась, что мама именно по случаю прихода гостя сделала красивую причёску и накрасила губы, но парень так увлечённо что-то строчил в тетради, что, казалось, ему было абсолютно плевать, как уложены волосы его собеседницы, и есть ли у неё вообще волосы. – Ой, Анюта пришла! – улыбнулась Ева. – Как погуляла? – Нормально, – уклончиво ответила дочь. – Мам, мне нужно с тобой поговорить. – Ох, я сегодня просто нарасхват! – Ева Андреевна, пожалуйста, не отвлекайтесь! – взмолился молодой человек. – Вы рассказывали историю своего знакомства с Изабеллой Оболенской. – Опять журналист? – уточнила Аня, но снова встревать не стала. Вместо этого она передвинула стул в угол кухни, села и стала со стороны наблюдать за дальнейшим развитием событий. – Просто поговорить – пожалуйста. Но в газетах об этом не должно быть ни строчки, – отрапортовала Нева. – Конечно! Я для себя интересуюсь. Как начинающий писатель, я до зарезу люблю красивые истории. А если они ещё противоречат общепринятой морали, вообще сдохнуть от восторга можно! Я это потом перефразирую, переделаю и как-нибудь вверну в свой рассказ … – «Ну всё, – подумала Анюта. – Сейчас мама опять начнёт трепать языком так, что не остановишь. Хоть бы у Беллы из-за её пьяных откровений потом проблем не было». – Со своей маленькой музой я встретилась в один из переломных жизненных периодов, – начала Ева. Её ладони нервно прошлись по щекам, шее и остановились на плечах. – Мне было двадцать пять, а ей – всего пятнадцать. Её брат, Альберт-Иоанн-Модест считал, что наш роман начался при явном попустительстве их родителей. Слушатель затаил дыхание в предвкушении. – Я первой подошла к ней с предложением знакомства. Потому что на Изабеллу невозможно было не обратить внимание. Я никогда прежде не встречала настолько красивых и миниатюрных девушек. Тогда мы друг друга обдурили. Она сказала, что ей восемнадцать, а я вовсе умолчала о своём возрасте. У меня тогда за плечами уже был длительный роман с музыкантом, от которого я впоследствии родила дочь, и множественные интрижки с женщинами. – Мам, что ты несёшь? – попыталась урезонить родительницу Аня, но на неё никто не обратил внимания. – В определённых кругах Изабеллу называют не только Вашей вечной музой, но и Вашей последней настоящей любовью, – вставил свои пять копеек парень. – Ну, сказать, что я её любила – это ничего не сказать, – ответила Ева. – Я обожала её до тошнотворной горечи в глотке; до изжоги, головных болей и слёз. Но на людях была с ней так тактична, что многие и сейчас думают, что нас связывали исключительно платонические отношения. Я почти сразу нарекла её своей Эвтерпой, а каждый наш совместный выход в свет производил ажиотаж. Я никогда не воспринимала Беллу как обычного человека. Для меня она была... Мессией, богиней. Меня бил озноб, когда я видела её льняные локоны, перемазанные краской пальчики, полупрозрачные носочки с вышивкой ромашек… Мои глаза блестели как от сильного опьянения, когда я затягивала её стройный стан в корсет. Давай выпьем? – предложила бывшая надежда русской сцены, подвинув молодому человеку бутылку вина. – «Куда ей ещё пить-то? – мысленно ужаснулась дочь. – Уже достаточно наговорила!» – Ой, я, когда выпью, таким дурным становлюсь, – отмахнулся парень. – А как получилось, что всё оборвалось? – Многие из моей толпы – да, ещё пять лет назад у меня была толпа поклонников и приближённых – притворялись сумасшедшими. Но лишь моя вечная муза на самом деле всегда была сумасшедшей. Ещё в шестнадцать лет у неё случались истерики, во время которых она могла разгромить комнату или нанести себе увечья. Помню, как она писала в своём дневнике, что «не знает, где порезать кожу, чтобы Ева не увидела». Однажды я разговаривала с её отцом. Он сказал, что всегда считал свою Белочку прекраснейшим человеком. А потом, взглянув, как она рисует снежинки на оконном стекле масляными красками, добавил: «Но, боюсь, что общество её не примет». В двадцать один год моя девочка предприняла попытку самоубийства. В предсмертной записке была строчка: «Простите, мне так больно, скучно и тошно». В этом можно было бы обвинить меня: мол, я намеренно развращала и морочила голову бедняжке. Но я знаю, что ей никогда не нравилось жить в этом сером мире. Она – ангел, который всегда хотел домой. Я больше не хочу говорить, – вдруг отрезала молодая женщина. – Я устала. Уходи. – Но я ещё хотел задать несколько вопросов о Вашем творчестве и посвящённых песнях, – попытался возмутиться гость. – Если ты сейчас не уйдёшь, уже тебе придётся посвящать эпитафию, – ответила Нева, сделала глоток из бутылки и запела вполголоса: – Ах! Невозможно сердцу пробыть без печали! Хоть уж и глаза мои плакать перестали. Ибо сердечного друга не могу забыть. – Хорошо, спасибо за беседу, – вздохнул мужчина и стал собираться. – Что ж мне нынче делать, коли так уж стало; разлучился я с сердечным другом не на мало… Дождавшись, пока гость скроется из виду, Аня подошла к маме. Раньше она и подумать не могла, что сможет без подготовки начать такой серьёзный разговор, но всё получилось само собой: – Мам, ко мне на улице подошла женщина. Представилась моей бабушкой, Евдокией Егоровной. – Быть такого не может, – ответила родительница, которая мыслями была далеко отсюда; видимо, где-то там, где её обнимала светловолосая нимфа. – Почему? Мам, ты меня слышишь? Она мать моего отца. Брови Евы приподнялись, а затем вытянулись в прямую линию, губы подобрались. Через минуту она засмеялась и совершила то, чего дочь ожидала меньше всего, – судорожным движением схватила бутылку и сделала несколько жадных глотков. Вино полилось на платье. Ане осталось только следить за едва заметным вздрагивающим чужим кадыком под кожей. – Вот как, – вскоре постановила Ева. – Я думала, что её уж на свете нет. И что ей потребовалось спустя кучу лет? – Не знаю, – пожала плечами дочь. – Она просто сказала, что очень рада меня видеть. Хотела прогуляться и поговорить. – Так я и подумала. Снова боль мне хочет причинить. Дочь от меня отвадить! Я тебе так скажу, Анютка: если бы не она, мы бы жили совсем по-другому. – Как по-другому? – уточнила девочка. – Сложно сказать. Столько лет прошло. Но то, что она испортила жизнь своему сыну, а заодно и мне, – это правда, с которой никто не посмеет спорить. – Но папа не из-за неё умер. А даже если бы он не умер… Думаешь, ты бы жила с ним? – Какая разница, что я думаю? – разозлилась Ева. – Я помню, как она меня, беременную, замёрзшую и обездоленную, не пустила на порог своего дома! Как не признала тебя, свою единственную внучку. Как не помогла и копейкой, когда мы с тобой ночевали бог знает где и ели бог знает что! Как называла меня потаскухой! Ты знаешь, что у папы над ухом был шрам? Он появился после того, как его любимая мама запустила ему в голову тяжеленный сапог! – рассказчица вдруг уронила голову на стол и разрыдалась, как ребёнок. – Ну, а что делать, если она уже дала о себе знать? Вдруг у неё никого не осталось? – А кто в этом виноват?! Ей нужно было лучше заботиться о своём единственном сыне! Чтобы была опора на старости лет. А то умная слишком… Эльфа всю жизнь недооценивала, попрекала, а теперь от его дочери что-то понадобилось! Да как у неё хватило наглости подойти к тебе?! – Ладно, мам. Успокойся, – уже более миролюбиво попросила девочка. – А что мне успокаиваться? Запомни, дочь: нашей семьёй была Белла. Больше близких людей и родственников у нас нет. Пошли они все к чёртовой матери, скоты недоразвитые. Ой… Что-то мне нехорошо. Ева согнулась от боли в области сердца. Голова закружилась, дышать стало тяжело. – Мам? – собирающаяся уходить Анюта резко изменилась в лице. – Что с тобой? Приподнимись. С ослабленной руки Евы со звоном упало и покатилось по полу кольцо: тот самый подарок Изабеллы. Аня мысленно провела аналогию со звоном разбитого сердца. Она схватила маму за запястье: её кожа была ледяной и влажной. – Да что такое! – уже со слезами на глазах крикнула девочка. – Только не умирай, пожалуйста! Не оставляй меня одну, слышишь?! Я кого-нибудь позову! Она заметалась по кухне, ринулась к входной двери. Сухой майский воздух накатил на бедняжку удушливой волной. На подкашивающихся от волнения ногах Аня побежала в соседний двор. *** – Я в детстве мечтал поспать на чердаке. Или на сеновале, – усмехнулся Модест, со смаком раскурив трубку. И, заметив поблёскивающие в полутьме глаза Алёны, добавил: – Вместе с любимой девушкой. – На сеновале неприятно, – хихикнула любовница, прильнув к его груди. – Мне довелось там спать однажды, когда ещё родители были живы. Всё очень колется, но самое жуткое – жара. Сено сохнет, преет. Скажи, что с нами будет дальше? Модест тяжело вздохнул и скользнул взглядом по окружающему их беспорядку. Старые книги, вазы и заварочные чайники с отбитыми ручками, ненужные платья, передающиеся из поколение в поколение игрушки… Всё это хранилось на чердаке с незапамятных времён и уже стало частью одной большой истории. А он сидел на мягком матрасе, вдыхал табачный дым и аромат черёмухи, что принёс с собой майский ветер, обнимал девушку, которая называла его своим богом, и чувствовал себя очень счастливым. Но всё равно что-то мешало ему в полной мере отдаться чувствам. – Я не знаю, – честно ответил он, когда пауза затянулась. – Вот умеешь ты нарушить гармонию момента! Какая ночь! Как терпкое вино, как мягкий полог. А скоро рассвет… Знаешь, с его наступлением мне всегда кажется, что на меня надвигается что-то неотвратимое; то ли радостное, то ли грустное. Алёна взяла его лицо в свои ладони и поцеловала в висок, туда, где взволнованно дёргалась крохотная жилка. – Модест… Модестик… Модесточка… Модестушка… Модечка… Какое у тебя чудесное имя. Необычное, величественное, красивое. – Ну, прекрати, – засмущался юноша, который донельзя не любил уменьшительно-ласкательные формы своего имени. Он знал, как Алёнушка страдала от неопределённости, как презирала себя за ей отведённую роль любовницы, как плакала прохладными ночами, сидя у окна. Как она умела любить! Юная, чистая, нежная, страстная, искренняя и немного безумная в своём первом чувстве. В глубине души Модест понимал, что недостоин такой любви. Несколько раз он вслух укорил себя за соблазнение, но Алёна ответила, что эта страсть с самого начала была сильнее её. И если бы он не сделал первый шаг, она бы сама к нему пришла. Модест и сейчас догадывался, что Алёна хотела многое высказать: что ей страшно, больно, тоскливо, что она борется с мыслями о том, что он откажется от неё, едва на свет появится ребёнок Веры Павловны. Но так же знал, что она этого не сделает, ибо не хочет уподобляться остальным обитателям усадьбы, которые только и делают, что пилят его, бедного вчерашнего ребёнка. Она – его лучик, надежда и привязанность. Единственная, с кем он отдыхает душой. – Я могу отказаться от Веры, мне всё равно, – произнёс Модест, когда желанные губы заскользили по его скулам. – Но куда она пойдёт? И дедушка против меня ополчится. Остаётся вариант уехать в Москву, но ты не представляешь, каково нам там будет жить. Моя старшая сестра – очень чудаковатая, неврастеничная барышня. Она только и делает, что пишет картины, плачет, кидается в окружающих всем, что под руку попадётся, вспоминает отца и убивается по кабацкой певичке, которую сама же прогнала несколько месяцев назад. Немудрено, они были вместе больше четырёх лет. – В смысле? – наивно заморгала Алёнушка. – В самом прямом. – Как это? – Что ты как маленькая? – засмеялся Модест. – Не все женщины любят мужчин. И не все мужчины любят женщин. – Как? – вновь удивилась девушка. – А кого же они любят? – Ты слышала что-нибудь о древнегреческой поэтессе Сапфо? Или о шведской королеве Кристине? – Нет. А что мне нужно было слышать? – Все поэмы Сапфо – о любви к женщинам. И Кристина никогда не скрывала своего влечения к нежному полу. – А я не знала, что так бывает, – в голосе крестьянки не было пренебрежения, лишь искреннее удивление. Будто она была ребёнком, которому впервые объяснили, почему весной на деревьях распускаются почки. – Я думала, что у каждой женщины должен быть мужчина, и наоборот. – А о Юлии Цезаре что-нибудь слышала? Он тратил огромные деньги из государственной казны на покупку молоденьких мальчиков. – А откуда ты всё это знаешь? – Когда-то я был очень любознательным, – уклончиво ответил аристократ. – Ну, я отвлёкся. Эта самая певица может вернуться в поместье в любую минуту; потому что это не первый и, подозреваю, не последний их разрыв с Беллой. Моя младшая сестрёнка, Калерия, – очень капризная девочка. Ещё там частенько околачивается друг Беллы из земской полиции. Она не набирает в поместье прислужниц, потому что очень настороженно относится ко всем малознакомым людям. Помогает ей по дому только Тимофей, бывший крепостной нашего отца. Своих денег у меня нет, зарабатывать я не умею и не очень-то хочу. Да и… Прости за откровенность, общество осудит наш брак. – Что же делать? – пролепетала Алёна, найдя его руку и переплетя пальцы. – Скрываться, – с тяжёлым сердцем пояснил Модест. – Как долго? – Возможно, всю жизнь. Понимаешь, Алёнушка, я не такой сильный и смелый, каким ты меня считаешь. Для тебя я бог, но правда куча неприятнее. Вот мой отец… Он был сильным, волевым, преданным. А я не могу. Даже если очень хочется. Прости, – Альберт уткнулся в девичье плечо, вскользь дотронувшись губами до лямки сарафана. – Но ведь однажды кто-нибудь узнает, – шепнула Алёна. За эти месяцы любовник очень хорошо изучил её тело: до каждого закоулка, до самых потайных углов. Хватало одного его томного, влажного поцелуя, чтобы она начала таять как мороженое. – Это будет не так-то просто доказать. – Я буду с тобой. Пусть и тайно. Я хочу сделать тебя самым счастливым человеком на свете. Ты мой самый родной, единственный, неповторимый. И я люблю тебя больше жизни. Модесту отчего-то стало физически больно это слушать. Повело… Он просто потерялся, растворился, улетел, не в силах принять столько нежности и сладости сразу. В уголках серых глаз блеснули слёзы, но он сразу смахнул их. – В моей жизни было много хороших и плохих периодов. Но время, проведённое с тобой, – всегда прекрасно. Все неприятности кажутся такими незначительными… Моя нежная, красивая, загадочная… Она положила руки на его плечи, и он прильнул к её губам. Небо посветлело, бледное зарево проникло в щели старенькой двери, сверчки умолкли. – А кто такой Карамзин? – вдруг спросила прислужница, нехотя прервав поцелуй и пытаясь спрятать на груди возлюбленного своё пылающее, как алая заря, лицо. – Литератор эпохи сентиментализма, – ответил дворянин, кое-как вернув разум на место. – А почему ты спросила? – Константин Борисович часто упоминает его сочинения. Вот мне и стало интересно. – Всё вздор, Алёнушка, – покривился Модест, вспомнив, как дедушка намекнул ему на повторение сюжета «Бедной Лизы». – Не сочинения, а одни названия. Что у него, что у казнённых руководителей Декабристского восстания. – А за что их казнили? – За то, что они с мужчинами спали. – Правда? За это казнят? – Нет, конечно, – Модест чуть не захохотал во всю мощь лёгких. – Что ты веришь всему, глупышка? Казнили за попытку государственного переворота. Декабристы хотели устранить самодержавие, отменить крепостное право и изменить политические порядки. Поэт Кондратий Рылеев был одним из тех, чья верёвка перед казнью оборвалась. Некоторые утверждали, что перед повторной казнью он воскликнул: «Несчастная страна, где они даже не знают, как тебя повесить!» – Тебе, наверное, стыдно за меня? – на переносице Алёны залегли несколько вертикальных складок, взгляд потух, уголки губ опустились. – Я ведь совсем ничего не знаю. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло, – прошептал парень, запрокинув её голову и покрыв щеки поцелуями. – Быть умным – значит, быть несчастным. – Почему ты так считаешь? – Умные люди постоянно чем-то недовольны, им вечно что-то не нравится, их мятежные сердца и души требуют перемен, которые, как правило, не заканчиваются ничем хорошим. Им тошно и скучно жить в этом сером мире. Они целыми днями находятся в тягостных раздумьях и поисках самих себя. Часто они уходят в творчество, что приводит к нервным расстройствам, пагубным привычкам и непринятию со стороны общества. А тем, кто ничего не знает и ни о чём не размышляет, живётся гораздо проще. Вместо того, чтобы конфликтовать с окружающими, попутно проводя параллель своих страданий с творчеством раннего Леонардо да Винчи, они гуляют, поют частушки, доят коров, готовят ужины, а потом забываются сном праведников. От мозгов – всё зло. А твои бесхитростность, наивность и необразованность для меня как божья благодать. Мысленно Модест отметил, что если бы Вера вместо чтения умных книжек научилась подбирать подходящие украшения к своим платьям, вести быт и выгибаться в постели, как ласковая кошечка, у них бы всё было иначе. – Но мне ведь всё интересно. Хотя бы про декабристов расскажешь? – Я приду к тебе с книжкой из библиотеки… – то ли в шутку, то ли всерьёз начал Модест. – Придёшь? Но мы ведь живём вместе, – очаровательно улыбнулась девушка, и их губы встретились в новом поцелуе. *** «В семнадцать лет я сказала папе, что ненавижу свой возраст. Я уже тогда взвалила на себя слишком много и вступила в свои первые серьёзные отношения. Многие требовали от меня взрослых поступков, но продолжали относиться ко мне как к ребёнку. Дослушав мой монолог, папа наклонился к моему уху и сказал: «Если делать как я: изредка заправлять фрак в штаны, люди не будут ожидать от тебя слишком многого». Я минуту обдумывала эту мысль, а затем покатилась со смеху. Уже потом он дал мне дельный совет…» – Как она? – спросила Белла, ненадолго отвлекшись от тетради. – Жар вроде спадает, – ответил сидящий у постели Калерии Дмитрий Сергеевич. – Утром нужно будет заварить чай с ромашкой. Только не забудь. – Не забуду, – стушевалась девушка. – Ты осуждаешь меня? Думаешь, что уделяю сестре недостаточно внимания? – Я ничего не думаю. Не способен… Так устал, если бы кто-нибудь знал. – Что мне для тебя сделать? Хочешь, снова принесу чай? А может, тебе уже спать пойти? – Не хочу, – ответил жандарм, который вправду не чувствовал ни голода, ни сонливости. Лишь ноги гудели и на душе отчего-то скребли кошки. – Я ещё тут посижу, мне с вами легче. Но только что-то вы у меня прихварываете. Ты вон тоже носом шмыгаешь. – Да я так, немного. Вот проведу выставку отцовских картин и всерьёз займусь своим здоровьем. Отосплюсь, постараюсь есть побольше овощей и фруктов. Слушай, а можно спросить? – О чём? – Ты так возишься с Калерией… Ты ведь любишь детей, да? А почему у тебя нет своих? Из-за работы? Прости, если лезу не в своё дело. – Всё в порядке, – казалось, вопрос ничуть не удивил Дмитрия. – Да, я много работаю, почти не бываю дома и совсем не гожусь в семьянины. Изредка я грущу по этому поводу, но потом вспоминаю, что это – мой осознанный выбор. Возможно, неудачное сравнение, но когда человек начинает употреблять наркотики или ежедневно прикладываться к бутылке, он заранее подписывается на то, что проживёт недолго. Поэтому мне в большинстве случаев не жаль наркоманов и алкоголиков. Исключения составляют лишь такие, как твой отец, царство ему небесное: идущие на это от отчаяния, не видящие иного выхода. А когда человек становится доктором, учителем или жандармом, он подписывается на множество проблем, на вечную нехватку свободного времени и, возможно, на отсутствие личной жизни. Я всегда говорю об этом новичкам. – Тимофей недавно сказал, что у тебя женщина появилась, – брякнула Белла и до боли вцепилась ногтями в колени. Да что на неё нашло?! Вторая кружка кофе за ночь язык развязала? – У Тимофея мозгов, конечно, как у канарейки, – проворчал Ильин. Белочка и так думала, что отнимала у него слишком много нервов и времени, а теперь ещё будет переживать, что их дружба мешала его личной жизни! – Да, появилась там одна… Но надолго она со мной не задержится, я более чем уверен. – Мне кажется, всё дело в чувствах. Если любишь человека, будешь мириться со многим. Подумаешь, работа! Зато какое надёжное плечо рядом. – Если бы всё было так просто, – усмехнулся Дмитрий. – А как твоя сердечная зазноба? Не пишет? Не хочет вернуться? – Ева? Она живёт с другой женщиной. Думаю, у неё и без меня всё хорошо. – Да дурочка она, каких мало. – Неправда! Она очень хорошая. На несколько минут воцарилась тишина, которую прервал голосок проснувшейся Калерии: – Расскажите ещё… – Что рассказать? – мгновенно осведомился жандарм. – Про маму… – девочка завертелась, приминая головой подушку. Белла отвернула лицо. В её глазах начали собираться слёзы. – Хорошо, слушай, – начал Дмитрий Сергеевич. – В этом самом имении когда-то жила твоя мама, Дарья Григорьевна. Она была очень красивой. А ещё умной, доброй и понимающей. Твой папа её очень любил… *** – В Москву? Снова? – голос Веры осип и задрожал. – Ты издеваешься?! Модест радостно закивал. Его глаза блестели от эмоций, а на губах играла такая дурацкая улыбочка, что Абрамцева едва сдерживалась, чтобы не вцепиться ему в лицо. – Да, представляешь, Белла в начале июня организовывает первую выставку отцовских картин! А ещё там будут и её работы. Какая она всё-таки молодец! Откровенно говоря, эта выставка интересовала юношу как козу баян. Он знал, что отец был хорошим и очень талантливым человеком, но не разделял стремления старшей сестры всю оставшуюся жизнь нести на себе груз потери. Успеха у широкой публики его картины не найдут: уж слишком они своеобразные и мрачные, а от трёх поклонников в шесть рядов толку никакого. Но возможность хотя бы на неделю вырваться из золотой клетки привела Модеста в восторг. Никаких запретов: пей сколько хочешь, встречайся с кем заблагорассудится, возвращайся в усадьбу ранним утром. Максимум, с чем ему придётся столкнуться, – это с осуждающим взглядом Беллы. Он уже приготовил сумку, в которую положил три бутылки вина, табак и наряды, о которых дедушка обычно говорил: «Постеснялся бы так щеголять! Перед кем ты всё красуешься?» – Модест, я больше не могу, – Вера понимала, что Модест абсолютно не замечал, какой разбитой она выглядела со стороны. – Сколько будет продолжаться этот тихий ужас? – Я не такой бестолковый, каким ты меня считаешь, – вымученно вздохнул парень. – Я тоже чувствую, что мы с тобой неправильно живём. – У меня не осталось сил. Я до последнего хотела сохранить наши отношения; верила, что смогу всё починить, наладить, исправить. Но дело в том, что если одна сторона, – девушка кинула на него грустный взгляд, – не хочет этих отношений – их не может быть. – То есть, я опять виноват? – пошёл в наступление Модест. – А кто? Давай спокойно поговорим. Ты не уделяешь мне внимания, в открытую заигрываешь с Алёной, хотя Константин Борисович просил тебя этого не делать, насмешничаешь, совершенно ничем не занимаешься. Я должна тебя обхаживать, а ты в благодарность меня ещё и унизишь или изнасилуешь! – Лишнего не говори. Я тебя давно не трогаю. – Только потому что я почти на восьмом месяце беременности. У меня живот на нос лезет и ноги как столбы. Ещё и зубы сыпаться начали. Конечно, как тут не начать заигрывать с прислужницами! – Боже мой! Ну да, я сделал Алёне комплимент. Пару раз подарил ей цветы. Дальше-то что? Это преступление? Вера не догадывалась о глубине чувств Модеста к юной крестьянке. И слава богу. Потому что с наступлением лета Алёнушка расцвела пуще прежнего. Господский внук, правда, хотел соблюдать какие-никакие рамки приличия. Ведь даже Кирилл говорил, что невесту нельзя пачкать в грязи, и она не должна ни о чём знать. В конце концов, его ночи всё ещё принадлежали любовнице, а днём можно было дальше делать вид, что они лишь друзья. Но снова и снова, идя по своим делам, Модест останавливался на террасе и, как загипнотизированный, смотрел на приусадебный участок, где стирала бельё, собирала яблоки или поливала цветы его девочка. Её шелковистые длинные волосы развевались на ветру, платьице временами задиралось выше колен, линии узких бёдер, напоминающих работу искусного скульптора, и тонких ключиц казались особенно прекрасными, а талия… Боже, что это за талия! Как гранёный бриллиант. В такие моменты Модест ненавидел себя за то, что ему не передался талант отца к живописи. Какие портреты он бы писал с этого прелестного создания! И если на первых порах ему просто хотелось заниматься с Алёной любовью, то теперь он готов был носить её на руках… Вернее, на одной руке. Потому что во второй было бы ведро её любимой черешни. Единственнаянеповторимаятакойбольшенетнигде…. – Этим всё сказано, – прорезался сквозь пелену милых сердцу дум голос Веры. – Ты опять что-то себе надумываешь. Я не могу с тобой с тобой разговаривать, пока ты в таком состоянии. – Ничего нового. – Ну, а что ты предлагаешь? Какой итог беседы? – напрямую спросил Модест. – Я хочу с тобой расстаться, – сказав это, Вера почувствовала, как её затрясло одновременно от страха и облегчения. – Ой, божечки! – насмешливо протянул юноша. – Дорогая моя, ты думаешь, это так просто? Встала, собралась, ушла? Начнём с главного, куда ты пойдёшь? На паперть? Ты в чужом городе. У тебя нет ни копейки своих денег. А ребёнок? Где ты его собралась воспитывать? С кем? – Ты отец, у тебя прав больше. – Мне его хочешь оставить? А вот это видела? – спросил Модест, показав собеседнице кукиш. – Я буду растить его либо с тобой, либо не буду вообще. – В какой западне я оказалась! – пробормотала Абрамцева, смотря вперёд себя невидящими глазами. – У меня ведь с самого начала было нехорошее предчувствие. – Вера, перестань изводить себя и меня! Успокойся, отдохни. Ты сыта, одета, обута, в тепле, в добре. Хочешь, я тебя куда-нибудь свожу на днях? Например, в дорогой ресторан или в музей? Всё у нас нормально! Лишь бы воздух сотрясать! – «Нет, нет, нет… Мне нужно бежать отсюда. Иначе дорога будет только в могилу. Бежать, не оглядываясь…» – думала Вера. – Из-за чего взъелась, непонятно! Подумаешь, собираюсь уехать в Москву! Я что, не имею права присутствовать на выставке картин собственного отца? Сама подумай, что от меня требуешь. И пообещай, что будешь мне писать! А не как в прошлый раз! *** И если Вере Модест сообщил о своём отъезде заранее, то Алёне – за два дня до запланированной даты, когда они снова поднялись на захламлённый, пыльный, но очень уютный чердак. Сначала девушка молчала, смотря на залитый призрачным лунным светом пол, а затем припала к его груди, сотрясаясь от рыданий. – Что с тобой? – прошептал юноша. – Успокойся. Не на век прощаемся. Неделя в Москве, несколько дней в дороге. И двух недель не пройдёт, как я вернусь. – Возьми меня с собой! – попросила Алёнушка. Её стройное тело вытянулось, словно гитарная струна, тонкие руки с маленькими пальчиками обвили царственную шею. – Ради всего святого! – Нельзя, Алёнушка. Как ты себе это представляешь? Что я скажу дедушке? – Только вообрази, какой кавардак здесь без тебя начнётся! – всхлипнула прислужница. – Да он и со мной тут, – ответил Модест, в душе понимая, что именно он является зачинщиком всех беспорядков. – В лунном свете ты ещё привлекательнее. – Нет, я не вынесу! На кого же ты меня оставляешь? – Не прибедняйся, – сквозь умильные черты лица дворянина начала проступать улыбка. Ох уж эти шекспировские трагедии! – Ты не одна, а с дедушкой. – Чувствую, что-то нехорошее нависло надо мной, – Алёна ещё крепче прижалась к возлюбленному, как к своему единственному спасению. – Какая-то грозовая туча. Константин Борисович выгонит меня из усадьбы. – Не болтай глупости. Он тебя очень ценит. – Если бы у меня были родители, мне бы не было так горько! Знала бы, что есть, на кого положиться. Прошу тебя, останься! – Речь идёт о первой посмертной выставке картин моего отца. Не появиться там – значит, наплевать на его память и испортить отношения с Беллой. Да и соскучился я… И по ней, и по Калерии. Подарки уже купил. – Быть беде без тебя! Быть беде! Неспроста мне чёрный ворон две ночи кряду снился! – Какая ты мнительная трусишка, – Модест со страхом понял, что если бы услышал подобную бредятину от кого-нибудь ещё, это бы не вызвало в нём ничего, кроме раздражения. Но от Алёнушки даже эта ересь казалась восхитительной музыкой. Всё-таки он пропал. Влюбился! – Прикажи мне что-нибудь, – попросила Алёна, медленно опускаясь к чужим ногам. – Как без тебя жить, чем заниматься, о чём думать. Ах, из меня будто душу вынимают! Может, если мне засесть вышивать или прясть, время пролетит быстрее… – Что ты! – возвысил голос Модест, рывком притянув её к себе. – Я это и слушать не хочу! Неужели я тиран какой? Делай что хочешь. Только на парней не заглядывайся. – Странный человек, что за шутки? Я скорее предам свою душу забвению, чем взгляну на кого-то, кроме тебя. Помни, что я люблю каждый миллиметр твой кожи и каждый уголок души. – Что ты со мной делаешь, чёртова Венера? Я ведь не планировал влюбляться в кого-то так сильно… – Будто бы я планировала, – усмехнулась крестьянка, смакуя длинное, красивое слово. – Погибну я, мой родной, любимый, единственный. И тебя уберечь не смогу! Весь мой мир – отражение твоих глаз. Если бы я знала, что мне от этих чувств так непросто будет. Кабы упала Луна и раздавила меня – насколько было бы проще! – Нет, не говори таких слов. – Колючий, – сквозь слёзы улыбнулась Алёна, когда он поцеловал её в шею. – «Правда, надо бы побриться, – пронеслось в голове у Модеста. – Не пойду же я на выставку как пугало». Не печаль меня, Алёнушка. Всё будет хорошо, тебя никто не обидит. Я вернусь, и мы куда-нибудь сходим. Привезу тебе много подарков. Он поднял её ногу и положил на своё бедро. Девушка поддалась, и это стало похоже на интимный танец. – Я буду за тебя молиться, – прошептала Алёна, прежде чем её захлестнул ураган эмоций. *** – Ничего себе! Что ты сделала с комнатой? В какой момент она превратилась в музей памяти отца? – Модест не без удивления осмотрел развешенные повсюду чёрные плащи и серебряные цепи. Завершали эту картину отцовские портреты на стенах. – Ничего не трогай! – моментально отреагировала Белла. – Я здесь готовлюсь к выставке. – Я всё понимаю, но мне кажется, что мёртвых нельзя так сильно тревожить. Ну ладно. Я очень рад, что мы с тобой встретились, – юноша распростёр руки для объятий. Усталая голова сестры прильнула к его груди. – Что-то ты похудела. Дмитрий Сергеевич не кормит? Ты мне только скажи, я на него управу найду. – Да ну тебя, – ответила Белочка. В последнее время её друг всё реже заглядывал в усадьбу. Видимо, был слишком занят работой и устройством личной жизни. А она по этому поводу позавчера всю ночь рыдала в подушку. – Ты тоже изменился: вытянулся, повзрослел. За окном июнь вступал в свои полноправные владения. Было странно и горько осознавать, что отца не было уже больше полугода, а мамы – больше пяти лет. Сады наполнились бурно цветущей зеленью, солнце поднялось высоко над небосклоном, в полях заколосилась рожь, рассвет наступал уже в три часа ночи, и Белла была этому несказанно рада: теперь ей не приходилось надолго оставаться в устрашающей темноте. – Как Вера? Как дедушка? – спросила она, пока брат приводил в порядок волосы. – Да ну их к чёртовой бабушке, – нехотя отозвался тот. – У меня есть новость. Даже не знаю, сейчас рассказать или попозже. Но в этот момент в комнату вбежала Калерия и переключила на себя всё внимание гостя: – Боже, кого я вижу! А я подумал, ты спряталась, испугалась, что кто-то чужой приехал. Какая красивая! И как выросла! Белка, она ведь четыре месяца назад была ниже, правда? – Правда, – кивнула Белла, пытаясь угадать, что визитёр подарит малышке. Ей он преподнёс два полотенца, набор кисточек, половина из которых сломались в дороге, и платье с подолом из конского волоса на два размера больше нужного. И хоть Изабелла сделала вид, что очень довольна, это было смешно. – Посмотри, что я тебе купил! – провозгласил Модест, достав из сумки игрушечный барабан и свисток. – Вот в эту штуку нужно бить так, чтобы даже у господ из соседнего поместья уши отвалились! – Спасибо, – пролепетала скромная Калерия. – А ты надолго приехал? А подбросишь меня до потолка? – А давай, я сегодня во все тяжкие, – кивнул Модест и, прежде чем Белла успела что-то возразить, платье сестрёнки взметнулось вверх, а комнату наполнил звонкий смех. – Модест, что ты делаешь?! Прекрати! Ты не отдохнул, не дай бог, не удержишь! – Ой, Белка, не бурчи, – отмахнулся юноша, поймав Калерию. – Ты подозрительно весел, я тебя таким давно не видела. Всё дело в новости, которую ты так и не озвучил? – Мне бы хотелось сообщить об этом торжественно. И чтобы все были в сборе. – Все? А кто тебе нужен, кроме нас с Калерией? – Хотя бы Дмитрий Сергеевич и Тимофей. – Хорошо, – не стала спорить Изабелла. – Попробую угадать, ты наконец-то женишься на Вере? – Да, я женюсь. Но не на Вере. *** – Алёна, мне нужно с тобой поговорить. Алёна стояла перед Константином Борисовичем. Её лицо горело, руки ходили ходуном, колени подгибались. Чувства, что она испытывала в этот момент, не под силу описать ни одному перу. Чтобы не упасть в обморок, бедняжка безостановочно прокручивала в голове заученные наизусть детские четверостишья. – Ты, наверное, сама догадываешься, о чём? – продолжил хозяин усадьбы. В его голосе не было злости или презрения. Он не срывался на крики, напротив, вёл себя как добрый дедушка, которому против воли приходилось отчитывать родную внучку. Но прислужнице от этого не становилось легче. – Я не знаю, – ответила она. – Ваша с Модестом бесцеремонность перешла всякие границы, – отрезал Константин и бедняжка опёрлась о стену, как о плечо верного друга. – Я тебя не обвиняю, не подумай. Я слишком хорошо знаю своего внука. Он даже знатной барышне способен задурить голову, не говоря уже о такой бесхитростной дурочке, как ты. – Только бы не упасть, – пересохшими губами прошептала Алёна. – Садись, – Константин Борисович указал на стул. – Не волнуйся так, на тебе лица нет. Я тебя позвал не ругаться. Алёна, как неживая, опустилась на стул и подняла на покровителя полные слёз глаза. – Я очень хорошо к тебе отношусь. Ты – трудолюбивая, добрая и справедливая девушка. Но всем будет лучше, если ты уйдёшь. – Пожалуйста… – пролепетала Алёнушка. – Не плачь. Вот, выпей воды. Ты знаешь Модеста меньше года, а я – всю его жизнь. По-своему я его очень люблю. И поэтому до сих пор не отправил его ни в Москву, ни на службу, ни в больницу. Но я не могу не признать, что он – маленький монстр, который сломает ещё ни одну жизнь. – Откуда Вы узнали про нас? – спросила девушка. – Алёна, я не слепой и не глупый. Я пробовал закрывать на всё глаза. Наверное, надеялся, что у Модеста проснутся остатки совести, тем более, я ранее разговаривал с ним на эту тему, просил оставить тебя в покое. Но безрезультатно. Последней каплей стало письмо, которое ты забыла на журнальном столике в гостиной. Помнишь его содержание? «Люблю тебя больше жизни», «вижу мир в отражении твоих глаз…» – Пожалуйста, не надо. – Пойми одну вещь: да, Модест обаятельный, красивый. Но дамский угодник, каких мало! – Он говорил, что любит меня, – прошептала Алёна. – Я не удивлён. То же самое он говорил Вере. А до неё – ещё нескольким девушкам. Возможно, сейчас ему вправду так кажется. Но надолго эти чувства с ним не останутся, можешь быть уверена. Я понимаю, что это звучит отвратительно, но правда не всегда приятна. Он – разрушенный, испорченный, возможно, как говорит Вера, «на голову больной». А ты – хорошая девочка, которой нужно думать о труде и крепкой семье, которая у тебя обязательно будет в скором будущем. Но не с моим внуком. Алёна не понимала смысла слов Константина Борисовича. Они казались ей очень бестолковыми, далёкими, пустыми. Какая семья? Что значит «не с моим внуком?» Она не видела рядом с собой никого, кроме Модеста. И была уверена, что так будет всегда. – Я уже познакомил тебя с одним достойным претендентом в женихи. Если он тебе не понравился, познакомлю с другим. К моим знакомым недавно приехал очень хороший юноша восемнадцати лет. Простой, добрый, вежливый, опрятный. Его семья готова взять тебя под своё крыло. А ещё у них три маленьких племянницы. Будешь с ними возиться, забавляться, потом умения пригодятся, когда свои дети будут. – Константин Борисович… – И потом, неужели тебе не жалко Веру и их с Модестом будущего ребёнка? Хочешь оставить малыша без отца? Слёзы снова брызнули из глаз девушки, голова бессильно покачнулась и упала на стол. – Вера работает над отношениями, я это вижу. Но пока ты здесь, она будет продолжать жить как на поле боя. Ребёнок может появиться на свет раньше срока, у молодой мамы может пропасть молоко. Слишком большие жертвы ради очень туманной и грязной истории, тебе не кажется? – Хотя бы попрощаться с ним можно? – из последних сил, перед тем, как лишиться чувств, спросила Алёна. – Боже мой, – покачал головой Константин Борисович. В нём боролись злость, печаль и жалость. – Плач Ярославны! Я могу дать тебе денег на дорогу и адрес московского имения. Если ты такая доверчивая – поезжай. Но не удивляйся, если застанешь своего ненаглядного в постели с его новой пассией. Я так однажды нагрянул без предупреждения… Алёна тихо ахнула и упала в обморок. – Алёна? – спохватился Оболенский. – Да что такое! Через минуту он поднял хрупкое тело на руки и вынес из комнаты. *** Это утро началось для Модеста очень необычно. На траве ещё не высохла выпавшая за ночь роса, птицы не проснулись, а солнце не успело нагреть землю, но он уже танцевал в гостиной, подкидывая к потолку подушку, пока Калерия играла на барабане, изредка прерываясь, чтобы дунуть в свисток. Через час идиллию нарушила Белла, сказавшая, что Тимофею от шума сделалось плохо, а у сестрёнки уже круги под глазами и пора бы ей позавтракать. В столовой сидел Дмитрий Сергеевич. Белла пригласила его по случаю приезда брата, и Модест с удовольствием пожал протянутую ему крепкую руку. На завтрак были блинчики с вареньем, в воздухе витал аромат июньских цветов, за окном слышалось жужжание пчёл. Юноша помнил о своих припрятанных бутылках вина, и от этого на душе у него было ещё радостнее. Сегодняшним вечером он планировал посетить сразу три кабака и с кем-нибудь познакомиться. Его не терзало дурное предчувствие, он не подозревал, что с Алёной могло что-нибудь случиться. – Как там Петербург? – поинтересовался Дмитрий Сергеевич. – Нормально, – ответил Модест, а затем придал голосу торжественности. – Я вчера хотел поделиться с вами важной новостью. – Мы во внимании, – бесцеремонно перебила Изабелла. – Особенно я. Просто человек-внимание. – Белка, оставь свою иронию. Я хочу жениться на крестьянке. Дмитрий приподнял брови. Белочка задумчиво почесала переносицу, вздохнула и задала вопрос, полный понимания и родственного участия: – Ты баран недоразвитый, что ли? – Почему? – от неожиданности у юноши спёрло дыхание. – Погодите, – вмешался Ильин. – Модест Владиславович, откуда взялась крестьянка? У Вас же была дворянка, Вера Абрамцева. Константин Борисович говорил, она ждёт от Вас ребёнка. – Ну, была… Она и сейчас есть. – Куда мы попали! – прошептала Белочка. – Дорогие, любимые родители, простите этого дурака. Он не понимает, что позорит ваши имена своим поведением. – Да что ты начинаешь?! – взорвался Модест. – Тебе не кажется, что это не со мной, а с тобой что-то не так? Ты сама нормально не живёшь и другим не даёшь! Может, тебе к дедушке переехать? Вам явно будет, о чём поговорить! Два сапога пара! – Что?! – подскочила Изабелла. – Что слышала! До каких пор мне носить траур и во всём себя ограничивать? Всему есть предел. У меня жизнь только начинается! Дай мне побыть Альбертом-Иоанном-Модестом. Таким, какой я есть. А не вечным сыном своих родителей! – В чём ты себя ограничиваешь? Приведи хоть один пример! – Прекратите! – возвысил голос Дмитрий. – Хорошо, что я пришёл, иначе вы бы поубивали друг друга. Белла, я думаю, тебе стоит выслушать брата. Модест Владиславович, расскажите о своей сердечной зазнобе. – В этом доме не поощряются грязные истории о промискуитете, – ответила Белла, но всё же приготовилась слушать. – Её зовут Алёна, она прислужница дедушки и, кажется, я пропал, – выпалил Модест и почувствовал облегчение. Он слишком долго хранил в себе свою нежную тайну. – Я никогда прежде не чувствовал к девушкам ничего подобного. И не думал, что люди могут быть такими… От неё исходит свет, понимаете? Я любим юным, страстным, открытым сердцем! Это сложно объяснить, просто… – Просто ты баран, – перебила сестра. – Белла! – укоризненно взглянул на неё Дмитрий. – Ты не осознаёшь, что этот дурак хочет сделать? Донжуан, Вера знает о твоих намерениях? – Не знает, – огрызнулся брат. – Она так увлечена своими учебниками, что иногда мне кажется, что даже если бы мы с Алёной переспали у неё под носом, она бы не обратила внимания. – Я даже не знаю, что сказать, – подал голос жандарм, заметив выжидающий взгляд юноши. – А как же ребёнок? – Это самая главная проблема. Но на улице Вера не останется. Пусть живёт, в усадьбе достаточно места. Денег на правнука дедушка жалеть не будет. А потом, когда малышу исполнится хотя бы полгода, посмотрим… Изабелла не выдержала и засмеялась: – Модест, ты на полном серьёзе это говоришь? Только вдумайся! Ты хочешь строить отношения с одной девушкой, пока вторая будет жить в соседней комнате и воспитывать вашего общего ребёнка? Дим, что ты молчишь?! Ты тоже не видишь в этом ничего предосудительного? – Я не смогу повлиять на данную ситуацию, – ответил Ильин. – Я не собираюсь строить отношения с Алёной на глазах у Веры, – попытался защититься юноша. – Мы научились скрываться. Но когда Вера уйдёт, мы поженимся. –Уйдёт? Куда? На улицу? Ты сам говорил, что от неё даже родители отказались. Между прочим, из-за тебя! У тебя совсем совести нет?! – Почему на улицу?! Она молодая, привлекательная, найдёт себе кого-нибудь. – То есть, ты заранее обрекаешь своего будущего ребёнка на жизнь без матери или отца? Всё, – Белла хлопнула себя ладонью по лбу. – У меня нет слов! – А что мне делать, правильная ты наша? Ты сама с пятнадцати лет спишь с кабацкой певичкой! Ум, честь и совесть нашей эпохи! – Так, – мгновенно отреагировал жандарм. – Не смейте оскорблять Беллу! Модест почувствовал себя попавшей в силки птицей. Ну почему весь мир против него?! – Вера мне больше не нравится. Мне что, до конца жизни молчать об этом и терпеть? – Тебе сегодня нравится, завтра – не нравится… – протянула Изабелла. – Нужно было думать головой. И не награждать шестнадцатилетнюю девушку ребёнком. Конечно, теперь это огромная проблема, но от неё никуда не деться. – Это получилось случайно, – буркнул Модест. – Случайно наградил ребёнком одну девушку, потом так же случайно наградишь вторую! Вот ты не знаешь, а возможно, твоя Алёна уже мучается от тошноты и беспричинной усталости. – Нет, – открестился юноша. – Я бы заметил. – Не льсти себе. Ты ничего не замечаешь. – Прекратите балаган! – в который раз не выдержал Ильин. – Я в чужую личную жизнь не лезу, но, Модест Владиславович, не могу не предупредить, что браки дворян с крестьянками всегда осуждались обществом. Даже известный баснописец Иван Крылов не рискнул жениться на своей кухарке, хотя современники утверждали, что он её любил. В Вашем роду – все подчистую аристократы. Получается, ваши с Алёной дети будут… Как бы потактичнее сказать? Полукровками. – Не думаю, что это имеет большое значение, – впервые за время разговора Белочка встала на сторону брата. – Отец неоднократно говорил, что влюблённого человека такие условности не заботят, и что он бы женился на маме, будь она хоть трижды крепостной. Так что, тут дело только в Вере и ребёнке. – Не только, – осмелился возразить Дмитрий. – Модест Владиславович, Вы сейчас опьянены новым чувством. Это здорово, но так будет не всегда. Я живу на свете больше тридцати лет, я многое видел и понимаю. Вам нравятся тайные встречи, это волнующе, романтично и красиво. Но семейная жизнь – это совершенно другое. И, скорее всего, с крестьянкой Вам будет попросту скучно. Разный уровень жизни, интеллектуальная пропасть, противоположные взгляды на мир. Страсть проходит, а общие интересы и темы для разговоров остаются. А если их изначально нет, то… Простите, но такой союз обречён. Остаётся вариант, что Вы её чему-то научите и привьёте знания. Но нужно ли Вам это? Стоит ли игра свеч? – Дмитрий прав, – кивнула Белочка. – Модест, ты – аристократ, привыкший к роскошной жизни, бездумной трате денег, кабакам и карточным партиям. Она – простая девушка, которая всю свою жизнь копалась в земле, не прочитала ни одной книги и терпела нагоняи от господ. Ты уверен, что вы можете быть интересны друг другу? Нам отвечать на этот вопрос не нужно. Себе ответь. На несколько минут в столовой воцарилась угрожающая тишина. – Ну и зачем вы меня растоптали? – наконец спросил Модест. – Я вам душу открыл! – Растоптали? – удивился жандарм. – Не преувеличивайте. Мы лишь поделились своим мнением. История неоднозначная, запутанная и неприятная. Едва ли тут можно чему-то порадоваться. – У меня было такое прекрасное настроение! За каким чёртом вы всё испортили?! –перешёл на крик юноша. – Такое ощущение, что меня все ненавидят! Что здесь, что в Петербурге! – Да никто тебя не ненавидит, – закатила глаза Белла. – Успокойся, пожалуйста. Поешь блинчиков. – Каких блинчиков?! Ты издеваешься? Меня никто не любит! – Тебя все любят. Несмотря на твои несносные выходки. Но брат, не дослушав, вышел из столовой. Изабелле и Дмитрию осталось лишь раздосадовано переглянуться. – Может, мы вправду слишком на него надавали? – спросил последний. – Нет, – отрицательно помотала головой девушка. – Мы оставили ему пищу для размышлений. *** – Ещё одну фразу, которую я запомнила на всю жизнь, отец произнёс на моей первой выставке картин. Все взгляды собравшихся тогда были устремлены только на него, всем хотелось прикоснуться к легенде – мужчине, имя которого уже при жизни стало нарицательным для обозначения любящего и преданного человека. Он поздоровался с несколькими знакомыми и добавил: «Все, кто недоволен моим присутствием, успокойтесь, я и сам себе не очень-то рад». В толпе слушателей раздались смешки. Белла закрыла тетрадь и подняла её над головой: – Оформлять свои воспоминания в виде книги я начала в начале зимы. А на той неделе пришла на могилы родителей и зачитала там самые интересные моменты. Кто-то посчитает, что это глупо. Но мне впервые за долгое время стало легче. Присутствующие находились в шикарном зале, в котором хотелось глубоко дышать, знакомиться, кружиться и смеяться. Изабелла догадывалась, что завтрашним утром она проснётся ещё более известной. Ещё бы, ведь о первой посмертной выставке картин Владислава Оболенского даже в газетах написали! Но сейчас ей было не до этого. Она просто рассказывала об отце… С такими упоением, гордостью и любовью, будто всю жизнь ждала подходящего момента. – А когда книга будет закончена? – спросила рыжеволосая девушка в синем платье. – Наверное, я закончу её к концу осени, – ответила Белочка. – И начну писать другую. Мои родители прожили недолгие, но яркие жизни. Тут даже пары книг будет недостаточно. – Пожалуйста, расскажите об этой картине! – попросил молодой человек в дорогом сюртуке, указав на полотно, на котором были изображены русалки около водоёма. Модест приютился в углу зала как бедный родственник. Он опрокидывал рюмку за рюмкой и с претензией смотрел на большой портрет отца в золотистой рамке; вглядывался в иконописные серые глаза, словно хотел найти в них ответы на терзающие его вопросы. – Ну что? – спросил юноша. – Не хочешь подсказывать мне, как жить дальше? Кто бы сомневался! Это вы с мамой виноваты, что я таким вырос. Да-да, не удивляйся! Я всегда был для вас на втором месте после Беллы. Молчишь? Потому что знаешь, что я прав. – Молодой человек, Вы в порядке? – на плечо Модеста вдруг легла ладонь блондинки в розовом платьице. – Может, Вам принести воды? Не ответив, Модест повернулся к ней и поцеловал в губы. Девушка испуганно вскрикнула и отскочила в сторону: – Ненормальный! Я всё расскажу отцу! К счастью, конфликт погасила вовремя подбежавшая Белла. – Ради бога, простите моего брата, – забормотала она, вклинив в незнакомку умоляющий взор. – Он, когда выпьет, сам не свой. – А ещё сын приличного человека! – фыркнула блондинка и ушла вглубь зала. – Ты что творишь?! – набросилась на брата виновница торжества. – Мало того, что напился, как свинья, так ещё к гостьям пристаёшь! – Я наслаждаюсь жизнью! – возвысил голос Модест. По дрожащим рукам, порочной улыбке, расширенным зрачкам и каплям холодного пота на лбу, Белочка догадалась, что у брата с минуту на минуту начнётся бред величия. В таком же состоянии он пребывал три дня назад, когда назвал себя Нероном Клавдием Цезарем Августом Германиком или Луцием Домицилем Агенобарбом. – Тебе никогда не хотелось поцеловать красивую девушку, которую ты увидела впервые в жизни? – продолжил Модест. – Вот просто взять и поцеловать? Можешь не отвечать. Я и так знаю, что хотелось. Но ты бы не смогла. У тебя бы силёнок не хватило! А я смог. Не побоялся! Потому что я бог! Посмотри, как я одет! Так одевался Гефест! – Что ты несёшь? – Изабелла заполошно огляделась по сторонам. – Гефест никак не одевался. Ну, разве что носил повязку на бёдрах. Стоять во фраке около кузнечной печи – сомнительное удовольствие. – Зато красующиеся на мне цепи и перстни – точно от Гефеста! – Снова мимо. Они достались тебе от отца, доброе имя которого ты сейчас позоришь. Модест, я вижу, что с тобой что-то не так. Наверное, я зря пригласила тебя сюда. Тебе нужно быть с дедушкой, под постоянным присмотром. – Ты такая запуганная, зажатая! У тебя всегда всё будет плохо, потому что ты не умеешь расслабляться. А я умею. Я говорю то, что думаю! И делаю то, что хочу! – Дай бог, ты перерастёшь. В шестнадцать я рассуждала так же, – отрезала Белла и пошла к гостям. Вальяжная дамочка лет тридцати прильнула к груди своего спутника и спросила: – Ты будешь любить меня так, как Владислав Оболенский любил свою Дарью? – Конечно, буду, – ответил тот. Изабелла горько усмехнулась. Глупые, они даже не догадывались, о чём мечтали! Кому, как ни ей, знать, сколько неприятностей и сломанных судеб стали последствиями этой огромной любви. – Меня так заинтересовали Ваши воспоминания! – вдруг тронула её за рукав какая-то женщина. – Мне бы хотелось ознакомиться с ними от корки до кори! Дадите почитать? – Возможно, – уклончиво улыбнулась Белочка. Она старалась не смотреть в угол зала, где собралась компания почитателей Евы. Ибо догадывалась, что они хотели её сожрать. Но вскоре одна из девушек сама двинулась к ней. – Здравствуйте, – ехидно начала незнакомка. На ней было красивое платье с крупными узорами и остроносые туфли. – Изабелла Владиславовна, правильно? Вы не представляете, как мы рады, что Вы вышли в свет! – Добрый вечер, – как можно увереннее кивнула виновница торжества. – Я тоже рада. Но сегодняшний вечер посвящён не мне, а творчеству моего замечательного отца. Какая из его картин заинтересовала Вас больше всего? – Надо же, Вы даже без охраны, – продолжала посмеиваться девушка. – А мы думали, на входе будет стоять полк жандармов. – Зачем? Я ведь не знаменитость мирового масштаба. Дмитрий Сергеевич говорил, что придёт на выставку в разгар вечера, но время шло, а его ещё не было видно. Изабелла медленно теряла надежду, но понимала, что винить друга не нужно; в конце концов, он ей ничем не обязан. – Что Вы скромничаете? На чужом горбу в рай въехали, забрали себе славу обаятельной Евы Тайловой и прибедняетесь. – Я ничего не забирала, – от одного имени у Беллы внутри что-то оборвалось и заныло. – У меня всё своё. Простите, это глупый разговор, – она направилась в гущу событий, но развернулась на полпути: – А даже если бы и забрала, слава – очень малая плата за мою разрушенную жизнь. – Маленькая стерва, – донеслось ей вслед. Изабелла принялась рассказывать слушателям о картине под названием «Большие надежды». На ней была изображена девочка с ангельскими крыльями за спиной. – Родители, как и большинство по-настоящему выдающихся людей, жили очень закрыто и сдержанно. Они не любили принимать гостей, почти не выходили вместе в свет, умалчивали о своих планах на будущее. – А вот с Вами Владислав Константинович выходил в свет! – крикнул кто-то в толпе. Модест ещё раз оглядел зал, каждый сантиметр стен которого был превращён в изящный узор, посмотрел на большие окна, завешанные шторами с бахромой, сделал новый глоток вина – сегодня этот напиток казался ему особенно вкусным, потому что он пил его не украдкой; к переспелому винограду и спирту добавилось что-то ещё… Привкус свободы! А потом вдруг выдал: – А вы знаете, что у отца в спальне стоял гроб, в котором он спал перед тем, как писать свои самые мрачные картины? Присутствующие как по команде обратили взоры на красивого, но вусмерть пьяного юношу. – А зачем Вы уходите в тень? – обрадовался какой-то парень. – Вы же сын и тоже можете рассказать много интересного! – Да, да, мы просим! – подхватили несколько человек. – А я не просто сын, я Геракл, – продекламировал Модест. – Возмужав, Геракл победил царя Орхомена Эргина, которому Фивы платили ежегодно большую дань… – Не слушайте его, он пьяный! – повысила голос Белла, но на эту мольбу обратили внимание лишь её самые преданные зрители. – Не было у отца никакого гроба! – Был гроб, – упрямо повторил брат. – А ещё у него был огромный ручкой паук. Думаете, он просто так всю жизнь ходил в тёмном фраке? Многие говорили, что он был связан с магией. – Что ты несёшь, идиот проклятый?! – Я рассказываю людям интересные истории. А то ты завела про свои картины… Когда написаны, в каком настроении… Да кому это интересно! Сейчас все кругом избалованы театром и книгами о мистике и приключениях. В глазах у Изабеллы появились слёзы. Надеясь, что их никто не заметит, она обратила взгляд на потолок, на котором красовалась античная фреска. Самое паршивое, что брат был в чём-то прав. Но что делать? Молча слушать, как он говорил всякую чушь? – Простите, – обратилась к ней красивая девушка лет двадцати с тетрадью и карандашом наготове. – Меня тоже очень заинтересовали Ваши воспоминания о Владиславе Константиновиче. Мне кажется, только Вы знаете, каким он был на самом деле, и можете поведать об этом другим. Не могли бы Вы что-нибудь ещё процитировать? У меня друг журналист, думаю, ему будет очень интересен данный материал. Белочка улыбнулась, и в следующую секунду её понесло: – Я говорила об этом брату, сестрёнке, дедушке. Так и быть, скажу и Вам. Владислав Оболенский жил ради жены и искусства. А я жила ради него; даже в те моменты, когда от него отворачивался весь мир. Он был для меня не просто отцом или другом. Он был... Это даже не выразить словами! Кем-то очень важным, необходимым, незаменимым. Обнимая его, я чувствовала, что в моих руках целый мир. Белла беспорядочно усмехнулась. Горло зачесалось, во рту почувствовался вкус желчи, пульс отдался битами в ушах. – Спасибо. Если Вам плохо, Вы можете... – Нет, я в порядке. Вам нужна правда? Так слушайте. Последние пять лет своей жизни папа болел и душевно, и физически. Наблюдать за этим было сродни пытке. Я каждый день трясла его за плечи, умоляя не оставлять меня. Но... Помню один из наших последних разговоров. И его фразу: «Все мы когда-то умрём, Белочка. Кто-то раньше, кто-то позже. Да только я думаю, поскорей бы уже». В день, когда он ушёл, доктор нашёл меня сидящей на полу столовой. Я плакала и безостановочно повторяла: «Нет, только не это». – Я не хотела Вас тревожить. Просто вы единственная, кто... – Забудьте это всё. Не записывайте, – как это часто бывало, Изабелла быстро осознала, что наговорила лишнего. Хрупкое тело вытянулось по струнке, в нежном голосе послышались холод и протест. – Вам нужно запомнить малость: папа был самым красивым, умным и странным человеком, которого я когда-либо видела. Я его любила и буду любить всегда. Пока у меня есть силы оставаться в этом мире. Но что будет дальше – не знаю. *** Изабелла вышла на улицу. Сухой и тёплый июньский воздух хлынул на неё удушливой волной. Главное – держать себя в руках. Кому было дело до того, что болтал Модест? Может, так даже лучше: подогреет интерес публики. Она своё дело сделала: показала картины отца и зачитала отрывки из своей книги воспоминаний. Как минимум несколько недель имя Владислава Оболенского не будет сходить с уст творческих личностей. Вдруг из зала послышались восторженные возгласы и смех. Белла моментально ринулась туда. Что произошло? Модест снова что-то учудил? Публика получше рассмотрела одну из картин и нашла в ней что-то выдающее? Но её глазам предстала совершенно другое зрелище. Большинство гостей столпились в центре, безостановочно кого-то приветствуя и хлопая в ладоши. Белочка сморщила носик и подошла к брату, который стоял поодаль и смеялся так, словно знал что-то лишнее. – Что случилось? – спросила она. – Какой-то важный гость пожаловал? – Да, поздравляю, – ответил тот. – С чем? Знаешь, пойдём-ка домой. Ты уже отдохнул, хватит. На ногах не стоишь. В следующее мгновение толпа в центре расступилась. Белла напрягла взор, и её едва не подкосил жестокий обморок. – Хороша, не правда ли? – поддел брат. Ева. Нева… Невушка. Евочка – Еленочка… Прекраснейшая из женщин, к которой приезжали свататься цари и войны со всей Эллады. Шахерезада… Старшая дочь царского визиря, девушка редкой красоты и недюжинного ума. – Кажется, в нашу семью скоро вернётся единственный человек, с которым можно нормально выпить! – продолжил ехидничать Модест. Бывшая надежда русской сцены выглядела превосходно. Её волосы из каштановых стали ярко-рыжими и отросли ниже лопаток. (Белла даже успела подумать о том, сколько хны закупила эта дурёха). Судя по платью, она так и не научилась чувству меры: оно было очень ярким, сочетающим в себе жёлтые, красные и фиолетовые цвета, с неизменными рюшами. Туфли на высоких каблуках украшали ленты. Такие же болтались на перчатках; тех самых перчатках, которые Белла когда-то подарила ей со словами: «Знаю, что ты всегда одеваешься как-то слишком, и хочу внести свой вклад в это безумие». Лицо Евы было покрыто густым слоем косметики. Когда она открыла рот и что-то напела (что именно, Белла не разобрала), стало понятно, что она ещё и зубы отбелила. Изабелле показалось, что она сейчас умрёт от бешеного стука своего сердца. Бедняжка до крови прикусила губу. Боль немного отрезвила. – Что ты застыла? – уже спокойнее поинтересовался брат. – Она, наверное, приехала, чтобы тебя поддержать. – Мы уходим, – выдавила из себя девушка. – Картины привезут попозже. Быстро. – Это твой вечер, ты не можешь уйти, не закончив его! – Это мой вечер, и я вправе делать то, что захочу, – эхом отозвалась сестра. – Знаешь, что! – вдруг окрысился юноша. – Мне всё равно, что у тебя случилось с Евой. Не впутывай меня в ваши проблемы. Для тебя она – бывшая сожительница, а для меня – хорошая подруга, с которой я не могу не поздороваться. – Сожительница?! Не поступай так со мной! Предатель! Толпа разразилась новым шквалом аплодисментов. Изабелла сжала кулаки. Ей люди так не хлопали! Это была не зависть, нет: она никогда не стремилась к «раскрутке» своего имени. Скорее обида и горечь. Она устроила этот вечер для того, чтобы почтить память своего отца, а не для того, чтобы на него притащилась взбалмошная певичка и переключила на себя всё внимание публики! – Слушайте, – тем временем щебетала Ева, обнимая льнущих к ней поклонников и старых знакомых. – Мне недавно такую шутку рассказали! Пётр, прекрати! – одёрнула она молодого человека, который попытался поцеловать её в шею. – Соня, ты тоже! Как дикари! Слушайте. Когда зима в Российской империи выдаётся тёплой и малоснежной, из могилы Наполеона слышатся крики: «Эх, вот сейчас бы!» Присутствующие захохотали, Модест тоже усмехнулся, а Белла поспешила к выходу. Нельзя поддаваться соблазну и допускать повторения истории многолетней давности. Нужно уважать себя. А может, всё это иллюзия? Слишком правдоподобный сон? Или она надышалась от брата алкоголем и теперь валялась в бреду? Белла остановилась на полпути. Ресницы намокли, и через мгновение из её глаз хлынули слёзы. Лицо побледнело пуще прежнего, словно при отравлении. Нет, ей нельзя жить. У неё не получалось. Сколько ещё предательств, боли и унижений ей нужно вынести, прежде чем это приведёт к предсказуемому итогу? – Изабелла! Барышня не обернулась на голос. Ноги сами несли её вперёд. До набережной – рукой подать. Бросится в реку, и поминай как звали. Она уже достаточно нажилась и настрадалась. Сейчас она не была способна чувствовать ничего, кроме усталости, а, значит, довольно. – Белочка! – Оставь меня в покое! – крикнула дворянка и перешла на бег. – Стой, дурочка! Через несколько минут на запястье Изабеллы сомкнулись знакомые пальцы. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы уловить знакомый будоражащий кровь аромат цветочных духов. – Ну и куда ты побежала? – усмехнулась Ева. – Топиться. – Зачем? Что ты забыла на дне реки? Неву абсолютно не удивили слова Изабеллы. Маленькую художницу всегда что-то чертовски к ней манило, но в то же время, иногда она хотела убежать от неё, как от конца света. – Свой покой. Только там я смогу его обрести, – в мыслях у Беллы была сплошная мешанина, перед глазами мелькали эпизоды из прошлого. – За каким чёртом ты приехала? – Прочитала в газете о выставке, решила тебя поддержать. Только чуть опоздала и приехала уже в конце вечера. – Ты на голову больная? – спросила Белочка и усмехнулась, поняв, как этот вопрос прозвучал от неё – той, кто побывала в психиатрической больнице. – Мы не расстались подругами! Думаешь, я нуждаюсь в твоей поддержке? – Хочешь знать, что я думаю? – одной рукой Ева по-прежнему сжимала чужое тонкое запястье, а второй пыталась достать папиросы из болтающейся подмышкой сумочки. – Хорошо. Я думаю, что ты до сих пор не нужна никому так сильно, как мне. Именно по этой причине сегодня с тобой рядом не было никого, кроме пьяного брата. – Зачем ты… Как ты можешь? Паршивка! – Я тоже тебя очень люблю. А теперь, пока ты не решила закончить начатое, я отведу тебя домой. – Я никуда с тобой не пойду! – Это мы ещё посмотрим. – Знаешь! – Белочка дёрнулась и встала на месте как вкопанная. В конце концов, Ева не поднимет её на руки и не потянет силком. – Возможно, в пятнадцать – восемнадцать лет я была дурочкой, которая только и способна размазывать сопли по лицу и поддерживать образ «светлого человечка». Которую можно было подкупить искусными ласками и духами в красивых флакончиках. Но сейчас я повзрослела. К тому же, я на эмоциях, поэтому скажу вещь, которую должна была сказать очень давно: ты – жестокая, грубая, глупая, не разборчивая в связях паразитка. Ты разбила моё сердце – да и чёрт с ним! Обойдусь без этой жалкой мышцы, от которой одни проблемы! Но ты пошла дальше и сломала мою жизнь. Ты знаешь, что меня в обществе воспринимают исключительно как твою бывшую подружку? Куда бы я ни пошла! Какой бы деятельностью ни занялась! Я – навсегда «та, что была с Евой Тайловой»! А, ну ещё «первая и любимая дочь Владислава Оболенского». Но последним званием я горжусь. Я даже замуж выйти не могу! Кто на меня позарится? – Не делай вид, что страдаешь от того, что не замужем, – не изменилась в лице Нева. – И не прибедняйся. У тебя репутация моей вечной музы, миниатюрной сладкой феи и последней любви, но точно не очередной подружки. Если на этом у тебя всё, предлагаю продолжить путь. Во-первых, я не могу оставить тебя здесь. Во-вторых, нам нужно поговорить. – Нам давно не о чем разговаривать! – то краснея, то бледнея, Белла соображала, как ей удрать. – Просто уйди и не мешай мне заниматься своими делами. – Мне – есть о чём, – сквозь зубы процедила Ева и вдруг почувствовала злость, продиктованную собственными ревностью и бессилием. – Думаешь, тебе одной плохо? Да я весь вчерашний день проплакала! Уже перед глазами всё плыло. Месяц назад едва от сердечного приступа не сдохла. Хорошо, дочь была рядом, вовремя побежала к соседям, они меня в больницу отвезли. А ведь мне даже сорока нет! Своими делами! Твои дела – это тот доблестный служитель закона? Белла закрыла рот ладонью, но хриплый стон всё равно вырвался наружу вместе с всхлипами. – Ты спала с ним? – ореховые глаза Евы потемнели и стали похожи на падевый мёд. – Да, спала! И, знаешь, здорово было! Думаю повторить! – крикнула барышня, едва не лишившись чувств. Вот что к чему? Но сказанного не воротишь. Ева многозначительно изогнула брови и сжала кулаки до треска суставов. – Научись врать, моя милая, – изрекла она через минуту. – Я не твоя милая! – Изабелла ощутила невыносимую слабость в коленях, захотела одёрнуть руку и сделать шаг назад, но… Не сделала. – Хорошо, не моя милая, – певица откровенно издевалась, а бедная Белочка больше не могла вымолвить ни слова, так как была на грани срыва. – Я отвожу тебя домой. И это не обсуждается. *** – Негде, в маленьком леску, при потоках речки, что бежала по песку, стереглись овечки… – напевала Ева, убирая с фарфорового личика возлюбленной потёки подводки. – Там пастушка с пастухом на брегу была крутом, – она ещё раз окунула полотенце в воду. Белла зажмурилась, когда влажная ткань коснулась её щеки, и перевела взгляд заплаканных глаз на стену, где танцевали тени от пламени свечей. – И в струях мелких вод с ним она плескалась. Зацепилась за траву… Я не знаю точно: как упала в мураву, вправду иль нарочно, – голос Невы обволакивал, стелился вокруг переливчатым шёлком, нагонял сонливость и негу. Ещё час назад Белла билась в её объятиях, как птица со сломанными крыльями. Плакала, кричала, сыпала проклятиями. А затем сползла по стене и упала на пол, словно хрустальная кукла. – Пастух её подымал, да и сам туда упал, – Ева озарила полутьму белозубой улыбкой. – И в траве он щекотал девку без разбору. – Зачем ты приехала? – вновь спросила Белла. – Я знаю, что ты живёшь с другой женщиной и её сыном. Теперь они – твоя семья. А я в прошлом. – Это не семья, – ответила Ева, обхватив её мокрые щёки ладонями. Ей показалось, что глаза Белочки наполнились звёздами. – Мне просто было негде преклонить головы. С той женщиной я даже не спала. Так, пару раз поцеловались. – Ты врёшь, – постановила Белочка. – Нет, – Ева не отрывала взгляда от её лица. – Ты мне всё время врёшь! – Ты – единственный человек, с которым я всегда честна. Даже если я когда-то что-то тебе недоговаривала, то из благих побуждений. Перестань плакать. – Ничего… Картины… Отцовские картины… – Тише, тише. С ними всё будет в порядке. Возможно, Модест уже привёз их обратно. Какая ты красивая! Я не могу спокойно смотреть на тебя. Сердце тает, точно шоколад. – Я не дам тебе прикоснуться к себе, – слабым голосом заявила Изабелла. – Получается, что со мной ты будешь изменять той женщине… Ни за что! Я не твоя любовница или игрушка! – Конечно, нет, – коварно улыбнулась Ева. – Ты – что-то большее. Ты – единственная оставшаяся на земле богиня очарования, изящества, гармонии и вдохновения. В следующее мгновение она сгребла Изабеллу в охапку. – Плохо, что я не могу взять тебя на руки, как пушиночку. Белла затихла. Истерика высосала из неё все силы. Она просто смотрела на Еву опьянёнными глазами, а та в ответ адресовывала ей свой лисий взгляд. – Злишься на меня? Никак не можешь забыть наш последний разговор? – спросила Нева, хотя видела, что это не так. Белочка прижималась к ней, как к источнику кислорода, которым никак не могла насытиться. – Прости, я не хотела причинять тебе боль. Ты ничего не рушила. Наоборот, ты единственная, кто собирала меня по кусочкам, когда другие разбивали. Ты ведь скучала по мне? – Ты совсем глупая? – последовал неожиданный встречный вопрос. – По-твоему, мне ничего не стоит выбросить из своей жизни несколько лет? Да, скучала, плакала, страдала. Ева облизнула губы в предвкушении сладкого, а затем взглянула на возлюбленную так, словно оценила поле предстоящей битвы. – Не нужно, правда, – пискнула Белочка. – Ты всегда была такой. Признавалась в своих желаниях только когда начинала задыхаться и терять над собой контроль. Я в красках помню нашу первую ночь. Я раздевала тебя, а ты, испуганная и невинная, слабо сопротивлялась. Вот только в глазах была мольба: «Сделай. Я хочу этого, но не могу отпустить себя». – Перестань, – Белла наивно понадеялась, что в полутьме не заметен алый румянец на её щеках. – Мне давно не пятнадцать. – Только на вид. В душе ты та же добрая и нежная девочка. Ева отдалась чувствам и потянулась к влажным губам дворянки. Поцелуй оказался острее, чем она предполагала. Белла потерялась в пространстве, глаза застелила пелена наслаждения. Избранница сомкнула пальцы на её талии, задышала очень горячо и учащённо, переместила губы на лебяжью шею и оставила на бледной коже багряный засос. Изабелла болезненно сжалась; это больше походило на попытку поставить на ней метку, клеймо. – Невероятная малышка, – сказала Ева и наградила её лёгким шлепком по бедру. – Только ты так на меня реагируешь. Волна дрожи пронеслась до самого низа плоского живота, к которому Ева вскоре прижалась щекой. – От тебя пахнет страстью, вдохновением и сахарными леденцами, – произнесла она, обхватив изящные бёдра возлюбленной. Изабелла сдавленно застонала. Что скрывать, Ева изучила её тело лучше, чем она сама; всегда знала, куда нужно поцеловать, чтобы за мгновение пробудить в ней природную чувственность. Было бы слишком наивно думать, что они смогут коснуться губ друг друга без потерь. – Двери закрыты? – спросила Белла, когда возлюбленная стянула с неё платье. Благо, сегодня она обошлась без корсетов и множественных ленточек и крючочков. – Не стесняйся, – усмехнулась Ева, увидев, как Белочка пытается прикрыть грудь своими миниатюрными лапками. Изабелла жадно сглотнула и убрала руки. Если ад существует, за многое её там будут на сковородке жарить; в том числе, за эту бесконечную слабость, которой она не в силах противостоять. Нева ловко увлекла партнёршу на кровать. Кружево чужого белья буквально рассыпалось под её тонкими, но очень умелыми пальцами. – Ты же знаешь, что я тебя очень люблю? – Я знаю, – прошептала Белла, прежде чем откинуться на подушки. – Знаю… *** – Константин Борисович, нам нужно поговорить. Константин отложил пенсне и удивлённо взглянул на стоящего перед ним Кирилла. – Сейчас шесть утра. Что тебе от меня понадобилось в такое время? – Возможно, это очень нагло с моей стороны, но… Да не могу я больше наблюдать за этим! Сил нет! – в голосе Никольского послышались острые, пронзительно-честные интонации. – Что случилось? – уточнил Оболенский. – Вы видели, что происходит с Алёной? – Кирилл сел на диванчик напротив и вцепился пальцами в волосы. От паники у него болела голова. За прошедшие две недели и без того стройная девушка похудела до неузнаваемости; буквально половина её ушла на глазах. Она прочно обосновалась в своей комнате, ни с кем не контактировала, а если выходила и видела кого-нибудь в коридоре, тотчас убегала обратно. Никольский несколько раз заходил к ней, приносил чай и фрукты. Алёна всегда лежала на кровати, смотря в стену. На вопросы она не отвечала и, судя по синякам под глазами, очень мало спала. Страх за девочку, которая не прожила на свете и шестнадцати лет, но уже вела себя так, будто внешний мир её абсолютно не интересовал, сковал Кирилла по рукам и ногам. А Константин Борисович, чёрт возьми, собирался выгнать её из усадьбы! – Видел, – ответил господин. – Беда, да и только. Сама не своя девка! Бледная, глаза как у умалишённой, всю вчерашнюю ночь прорыдала. – Да я сам слышал, когда вставал воды попить. Что делать-то будем? – Что делать, что делать… Может, пройдёт это у неё? Молодые девки все дурные и впечатлительные. – Ну, насчёт всех я не знаю, – отрицательно помотал головой Кирилл, – а вот Алёну хорошо изучил. Чудная она, Константин Борисович. Дарью Григорьевну в молодости напоминает. От неё чего угодно можно ожидать. Вдруг она вот так недельку порыдает, а потом руки на себя наложит? Или бухнется в ноги Вере Павловне и во всём сознается? Или удумает бежать к Модесту в сарафане и тапочках? – Погоди, ты тоже знаешь? – Нетрудно догадаться, – прислужник не стал говорит, что узнал об этой связи задолго до хозяина дома , который в последнее время не видел ничего дальше своего носа. – Не волнуйтесь, я никому не говорил. – Вот это внучок мне наделал сраму! Вовек не отмоешься! Я ведь с ним разговаривал, предупреждал! И до появления Алёны просил: если собираешься гулять, то осторожно; так, чтобы ни я, ни Вера ни о чём не узнали. В глубине души я его понимаю. Он молод, ему хочется свободы. А тут ещё невеста такая попалась, что только и сидит дома целыми днями, как клуша. Историю в Москве, когда я его за руку увёл из какого-то притона, я ему в итоге простил. Но он пошёл дальше! Зажимать черномазую крестьянку в углах моего дома – это просто… У меня слов нет! – Может, он её любит. Вы не допускали такую мысль? – осмелился спросить Никольский. – И что ты мне предлагаешь? Дать благословение на их брак, чтобы надо мной потешалось всё светское общество? Выгнать беременную Веру на улицу? Боюсь, это тот случай, когда люди никак не могут быть вместе! – Ваша Вера не так проста, как кажется. Арсений восхищается её образованностью и мудростью. Я согласен, этого ей не занимать. Но в остальном.. У меня от неё мурашки по коже бегают! Вы знаете, что она сделала с щенком, которого недавно принесла в усадьбу? – Что? – насторожился Константин Борисович. – Выбросила на улицу! Сказала, что он ей надоел, стал лишним, мешал жить. Конечно, ведь собака – это обязательства. Нужно рано вставать, гулять с ней, кормить, заботиться. У меня в детстве была дворняжка Феня, я знаю, о чём говорю. Но это живое существо! Друг, компаньон! Как можно просто взять щенка, выйти за пределы имения и вернуться без него? Да мало ли, что с ним может случиться на улице, он ведь совсем маленький! Возможно, я драматизирую, но, простите, не могу отделаться от мысли, что в милой на вид девушке живёт чудовище. Думаете, со своим ребёнком она будет обращаться лучше? – Ох, – выдохнул Оболенский, не зная, какой реакции от него ожидает Кирилл. С одной стороны, вправду некрасивый поступок, а с другой – что, бедную девчушку поедом из-за щенка есть? – Я тоже не считаю Веру лучшей невестой для Модеста. Я видел рядом с ним кого-то поинтереснее. Но какая уже разница? Им нужно вместе воспитывать общего ребёнка. – И что, ради ребёнка всю жизнь друг друга терпеть? – полез на рожон прислужник. – Только представьте, Константин Борисович: не месяц, не два, не год. А лет шестьдесят, если не больше! Я не женился на матери своего сына и ни разу об этом не пожалел. Мы с Леной тогда были такими молодыми и взбалмошными, что в два счёта свели бы друг друга с ума. – Я не могу понять, на что ты меня подначиваешь? – начал кипятиться Константин. – Что тебе нужно? Чтобы я дальше терпел разврат в стенах своего дома? Не бывать этому! Модест не может сделать выбор между Верой и Алёной. У него в голове одна извилина, и та прямая. Поэтому выбор сделаю я – как человек, который всё ещё за него отвечает. А то слишком хорошо устроился! Султан Сулейман недоделанный! – Что значит «всё ещё за него отвечает?» – слова собеседника пуще прежнего покоробили Никольского. – Он уже не мальчик, а юноша! – Ах, ну если он такой самостоятельный, пусть слезает с моей шеи! А то сидит, свесив ножки, выжидает, когда я преставлюсь, а мои хоромы ему и его полюбовницам достанутся. А чего ты его защищаешь? Устроил тут борьбу за права Модеста! Тоже хочешь на улице оказаться? Как щенок? – Я хочу одного: чтобы Вы не распоряжались чужими судьбами, – тут Кирилла задело по больному. Сколько можно поучать его, как гимназиста, и грозиться вышвыриванием из усадьбы? Ни дать ни взять – из райского сада выгоняют! – Если Вы прогоните Алёну, я сам уйду. А вместе с нами, можете быть уверены, уйдёт Модест Владиславович. – Да я боюсь, что наш болван разобьёт сердце хорошей девушке! – Сейчас Вы разбиваете ей сердце. Я никогда прежде не видел людей в таком состоянии! Даже Дарья Григорьевна после разлуки с мужем выглядела лучше. Она хотя бы ела и была похожа на человека. Потому что у неё были дети и надежда. А у Алёны нет никого, кроме Вашего внука. Бедная, покинутая всеми, трудолюбивая сиротка. Пусть хоть одна отрада у неё в жизни останется! Неужели она не заслужила? – А я, по-твоему, заслужил этот позор на свою полуседую голову? – Да какой позор?! Речь идёт о чувствах! Ладно, Алёна ещё здесь, и мы её видим. Но отправлять её в другое имение просто страшно! – В том имении живёт замечательный молодой человек: неглупый, опрятный, добрый, работящий. Как говорится, клин клином вышибают. Глядишь, рядом с ним она забудет Модеста. – Из своего опыта могу сказать, что только в книгах выданные насильно замуж девушки в итоге влюбляются в своих супругов, рожают им детей и проживают всю жизнь в радости. В жизни всё гораздо печальнее: бедняжки либо до старости маются, либо сходят с ума и накладывают на себя руки. Я очень прошу, хотя бы сейчас не трогайте Алёну. Давайте лучше пригласим для неё доктора. Я могу встать на колени! – Не нужно. Ох, допляшемся мы с тобой, Кирилл! Такого горя с этими молодыми балбесами хлебнём! Ладно, – наконец махнул рукой Константин Борисович. – Пусть живёт. Правда, куда её в таком состоянии отправлять? Если улучшений не будет, я напишу Модесту и попрошу его вернуться. *** Ева уже двадцать минут наблюдала за Модестом, который метался из угла в угол, пытаясь что-то отыскать. Юношу мучило похмелье; его руки ходили ходуном, взгляд с мутного менялся на заострённый до болезненного предела. Ева уже несколько дней не прикасалась к алкоголю, но сейчас отлично понимала приятеля. Минувшая ночь высосала из неё все силы. Проснувшись, она не долго могла понять, что происходит. Где она? В каком городе? На какой планете? Сейчас ранее утро? Или поздняя ночь? Воистину, близость с белокурой красавицей действовала на неё сильнее вина и конопляного чая. – Я нашёл! – завопил Модест, достав из-под кровати коробочку средних размеров. – Хочу показать, что я купил для дамы своего сердца, – он наглейшим образом потряс подругу за плечо. – А ты скажешь, понравится ей или нет. – Модест, чёрт возьми, – простонала Ева, сделав глоток крепкого кофе. – Ты неисправим! Мы полгода не виделись, а у тебя на уме по-прежнему девушки и подарки. Но это было показное ворчание. Глаза девушки сияли, говоря о большом счастье. Она готова была любить весь мир и даже этого оболтуса, по которому тоже успела соскучиться. – Можно подумать, у тебя на уме что-то другое. Вот, смотри. Модест открыл коробочку, и Ева увидела нехилый запас женского кружевного нательного белья разных расцветок. – И что? Ты хотел, чтобы я посмотрела на бельё? – Это не просто бельё! Неужели ты сама не понимаешь?! – Что я должна понимать? – засмеялась девушка. – Не просто бельё? А какое оно, волшебное? А если серьёзно, то красивый, но странный подарок. Мне кажется, Вере бы больше понравилось платье или украшение с её любимым крупным жемчугом. – А при чём тут Вера? – беззаботно пожал плечами Модест. – Как? Ты разве не для неё это купил? – Нет, конечно же. – Как много я пропустила! У тебя появилась постоянная любовница? – Я бы не хотел, чтобы её так называли, – немного подумав, пояснил юный дворянин. – Слово «любовница» звучит очень порочно. А эта девушка – единственная, с кем я отдыхаю не только телом, но и душой. Мы знакомы меньше года, но я чувствую, что именно она – моя путеводная звезда: красивая, неповторимая, добрая, ласковая. – О-го-го! – Ева захлопала в ладоши, кольца на её пальцах зазвенели, как ярмарочные колокольчики. – Ты думаешь, что встретил свою вторую половинку? – Наверное, – кивнул Модест. – Украшения я ей тоже покупаю, но она опасается их носить, потому что она… Прислужница моего дедушки. – Крестьянка, что ли? – Ева быстро захлопала ресницами. – Да, простолюдинка Алёнушка. И за нашу связь все готовы сжить нас со свету. – Я даже не знаю, что ответить. В голове слишком много вопросов. А что сказала Белочка? – Сказала, что мы вряд ли сможем быть интересны друг другу на протяжении длительного времени; разные уровни жизни, интересы и привычки. Да я и сам это понимаю. Она ничего не знает, пишет с ошибками… – Хорошо, хоть вообще писать умеет, – поддела Ева. – С одной стороны, да, это всё неправильно. А с другой, у тебя ведь было много подружек, но только Алёна зацепила тебя столь сильно, что ты заговорил о женитьбе. – Я понял, что хочу жениться на ней по дороге в Москву. Общие интересы, темы для разговоров… Какая разница! У вас с Белкой очень много общих интересов? Разве что шоколадные конфеты и искусство. А в остальным вы совершенно разные люди. – Да, и ты меня частенько этим попрекал. Забыл? Мол, я никогда не была её достойна. – Я ведь уже просил прощения! – Ладно, просто к слову пришлось. Но как же Вера? Ведь у вас будет ребёнок. – От ребёнка я не отказываюсь, – с тяжёлым сердцем пояснил юноша. – Хотя без него всё было бы гораздо проще! Но жить с Верой не собираюсь. Она и сама не против уйти. – Сложно всё, Модест, – почти философски заметила Нева. – Владислав Константинович бы это не одобрил. Он всегда в первую очередь заботился о благополучии детей. Но если так получилось, что поделать? Борись за свою любовь. – Плохо, что я не такой сильный и смелый, как отец, – грустно вздохнул собеседник. – Я тоже не такая. Но за любовь бороться умею. Разговор был прерван скрипом входных дверей. Прежде чем беседующие успели переглянуться, на пороге столовой появился Дмитрий Сергеевич. – Доброе утро, – поздоровался он. – Я привёз картины Владислава Константиновича. – Ты что, не забрал их? – прошипела Ева, взглянув на Модеста. – Нет, я был слишком пьян. И вообще, почему я должен этим заниматься? Я ведь не организатор мероприятия, – ответил уличённый юнец. – Вопиющая безалаберность! – покачал головой жандарм. – Изабелла ещё спит? Передайте ей, что я прошу прощения за то, что пришёл на выставку слишком поздно, и мы не увиделись. У меня были дела на службе. И повесьте картины на место, ей будет приятно. – А я смотрю, Вы сюда зачастили, – ревниво поджала губы Ева. – Вы достаточно наговорили мне во время нашей последней встречи, – подобострастно ответил Ильин. Он едва стоял на ногах от усталости и меньше всего хотел спорить с этой взбалмошной дамочкой. – Можете быть спокойны, мы с Изабеллой просто дружим. – Я спокойна. И Вы тоже можете выдохнуть: в Вашей поддержке отныне никто не нуждается. Об Изабелле и без Вас будет кому позаботиться. – С таким отношением к людям Вы далеко пойдёте, – нервно засмеялся Дмитрий. – Может, Белла сама решит, с кем ей общаться? – Она уже выбрала меня, – Ева откинулась на спинку стула, на котором восседала, словно на троне. – И всегда будет выбирать меня. – Да я ни на что и не претендовал. Я не достоин Беллы. – Хорошо, что Вы сами это понимаете. – Собственно, как и Вы. Модест усмехнулся в кулак. Как же здесь весело! – Но отношения с Вами тянут её вниз. Это неоспоримый факт, – напоследок изрёк жандарм. – Ой, что Вы говорите! – съехидничала Ева, но гость этого не услышал. На непродолжительное время в столовой вновь воцарилась тишина, которую прервала Ева: – Раскатал губу! Пусть закатает обратно! – Да успокойся, – попытался обнадёжить подругу Модест. – Он взрослый, серьёзный, исполнительный мужчина. Зачем ему наша Белка? – Она очень красивая. И нужна многим. – Мне кажется, в последнее время она стала выглядеть гораздо хуже. Потому что, как и многие в нашей семье, страдает от истощения и постоянного недосыпа. Ей бы съездить куда-нибудь, отдохнуть. Но разве она согласится? Для неё не существует жизни за пределами усадьбы. В этот момент в столовую вошла Белла. Как и отец, она умела подкрадываться почти бесшумно. Ева пригладила волосы и мысленно укорила себя за то, что не проснулась на пару часов раньше. Уж сегодня-то могла бы предстать перед своей музой во всей красе! – Где картины? – спросила Белочка. – В коридоре, ты разве не заметила? – ответил брат. – Дмитрий Сергеевич заходил. Попросил прощения за то, что пришёл на выставку поздно и не застал тебя. – Хорошо, – облегчённо выдохнула Белла. – Я уж подумала, с ним что-то случилось. Она старалась не встречаться глазами с Евой: было стыдно, щёки жгло как при обморожении. Но если подумать… Кого винить? Она сама впустила её в свой дом, сама обняла, сама разделась. К чему теперь строить из себя жертву? – Тебе сделать кофе? – спросила Ева. – Я не хочу кофе. Я хочу есть, – бросила Изабелла. Голод был зверским, ибо она не притрагивалась к еде со вчерашнего полудня. – Что у нас с продуктами? Модест, не хочешь сходить в центр и чего-нибудь купить? – Не наглей, сестрёнка. Я в гости приехал, – последовал ответ. – Не ссорьтесь, я схожу, – предложила Ева, в глубине души надеясь, что возлюбленная попросит её остаться. Междусобойчик был прерван появлением Калерии. Увидев Еву, девочка отшатнулась, но уже через минуту её личико озарила улыбка. – А кто тут у нас проснулся? – нараспев спросила певица. – Иди ко мне, зайка. Белла ревностно вздохнула, когда Лерочка побежала к Еве. Вот так всегда! Растишь, из кожи вон лезешь, а тебя променивают бог знает на кого! – Выросла. И волосы немножко потемнели. Красавица, на родителей похожа, – щебетала Нева, гладя малышку по голове. – А глаза – прямо как у Белочки! И когда присутствующие думали, что на сегодня с гостями и сюрпризами покончено, в усадьбу вбежала Анюта. Её появлению предшествовали насвистывание песенки и звон бьющихся друг о друга браслетов. На ней были чулки, остроносые туфли и платье с вышивкой. Девочка замерла в дверном проёме столовой. Сначала она хотела поздороваться с мамой и Беллой, но увидела Модеста и ненадолго онемела. Благо, юноша первым проявил инициативу: – О, здравствуй, Анютка, давно не виделись. Как поживаешь? – Здравствуй, – завороженно кивнула девочка. – Ну что, обнимемся? – Здравствуй-здравствуй, друг мой ясный, – недружелюбно поздоровалась Ева. – Ты зачем так вырядилась? И вообще, я тебя просила никуда не выходить и ждать меня! – Мне с твоими друзьями скучно, – покривилась Аня и обняла Модеста. Ох, вовек бы с ним не расставаться! – Модест, я рада, что ты здесь. Белла, тебя тоже рада видеть. Я бы вчера пришла, но мама не позволила. – Это мама зря, – Изабелла укоризненно взглянула на свою возлюбленную. – Тебе бы тоже было интересно послушать о картинах моего отца. Ладно, надеюсь, это не последняя выставка. На душе у Белочки скребли кошки, напоминая, что вечер прошёл не совсем так, как она планировала. Да и с Евой не следовало бы возобновлять отношения. Но ведь это её семья, в которой все друг другу рады. Калерия, вон, ни на шаг от Евы не отходила… – Евочка, я хочу с тобой поговорить, – выпалила Белла. – А за продуктами можно потом сходить. – Раз такое дело, я сам схожу, – вдруг проявил инициативу Модест. – И девочек с собой возьму. Аня чуть не захлопала в ладоши от счастья. Она и представить не могла, что пойдёт на прогулку с Модестом – с таким взрослым, красивым, статным, высоким, умным! У неё даже в груди потеплело и дыхание спёрло. – Я хочу печенье, – сказала Калерия. – Будет тебе печенье. И мороженое. Столовая опустела в одно мгновение, воцарившаяся тишина одним махом ударила в виски обеим девушкам. Изабелла взглянула на Еву, на губах которой играла обезоруживающая улыбка. – Ты сменила причёску? Тебе очень идёт. Настоящая лисица, рыжеволосая искусительница! – Да. Мне захотелось чего-то нового. Я покрасила волосы, выкинула свои старые платья и потратила три месяца на отбеливание зубов кислотами. Мне кажется, я теперь выгляжу моложе. Прости, что сорвала твой вечер. Я не думала, что меня узнают. – Ты ничего не сорвала, – отмахнулась Изабелла. – Всё прошло нормально. Не совсем так, как мне хотелось, но очень сносно. – Я видела твои новые картины. Они великолепны! Особенно та, с девушкой в зелёном платьице на фоне деревьев. – Это фея природы, – улыбнулась художница. – Меня вдохновило на её написание одно из старых полотен отца. Ладно, тебе, наверное, не очень интересно… – Нет, мне интересно, – не согласилась Ева. – Расскажи ещё что-нибудь. Как ты жила, чем занималась. Я соскучилась по тебе. По твоим глазам, рукам, губам, коже, дыханию. Знаю, что ты осуждаешь меня, но… – Давно не осуждаю, – Белочка почувствовала, как в уголках её глаз снова начали собираться слёзы. – Я тебя простила. За всё. – Простила, но… Ты меня не любишь? – Почему ты так решила? – Я призналась тебе ночью. А ты – нет, – Ева почувствовала, что и у неё начинает щипать в глазах. – Я… – Белла обхватила свои плечи руками, сжалась, всхлипнула. – Мне неловко об этом говорить. Но я всегда буду тебя любить. Всю жизнь. Ева двинулась к ней и сжала в объятиях. В горле встал ком, волнение едва не разорвало грудь, в кончиках пальцев отозвалось покалывание. – Каждый раз одно и то же, – улыбнулась Изабелла. – Мы вновь встречаемся спустя длительное время и обе плачем. *** «Модест, возвращайся как можно скорее, Алёне без тебя очень плохо». Именно такое письмо пришло юноше очередным июньским утром. Он находился в Москве уже около трёх недель; вёл разгульный образ жизни, подолгу засиживался в ресторанах и кабаках, возвращался домой под утро, не упускал возможности сыграть в карты и однажды проиграл один из своих серебряных браслетов. Возле него частенько собирались шумные компании и вращались влюблённые барышни. Модест не единожды сталкивался с осуждающими взглядами Беллы, Евы и даже Тимофея, но у него на всё был заранее готов ответ: «Я ничего такого не делаю». Со своими подружками он не спал: во-первых, не пропил остатки совести, а во-вторых, было негде, ведь распроклятая Белочка и слышать ничего не хотела о промискуитете в стенах родительского дома. А поцелуи и объятия за измену Модест никогда не считал. – Ну, поцеловался я с той темноволосой дамочкой, и что? – рассуждал он в разговоре с Евой. – Кому-то от этого плохо сделалось? Ни о каких чувствах речи, конечно, не идёт. Я люблю только Алёну. Но как маленькое приключение и встряска – почему нет? Тем более, об этом не узнают ни сама Алёна, ни Вера, ни дедушка. Вера написала несостоявшемуся мужу два раза. Спросила о его делах, здоровье сестёр и московской погоде, но было заметно, что интересовало её это как рыбку – зонтик. А вот Алёнушка не написала ни разу: побоялась себя выдать. Как оказалось, даже это не спасло, дедушка обо всём догадался. Иначе зачем ему было отправлять такое письмо? Без «просто друга» не могло быть «очень плохо». Так говорят, когда имеют в виду что-то большее. Модест ещё раз мазнул взглядом по написанной размашистым почерком строчке, и страх обжёг его сердце. Что значит «очень?» Как дедушка это оценил? Что вообще произошло? Что-то болезненное и ядовитое вонзилось в душу, и юноша раскаялся во всём: в порочных поцелуях, в карточных партиях, в опустошённых бутылках вина и особенно – в гнусных словах в адрес покойного отца на выставке. Ему не хотелось уезжать, тем более, кто знал, когда он сможет вернуться снова? Но мысли об Алёне заставили его сорваться с места, упаковать вещи и уже через час послать за ямщиком. *** – Дедушка, я приехал! – голос Модеста эхом прокатился по возмутительно-роскошному коридору, от золотых оттенков и чистоты которого резало глаза. Несколько минут никто не отзывался, потом из гостиной вышел Константин Борисович. В руках у него был увесистый том энциклопедии. – Я очень рад, – произнёс он с нескрываемым сарказмом. – И, как обычно, пьяный? – Ой, не начинайте, – простонал внук. – Всего пятьдесят грамм выпил, чтобы взбодриться. Но меня ещё больше развезло. Мне в баню нужно. – Иди в баню со своей баней! – скаламбурил Константин, подойдя к воспитаннику, который тотчас повис на его плече. – Ванну примешь и достаточно. Десять утра, а ты на ногах не стоишь! Вот взять бы эту толстенную книгу, да как дать тебе по лбу! – Чего это вдруг? – Модест обнял дедушку и осознал, как сильно по нему соскучился. – Да ничего! Ты уже не маленький мальчик, но в голове одна извилина, и та прямая! – Две извилины. – Поговори мне ещё, олух царя небесного! – Дедушка, Я Вас так люблю! После смерти родителей, Вы для меня – самый родной человек. – Прекрасно! И чтобы я услышал эти слова, тебе нужно было напиться до свинского состояния! – усмехнулся Константин Борисович. В нём снова устроили борьбу злость на воспитанника и на его нездоровый образ жизни и трепетная любовь. Что поделать, если внук уродился именно таким? Были ли у него шансы стать лучше, с такой дурной наследственностью и отсутствием дисциплины? Несмотря ни на что, этот балбес – его родная кровь. Сын его бедного Владислава. – Я приказывал тебе не прикасаться к Алёне? А ну-ка, в глаза мне смотри! – отчеканил старший Оболенский, но уже не так строго. – Я к ней не прикасался. – Да неужели? А что ты с ней делал? – А Вам лучше не знать, иначе тоже захочется. – Вот что ты за человек? – Такой вот человек, – Модест развязно улыбнулся, а Константин горестно вздохнул. Вера постоянно плакала, про Алёну и говорить нечего, в гроб краше кладут, непонятно в чём душа держалась. А виновник всех бед, покоритель женских сердец, хоть сейчас готов был пуститься в пляс! – Я Вам привёз подарок… Печенье. Правда, я на него сел… Ну, совсем чуть-чуть. Сёстры передавали Вам большой привет. Белла сказала, что ждёт в гости. А что с Алёной-то? Или выдумали всё, чтобы заставить меня поскорее приехать? – Захворала девочка. Как сказали бы раньше, любовная горячка или помешательство. Из комнаты почти не выходит, ни с кем не разговаривает, ест очень мало. Если рыдать принимается – хоть святых вон выноси! И за несколько часов не успокоишь! Я уже не знал, к кому бежать. Доктора позвал, он тоже руками развёл: ничем, мол, не могу помочь, впустите в комнату свежий воздух и развлеките её чем-нибудь. Вера, видя всё это, заподозрила неладное. Скорее всего, тебя будет ждать очень неприятный разговор. Но перед тем, как от тебя полетят клочки по закоулочкам, всё-таки зайди к Алёне. Не губить же девку! – Любит она меня, – то ли жалостливо, то ли самодовольно протянул Альберт-Иоанн-Модест. – Ох, как любит! Наверное, так же моя мама любила отца. – Вот этого я и боюсь! – отплюнулся Константин Борисович. – И где они сейчас оба со своей огромной любовью? В могилах! – Понимаете, – щёки парня запылали, словно зарницы, губы растянулись в улыбке, опьянённые глаза заблестели пуще прежнего. – Это сложно объяснить. Такое новое и очень сладкое чувство. Ты – чей-то смысл жизни… – Какое ребячество! Всё, уйди с моих глаз. *** Модест – человек, в котором уникально всё: от белоснежных, будто выкрашенных ассирийской смесью волос и инквизиторской ухмылки до имени, при произношении которого приходится раскатывать гласные на языке, словно самые сладкие в мире леденцы. Его поведение и манеры вызывают боль в дыхательных путях и тяжесть в солнечном сплетении. Он везде. Его апостольское лицо отражается в каждом зеркале этой не в меру роскошной усадьбы, в каждой позолоченной рамке картины, в каждой фарфоровой статуэтке. В коридоре самый громкий звук – смех единственноговосхитительноговозмутительного Модеста… Модестушки… Модесточки… Альберта… Алика… Альбеши… Он ни на минуту не выходил из её снов и мыслей. Но почему же его тогда так мало? Несмотря ни на что. Мало, как засушенных трав для очередного отвара. Мало, как сахара в чае. Мало, как воздуха перед грозой. Мало, как нищему денег. Мало, как смертельно-больному прожитых лет. Мало, как цветов в палитре. – Алёна, ты меня слышишь? Девушка открыла глаза и сжалась, будто ожидая удара, что было странно, ведь здесь на неё никогда не поднимали руку. Наверное, дали о себе знать детские воспоминания. Когда-то её семья принадлежала властным и жестоким людям, которые будили её, десятилетнюю девочку, грубо хватая за руку и сдёргивая с постели. – Это я, – раздался до боли знакомый голос. – Я приехал. К тебе приехал. Алёна бросила взгляд на настенные часы – одиннадцать утра. В комнате было прохладно, а за окном птицы щебетали так громко, что звенело в голове. Пахло зеленью, черёмухой, а ещё зубным порошком и мылом. – Ну и чего ты расклеилась? – спросил сидящий на краю кровати юноша. Было видно, что он устал с дороги, а от горячей ванны его окончательно разморило. Алёна потёрла глаза, словно не до конца поверив собственному счастью, а потом уголки её губ раздвинулись в улыбке. – Прости, что без цветов. Я сам как фикус. А ещё я чертовски пьян. Не знаю, как так вышло. Со страхом и болью в сердце Модест отметил, что Алёнушка впрямь изменилась. Под её глазами появились круги, щёки ввалились, как у жертвы голодомора, волосы ниспадали на гибкую спину с точёными лопатками безжизненной паклей. И самое ужасное, что в этом был виноват он. Ему захотелось взять её на море, чтобы она перестала болеть и увидела что-то, кроме кастрюлей, тазов и поварёшек; чтобы вдохнула чистейшего воздуха и подставила личико солнышку. Они бы играли в прятки, и он бы поддавался, а на закате уговорил бы её искупаться. Алёнушка заботилась обо всех, но кто позаботится о ней? – Дедушка предупредил, что ты почти не разговариваешь, – продолжил Модест. – Но, может, со мной поговоришь? Я у тебя немного дурачок, – по его лицу тонкой нитью протянулась улыбка. – Я не привёз тебе цветы, но привёз целую коробку нательного белья. – Константин Борисович обо всём знает, – голос Алёны прозвучал очень глухо. Словно она находилась в могиле, а Модест стоял на краю. – Мне этого греха никогда не замолить, он навечно лёг на душу. Мои дни в усадьбе сочтены, а вдали от тебя я долго не протяну. – Нет, – радость оттого, что девушка заговорила, буквально затопила душу и сознание юноши. – Тебя никто не выгонит. Я ведь уже здесь. Ты веришь мне? – он взял её ладони и поднёс к своим губам. – Я целую тебе руки, потому что ты – прекрасная грешница; с кристально-чистыми намерениями и помыслами. – Да ты что, не нужно, – девушка скукожилась и нехотя отстранилась. Её руки были слишком неухожены для него – аристократичного, одетого с иголочки, жеманного, с чувственными губами и ясными глазами. – Разве тебе не нравится? – спросил Модест, проведя по своей щеке её запястьем. – Или, может, ты обижена за то, что я тебе не писал? Я хотел, но побоялся, что письмо попадёт в чужие руки. – Ты меня смущаешь, – пролепетала Алёна. – Перестань. Я видел тебя в прекрасном обнажённом виде, я утирал твои слёзы, я слышал, как ты ругаешься. Меня можно не стесняться. – Ты приехал, и ко мне словно жизнь вернулась, – его тон ненадолго вывел её из чувства собственной уязвимости. – Если бы не ты, я бы погибла от тоски. Я – твоя. Поэтому можешь делать со мной всё, что захочешь. – И когда захочу, – машинально закончил Модест. – Да… И когда захочешь. *** Сын Веры и Модеста появился на свет в начале июля, немного раньше положенного срока. В этот день с утра разыгралась сильная гроза: по раскалённой от солнца дороге барабанили крупные капли дождя, исполосованная колёсами повозок и лошадиными копытами земля едва могла впитать желанную влагу, небо закрывали клубы облаков, вдалеке слышался гром и сверкала молния, нагоняя на горожан страх. Вера чувствовала себя неважно уже несколько дней кряду. С того самого момента, как наткнулась на кухне на беззастенчиво целующихся Модеста и Алёну. Они её не заметили, а она не стала устраивать скандал. У неё с несостоявшимся мужем давно были «не те» отношения, она мечтала уйти от него, но всё равно что-то колючее вонзилось в сердце. Он выглядел таким счастливым и нежным… Да здравствуют ревность и новый удар по самооценке! Вера была в ловушке; тонула в словах, которые никогда не озвучит, и в мыслях, которые разрывали сознание. Оставаться в усадьбе нельзя, это было очевидно. Но куда идти? Что делать? За кого ухватиться? Вечером того же дня она пригласила в гости Арсения, но и он не сказал ничего нового. Извечное «уезжайте учиться, возьмите судьбу в свои руки. Кому нужна эта праздная, бесцельная, грязная жизнь?» Сегодня Модест с утра куда-то ушёл, Алёна не попадалась на глаза молодой барыне, всё ещё считая себя греховодницей, для которой в аду подготовлен отдельный котёл, а сама Вера металась из угла в угол, хватаясь за голову и всхлипывая: – Если бы не беременность… Если бы не беременность… Я бы нашла выход! Канарейка прыгала в клетке, словно чувствуя настроение хозяйки. Щенка Вера отнесла на улицу, хотя перед этим купила ему несколько мисок, подушечку и назвала Амуром. Она просто поняла, что не выдержит. Ей никто не помогал, да она и не просила, но вставать в семь утра и слушать ежедневный скулёж беременной девушке было слишком тяжело. Кое-как собравшись с мыслями, Абрамцева села за письменный стол и принялась писать письмо сестре – единственной родственнице, что поддерживала с ней связь. В ранних письмах она жаловалась Кате на Модеста, но та отвечала, что все мужчины не без недостатков и нужно терпеть, если решилась создать семью. «Здравствуй, Катя. Тебе снова пишет твоя младшая сестра. Мне очень плохо, и я больше не могу молчать. С Модестом всегда было непросто жить, но раньше он всё же проявлял ко мне внимание, дарил подарки, заботился. Сейчас же он стал совершенно равнодушным. У него роман с другой; я давно об этом подозревала, а недавно увидела, как они целовались. Константин Борисович вроде занимает мою сторону, но не делает ничего, чтобы помочь. Я его понимаю, от него тут мало что зависит. Если он запретит внуку встречаться с той бесстыжей девкой, Модест просто уйдёт из имения. Катя, умоляю, дай мне хоть какой-нибудь совет! Поговори с родителями, вдруг они уже изменили своё решение и готовы принять меня обратно? Я обещаю быть хорошей и ни во что не вмешиваться». Не дописав, девушка согнулась от резкой боли и со страхом посмотрела на свой живот, который в последние дни как бы «опустился». Константин Борисович сказал, что это из-за того, что малыш поменял положение. Он так же говорил, что, почувствовав приближение схваток, ни в коем случае нельзя кричать и бояться; лучше принять удобное положение тела и глубоко дышать. Но в самый ответственный момент все наставления вылетели из головы будущей мамы. Вера вцепилась в край стола и стиснула зубы. Она думала, это произойдёт на пару недель позже. А может, она сама справится? Её мама тоже рожала дома и без доктора: на улице в тот день была жуткая метель, и он не сумел приехать вовремя. И ничего, жива и здорова. Дочка вон какая вымахала! Но уже через десять минут, ощутив новый прилив боли в области поясницы, Вера не выдержала и крикнула: – Константин Борисович! Кирилл! Кто-нибудь! Пожалуйста! На зов прибежал лакей Степан, который затем позвал господина. Вера к тому времени уже перебралась на кровать. – Вера! – воскликнул вбежавший в комнату Константин. – Неужели началось? Как мы недоглядели? Это, наверное, из-за того, что ты много волновалась. Ничего, Модест вернётся, я ему чем-нибудь тяжёлым в лоб дам, не сомневайся. Кирилл! Иван! Кто-нибудь, пошлите за доктором! Немедленно! Алёна в этот момент находилась в коридоре. Когда она поняла, что через несколько часов на свет появится ребёнок Веры Павловны и того, кого она любила больше жизни, у неё внутри словно вырос колючий терновник, по которому потекли чёрные капли смолы. Она думала, что время ещё есть. Все эти восемь с половиной месяцев… Подумаешь, ребёнок! Когда он ещё родится! Но дни утекали сквозь пальцы. Проведённые с Модестом недели казались ей минутами. А теперь он – молодой отец. Что же будет с ней, безнадёжно влюблённой? Без ребёнка всё было бы намного проще. Но Алёна всё же побежала в свою комнату, прижала к груди икону Божьей матери и стала молиться, чтобы всё прошло благополучно. – Вера, смотри на меня, – просил Константин Борисович плачущую будущую маму. – Дыши глубже! Приподнимись, тебе неудобно! – Почему же так больно… – простонала бедняжка, схватившись за живот. – А ты как думала? Жизнь новому человеку даёшь! – И Модеста рядом нет… – Да и на кой чёрт он нужен? От этих мужей и женихов толку ни на грош, только и умеют, что молиться в соседних комнатах. – Я не смогу… Я умру. – Прекрати! Сейчас доктор приедет. Всё будет хорошо. Все рожают и ты родишь. *** Модест вернулся в имение вечером. Тучи рассеялись, дышалось свежо, к ботинкам пристала грязь. Юноша встретился со старыми приятелями из гимназии, выпил полбутылки спиртовой настойки, проиграл в карты одну сотню рублей и чуть не свалился в траву около забора. Но вид у него был счастливый и беззаботный. Ведь сейчас с него снимет пальто та, кто называет его богом, попутно осыпая его щёки и шею поцелуями, потом он примет горячую ванную, выпьет ароматный чай с мятой и уснёт сном младенца. – Хорошо! – выкрикнул Модест и вошёл в усадьбу. Его встретила Алёна, однако с первого взгляда стало понятно, что с ней что-то не так. Девушка не бросилась его обнимать, её глаза не засияли от восторга, а губы не растянулись в улыбке. Она лишь кивнула и протянула руки, чтобы помочь избраннику снять пальто, но Модест помотал головой: – Не нужно, я сам. Что-то случилось? – Случилось, – Алёнушка улыбнулась грустно, но нежно. – Ты сам должен увидеть. – Алён, мне не до загадок. – А можно узнать, где ты был? – голосок девушки заметно задрожал. – А что? – Ничего, просто… Мы встречаемся лишь ночами. Твои дни принадлежат кому-то ещё? – Моя красавица ревнует, – улыбнулся Модест. – За этим очень сладко наблюдать. – Я не… – начала Алёна, но тут же горестно вздохнула. – Пожалуйста, пообещай, что если в твоей жизни появится другая девушка, я узнаю об этом первой. – Успокойся, – Модест двумя пальцами поддел её подбородок, и их глаза встретились. – Я гулял с друзьями из гимназии. – Но ты всё-таки пообещай, – повторила крестьянка, едва не топнув ножкой. – Обещаю, моя маленькая, – юноша обнял её, и на душе у него стало очень спокойно. Но, к сожалению, ненадолго. По коридору раздались знакомые гулкие шаги, и Алёнушка отскочила от своего сероглазого искусителя, словно быстрая лань. – Явился! – провозгласил вышедший из полутьмы Константин Борисович. – И где, скажи на милость, ты был? – Встречался с друзьями, – издевательски-дежурным тоном ответил внук. Алёна поспешила скрыться с глаз господина. Она понимала, что до сих пор жила здесь только из-за его доброты. Но это было лишь оттягиванием неизбежного. Сейчас у Модеста прибавится забот, не останется времени на тайные встречи, и Константин Борисович воплотит в жизнь своё давнее желание выгнать её ко всем чертям. – Со мной столько забавных случаев произошло, – принялся рассказывать Модест, едва возлюбленная убежала в свою комнату. – Последние деньки ты гулял, – отозвался дедушка. – Почему? – А потому, что ты сегодня отцом стал. Поздравляю! – Чего? – пробормотал Альберт. – Не веди себя как осёл. У тебя сын родился. – Аааа… Да-да… Вера родила? Новоиспечённый родитель на ватных ногах прошёл в гостиную и опустился на диван. Даже самому себе он не мог бы сказать, что чувствовал в данный момент. Радость? Волнение? Тревогу? Мысли не складывались в единую картину; были похожи на чистый лист, на который брызнули несколькими видами красок, чтобы затем сказать: «Всё, дальше сам разбирайся, расчищай». Как он теперь будет жить? Что делать с нелюбимой Верой? Как встречаться с любимой Алёной? Что говорить дедушке? – Что ты расселся? – голос Константина прогремел как гром среди ясного неба. – Возьми деньги, купи Вере цветы. Не поднимешься же ты в спальню с пустыми руками! Настрадалась, бедная. И мальчик такой слабенький, хоть бы всё обошлось. – Можно я сначала посмотрю на сына, а потом схожу за цветами? – Так не терпится? Ладно, понимаю. Кирилла за букетом пошлю. А ещё я по такому случаю я разрешаю тебе открыть пару бутылочек вина. Праздничный пирог уже на столе. – Да, не терпится, – машинально ответил Модест, хотя на самом деле ему просто не хотелось снова выходить на улицу и пачкать ботинки. *** Константин Борисович нашёл Кирилла в одной из дальних комнат: молодой мужчина рыдал навзрыд, смотря в окно, и это выглядело до того сюрреалистично, непозволительно и больно, что господин только открыл рот, как рыба на суше. – Не смот-ри-те, – пробормотал Кирилл в промежутках между всхлипами. – Что с тобой? – спросил Константин, вновь обретя способность говорить. – Всё нор-маль-но… – Никольский высморкался в рукав рубашки. – Да где же нормально? Я тебя ни разу в таком состоянии не видел. Прислужник обернулся через плечо. Его глаза покраснели и опухли, подбородок мелко дрожал. – Почему она умерла? – казалось, он хотел задать другой вопрос, но не смог этого сделать из-за недостатка букв в алфавите. – Это несправедливо. Так не должно быть! Константин сразу понял, кого друг имел в виду. Он захотел сказать что-то ободряющее, но слова было очень трудно подобрать, потому что Кирилл был прав. Стенания безответно влюблённого «светского тунеядца» – не на пустом месте. И после смерти Дарьи у него всё как-то не складывалось. – Кирилл, Дарьи нет уже очень давно. Нам нужно это принять и двигаться дальше. – А я что, не пытаюсь? Только где силы-то взять? Я ведь видел новорождённого Модеста! Я держал его на руках! Говорил, что он похож на Беллу, – Кирилл размашисто провёл ладонью по волосам и снова всхлипнул. – А сейчас… У него родился сын. Куда ушло время? Почему жизнь такая горькая? Ведь это внук Дарьи Григорьевны, а она его не увидела! Никогда не увидит! Дарья – разъедающая кислота в колбе. Дарья – пожар. Дарья – молния. Дарья – лихорадка. Дарья – танцевальная чума шестнадцатого века. Дарья – мировая катастрофа. Дарья – лёгкий морской бриз. Дарья – пластырь на кровоточащей ране. Дарья – живой источник. Дарья – луна, звёзды и космос. Дарья сметёт всё с земного шара, потому что ей больно. Потому что она который день плачет навзрыд. А потом устранит последствия срыва и снова будет улыбаться. Потому что она вся соткана из противоречий. Потому что не имеет золотой середины. Просто потому что Дарья Оболенская. Единственная в своём роде. – Она всё видит, – Константину Борисовичу стало по-настоящему жаль старого друга. – Смерть – это не конец. Даша была очень чутким и добрым человеком. Она бы не хотела, чтобы мы плакали, – до смешного заезженная фраза, но Даша вправду бы этого не хотела. – Простите, Константин Борисович, но я сегодня напьюсь. Мне так больно, что я жалею, что не бросился с обрыва сразу после её отъезда. Ну что мне без неё?! Только маяться и остаётся! – Да что ты говоришь, дурья голова! – Трезвым меня не ждите, – Кирилл просто поставил господина перед фактом. – Ладно, – отмахнулся тот. В конце концов, у каждого человека бывают дни, когда ничего, кроме алкоголя, не помогает. – Только вот, – он протянул подопечному купюру, – пожалуйста, купи цветы для Веры. *** Модест уже полчаса рассматривал новорождённого сына, а Вера трогала лепестки красных роз и улыбалась, наконец-то забыв о перенесённых ранее мучениях. Всё-таки между ней – спокойной, неконфликтной, рассудительной – и этим взбалмошным, возмутительно-красивым блондином было что-то тёплое. Неважно, что по этому поводу говорил Константин Борисович. Они многое пережили вместе, даже сроднились, но… Не более того. Модест и в спальню-то ввалился с возгласом: «Вера! Как там мелкий засранец?» Будто не новоявленный отец, а дурашливый брат или друг семьи. И её приобнял за плечи и чмокнул в щёку: не как жену или невесту, а как сестру, тётю или подругу. В тот момент Абрамцева пожалела, что весь год наседала на него, требуя развития романтических отношений. Их между ними попросту не могло быть. Если бы не тот подростковый порыв страсти в палатке на берегу реки, когда им просто захотелось попробовать что-то новое и запретное, они бы остались друзьями. Он бы советовал ей, какое платье надеть на прогулку, а она бы напоминала ему не забывать подпиливать ногти. Они бы так же беседовали о французском языке и погоде. Он бы пытался вытащить её на светские мероприятия, а она бы ворчала, но в итоге поддавалась. Первые месяцы их отношений затянулись пеленой, вылетели из памяти. А ведь это был единственный период, когда им было хорошо вместе. Но после смерти родителей Модеста и беременности Веры всё изменилось. Он начал проявлять злость на ровном месте, а она превратилась в домашнюю курицу. – Модест, – заговорила Вера. – Тебе бы не хотелось всё вернуть назад? На год или больше? – Честно? Хотелось бы, – ответил юноша. – Вот и мне тоже. – Зачем об этом говорить? У нас были хорошие моменты, просто мы их не замечали. – Если бы не всё это, – Вера не решилась уточнить, что именно «всё», – я бы хотела, чтобы ты был моим другом. – Зато теперь у нас есть вот такое чудо, – засмеялся парень, вновь взглянув на сына. – В перьях. Маленький, страшненький. Из-за недоношенности малыш казался немного непропорциональным: прижатые к голове ушки, крохотные и малоподвижные ручки, недоразвитые ногти, очень тонкая кожа, покрытая сеткой кровеносных сосудов, и узкие глазёнки. – Папа рассказывал, что в первые часы жизни Беллы понял, что она похожа на него. А я не могу разобрать… Он похож не на меня или тебя, а на поросёнка. Как мы его назовём? Ты ведь не против имени Владислав? – Мне всё равно, – хрипло ответила Вера, разум которой ещё не до конца воспринял факт, что она стала матерью. Ей всё казалось очень расплывчатым; словно видение после трёх бессонных ночей кряду. Главное, что боль прошла, а на сына она попозже насмотрится. – Я просто хочу, чтобы он был здоровым и счастливым. – Ой, – Модест, которому данная фраза показалась до тошноты избитой, лишь закатил глаза. – Хорошо, значит, будет Владиславом. Владиком. В честь своего дедушки, удивительного, отважного и преданного человека. – «Жаль, что ты не в него пошёл», – подумала Вера, вспомнив преисполненные нежностью поцелуи Модеста с Алёной. Что он в ней нашёл? Про таких обычно говорят: «ни кожи, ни рожи». – А что с нами будет дальше? Ты не собираешься прекращать свои пьянки и гулянки? – Давай отложим этот разговор до лучших времён? – миролюбиво попросил юноша. – Мы его уже целый год откладываем. Модест, я не требую от тебя чего-то невыполнимого, я просто хочу знать, кто мы друг для друга. Ты – папа Влада, я – мама, только и всего? – Но тебя ведь это не устроит, верно? – «Как быстро он бежит от любых поручительств и обязательств! – подумала Абрамцева. Если бы это происходило не с ней, она бы насмеялась бы до колик в животе. – Он не хочет давать ни единого слова, не может ответить ни на один мой вопрос». – Да какая разница, что меня устроит? Сейчас речь идёт о тебе! – Мне трудно дать однозначный ответ. Пока мы в первую очередь молодые родители. А что будет дальше – посмотрим. *** Через три недели после рождения Владика в поместье пришёл Арсений. Все, кроме Веры, отнеслись к его появлению негативно. Даже Кирилл отныне считал, что сыну не следовало бы забивать молодой матери голову россказнями об учёбе и светлом будущем. Сейчас её обязанности – растить ребёнка и не ссориться с домочадцами. Атмосфера в усадьбе накалилась до предела. Особенно после того, как Модест привёл своих приятелей из гимназии посмотреть на сына: большинство из них были такими же оболтусами, как новоявленный отец, и интересовались чем угодно, но не учёбой. С теми, кто в подростковые годы чинно сидел на своих местах, ловя каждое слово учителя, Модест просто-напросто не общался. Они ввалились в коридор полупьяной толпой, смеялись, толкались локтями, наступали друг другу на ноги и принесли кучу барахла, назвав это подарками. Прислужники Константина Борисовича вытолкали молодых людей в шею, не подпустив к болезному младенцу, а Модест затаил на дедушку обиду, сорвался и пил три дня подряд. На третий день он, полуголый и дрожащий, стоял на балконе под дождем, выкрикивая в небо богохульства, и Алёне с Верой пришлось тащить его в комнату. Это был первый случай, когда девушки сделали что-то вместе. Мысленно они друг другу посочувствовали. Юная крестьянка волей-неволей отстранилась от своего возлюбленного. Во-первых, она разочаровалась в нём, хоть и не показывала этого, во-вторых, их тайные встречи стали ещё большей редкостью. Алёна чувствовала нависшую над ней угрозу, часто плакала, просыпалась в холодном поту и стала почти такой же бледной, истощённой и запуганной, как до возвращения Модеста из Москвы. Модест стал чаще засыпать с Верой, но в остальном в их отношениях ничего не изменилось. Пару раз Абрамцева будила несостоявшегося супруга, прося покачать ребёнка, на что тот отмахивался от неё как от надоедливой мухи и снова засыпал. Сегодня Вера причесалась, накрасилась и оделась в новое платье. Завсегдатаи усадьбы могли как угодно относиться к Арсению Кирилловичу, но пока он был единственным нормальным человеком в её окружении. Парень, как обычно, выглядел привлекательно, но неопрятно. Он считал, что образованным, деятельным и талантливым людям должно быть плевать на такие мелочи как складки на пиджаке или стоптанные ботинки. Гость поставил букет в вазу, положил на стол булочки, разлил чай по кружкам и завёл новый непростой разговор: – Как протекает Ваша семейная жизнь? – Нормально, – ответила Абрамцева и внутренне напряглась от иронии, которую он даже не попытался скрыть. – Держусь. Но я не думала, что будет так тяжело. А Вы как? – Еду, – последовал короткий ответ. – Куда? – Далеко. Мне учиться нужно. – «Возьмите меня с собой!» – хотела крикнуть Вера, но боязнь, что это может услышать кто-то ещё, остановила её. – Дай бог, чтобы у Вас всё сложилось. Вы заслуживаете той жизни, о которой мечтаете. – А Вы – нет? – карие глаза собеседника блеснули как-то… Зазывно. Девушке показалось, что они похожи на лужицы лугового мёда. – Неужели Вы до сих пор хотите говорить обо мне? – А Вас это удивляет? Я сразу сказал, что Вы мне очень интересны. Тем более, возможно, мы больше мы не свидимся. – Очень жаль, – покачала головой Вера и почувствовала себя так, словно вокруг неё захлопнулся капкан. Всё. Теперь ей точно некуда бежать. С минуту на минуту верховный судья вынесет приговор «пожизненная каторга». Просить о помиловании бессмысленно. – Я буду скучать. – Мне бы не хотелось, чтобы наше знакомство прошло для Вас бесследно. Поэтому запомните на всю жизнь одну простую вещь: молодость и утраченное время Вам никто никогда не вернёт. Ещё не поздно перестать тратить свои лучшие годы на тех, кто не стоят Вашего мизинца. Не думайте, что у них в головах, и почему они поступают так, а не иначе. Думайте о себе; это всё, что действительно важно в жизни. Вы счастливы? Вы любимы? О Вас заботятся? У Вас есть, что покушать, где отдохнуть? Нет ли проблем с деньгами? Всё ли нормально со здоровьем? Может, пора уже горло проверить, подлечить? – Арсений! – вдруг вскрикнула Вера и вскочила со стула. – Пожалуйста, не оставляйте меня здесь! Я хочу уехать с Вами! Я жажду этого больше всего на свете! Не дайте мне загубить свою единственную, драгоценную-предрагоценную жизнь! Несколько секунд молодой человек смотрел на неё округлившимися глазами, затем приложил палец к губам, попросив соблюдать тишину. Веру трясло мелкой дрожью. Она представляла, что перед ней открывалось нечто новое, безграничное; душа наполнялась надеждами, ожиданиями и планами, и от этого перехватывало дыхание и слезились глаза. – Прекрасно! – сказал Арсений. – Замечательно! Вы пока не представляете, какой это грандиозный шаг! Мне не нужно будет спасать Вашу жизнь, потому что Вы сами это сделали! Ручаюсь, Вы никогда ни о чём не пожалеете! Значит, сегодня бежим? – Да, незамедлительно! – зашептала девушка, едва сдерживая желание кинуться ему на шею и осыпать лицо благодарными поцелуями. – Только я плохо себе это представляю… – Вам нужно будет собрать вещи на первое время и остаться одной после наступления ночи. Дальше дело за мной. *** Вера сидела на кровати, плакала, молилась, проклинала свой характер и, казалось, сейчас умрёт от разрыва сердца. В правильности своего решения девушка окончательно убедилась вечером, когда вернувшийся в имение Модест спросил, откуда в столовой цветы. Она ответила, что их подарил Арсений в честь рождения Владика, и через минуту белоснежные бутоны посыпались на пол. За ними последовала ваза. – Ты ведёшь себя как грязная потаскуха, – отчеканил пропитанный вином юноша. – Если я ещё раз увижу рядом с тобой этого идиота, он вылетит отсюда. Вместе с папочкой! – последние слова он выкрикнул как можно громче, чтобы услышал Кирилл. Вера догадывалась, что это не ревность, ведь она давно не интересовала Модеста как женщина. Это – игра на публику, влияние алкоголя, обострение душевной болезни и наглядный пример собаки на сене – Модест не хотел, чтобы она оставалась с ним, но если она будет счастлива с кем-то другим, это заденет его самолюбие. Абрамцева осознавала, что поступала отвратительно, бросая собственного ребёнка, но у неё не осталось выбора. Ей было некуда его забрать. Она с самого начала не очень хотела рожать, просто её юный разум оказался затуманен обаянием одетого с иголочки дворянина. Теперь Модест – такой же родитель, как она. И у его семьи достаточно места, денег и свободного времени, чтобы поднять мальчика на ноги. – Прости, Владик, – прошептала Вера, подойдя к кроватке и в последний раз взглянув на посапывающего сына. Он подрос, набрал в весе около двухсот граммов, ранка на пупке затянулась, желтушность осталась позади, кожа приобрела естественный оттенок. – Жаль, что тебе не повезло с родителями. Когда-нибудь ты меня поймёшь. Тебе здесь будет лучше. Даже если бы я тебя забрала, то не смогла бы дать тебе и половины из того, что под силу Константину Борисовичу, твоему прадедушке. Я не виновата, что всё так вышло. Надеюсь, однажды мы снова встретимся. Она чувствовала лёгкое огорчение, но оно было несравнимо с пьянящим ощущением грядущей свободы. Каждая фибра души её кричала о том, что всё это – атласные шторы, подсвечники в викторианском стиле, мягкие перины, вкусные завтраки, Модест, Константин Борисович, его прислужники, гости усадьбы – остаётся в прошлом, становится неинтересным, обветшавшим. А впереди – огромное и бушующее, словно океан, будущее. И вдруг раздался грохот, словно по стеклу чем-то ударили. Вера вздрогнула, но быстро поняла в чём дело, и отворила окно. В комнату проник Арсений. Абрамцева не удержалась от улыбки – всегда степенный, серьёзный и рассудительный молодой человек в этот момент был похож на сбрендившего подростка. Как он вообще попал на территорию поместья? – Вы готовы? – без всяких приветствий спросил друг. – Где Модест Владиславович? – Да, – выдохнула Вера. – Модест ночует на третьем этаже. Я сама попросила его об этом, а он был только рад. Я собрала свои вещи: учебники, одежду, украшения. Боже, а если всё раскроется? – Если не сейчас, то уже никогда. У Вас было достаточно времени, чтобы всё обдумать, взвесив все «за» и «против». Вера схватила сумку и посмотрела на Арсения, ожидая дальнейших указаний. Да, он был прав. Второго шанса у неё не будет. Хватит топтаться на месте, ожидая, что жизнь станет лучше по мановению волшебной палочки. Арсений первым выбрался через окно и подал подруге руку. И в момент, когда она обхватила его пальцы, ей стало понятно, что пути назад нет. *** Модест проснулся с первыми лучами солнца. В комнате было прохладно, казалось, над кроватью стелилась прозрачная пелена тумана. На душе у юноши заранее было паршиво, ведь его ждал очередной унылый день, который ничем не будет отличаться от предыдущих и последующих: ворчание Веры, пререкания с дедушкой, поцелуи с Алёной украдкой, учебник французского языка, головная боль, кофе, табак. Модест потянулся, размял шею, надел брюки и рубашку. Наверное, Алёна уже в саду, и у него будет возможность полюбоваться её длинными волосами, стройными ногами и узкой талией. Какая же она привлекательная. Крестьянка… Ха! Подумаешь! Если бы в её чертах лица и движениях был хоть намёк на породу или аристократизм, она бы смогла обскакать многих его подружек из высшего света. Но сначала ему полагалось зайти к сыну. Это было золотое правило, которое Константин Борисович вбивал в голову своему внуку с первых дней жизни Владика. Модест вышел в коридор, спустился по лестнице и сразу услышал звуки плача. В душе зашевелилось раздражение: Вера считала его плохим родителем, а сама наверняка сейчас спала, читала или распивала чаи, вместо того, чтобы подойди к ребёнку. Но спальня встретила молодого отца пустотой. Окно было приоткрыто, на подоконнике виднелся след от обуви. Лишь укутанный в одеяло Владик по-прежнему лежал в кроватке и вопил. – Гулять, что ли, пошла с утра пораньше? – почесал в затылке Модест и взял сына на руки. – Ну всё, тише… Не плачь. Проголодался, бедный? Сейчас найдём маму. В этот момент его взгляд упал на тетрадный лист на столе. Он подошёл ближе и сердце замерло на пару мгновений, чтобы затем застучать где-то в горле. Это был не просто лист, а письмо. – Что за чертовщина? – спросил Модест. Не выпуская Влада из рук, он склонился над столом и принялся за чтение. «Здравствуй, Модест. (Мне хочется надеяться, что именно ты первым наткнёшься на моё послание). Если ты его читаешь – значит, я уже далеко отсюда. В последнее время наша совместная жизнь стала невыносимой. Я пыталась всё исправить, но моих усилий оказалось недостаточно. Так больше не могло продолжаться, я каждый день чувствовала себя будто в пыточной камере и понимала, что ничего не изменится. Я бы могла наложить на себя руки, но решила поступить умнее и уехала. Я догадываюсь, что ты обо мне сейчас думаешь. Я и сама понимаю, что поступила подло. Но Влад – такой же мой ребёнок, как и твой. Твоя семья может дать ему очень многое. Ты назвал сына в честь Владислава Константиновича, своего замечательного отца, поэтому мне хочется верить, что ты его полюбишь. Пожалуйста, не жди меня, не ищи, не отправляй погоню. Если ты думаешь, что у меня что-то было с Арсением, то ты ошибаешься. Ты – мой первый и единственный мужчина. Я знаю, что у тебя роман с Алёной. Мне она никогда не нравилась (почему-то всегда казалось, что в ней есть что-то хитренькое), но я всё равно желаю вам счастья. Береги её, не поступай так, как поступал со мной. Пройдут года, каждый из нас всё переосмыслит и осознает. Прости за то, что я была упрямой, нехозяйственной, ленивой; прости, что давила на тебя, это всё из-за переживаний. Спасибо за опыт и хорошие моменты. Ты, сам того не осознавая, много для меня сделал. Воспитывай Владика так, чтобы наших плохих качеств у него не было. Ещё раз прости за всё. И прощай».

Вера.

– Модест, почему Влад плачет? – раздался позади голос Константина Борисовича. – Ни минуты покоя! Модест! Ты чего застыл? Юноша стоял словно поражённый молнией. По его щеке катилась прозрачная слеза. – Вера сбежала, – кое-как выговорил он. – Вот, письмо оставила. – Как? – не сразу понял Константин. – Куда сбежала? – От меня сбежала! – уже грубее пояснил внук. – Что Вы глупые вопросы задаёте? Ох, мамочки… Как нам теперь быть? Конечно, найти Абрамцеву не составило бы труда. Она могла быть либо у родителей (кто знает, может, она общалась с ними, но не распространялась об этом?), либо с Арсением, который забивал ей голову в корне неправильными мыслями последние полгода. Но зачем это делать? Чтобы вернуть её в усадьбу и продолжить мучить друг друга? Тем более, теперь Модест мог перестать скрывать свою связь с Алёной. Но почему ему было так горько? Хотелось плакать, отплюнуться, блевать, а лучше – всё сразу. Вера была плохой любовницей, но хорошим другом. Её серьёзность, образованность и спокойствие резко контрастировали с его взбалмошностью, агрессивностью и беззаботностью. Она рассказывала ему, как важен правильный режим сна и почему опасно пить много кофе. Просила его не зацикливаться на дороговизне одежды, потому что со стороны это выглядело смешно. Каждое воскресенье напоминала ему, что пришло время подстригать и подпиливать ногти. Утверждала, что образование важно, но главное – это постоянное желание самому узнавать что-то новое. Какой смысл хвастаться громкими буквами учебного заведения, в котором тебе удалось посидеть, если тебе лень потратить пять минут, чтобы открыть словарь и узнать значение нового слова? Она любила его и вкладывалась в отношения, совсем по-взрослому рассуждая, что семья – это работа. Он запрещал ей плакать, и она повиновалась, хотя в душе просто хотела поддержки. В отличие от Алёны, которая готова была ловить каждое слово своего сероглазого искусителя, Вера на многое имела свою точку зрения. Она не стеснялась сказать: «Я не согласна!» и спросить, почему её оппонент думал так, а не иначе. Если бы она стала женой такого человека, как Арсений, муж бы на неё нарадоваться не смог. А здесь её подавили, запугали, подчинили. Но, как оказалось, не до конца. Абрамцева смогла выразить протест; доказала всем, что способна вырваться и взять свою судьбу под собственный контроль. – Бред какой-то! – возмутился Константин и, подойдя ближе, взял письмо в руки. – Наверное, ты всё неправильно понял. Как она могла оставить ребёнка? – однако, чем дольше он читал послание, тем глубже становилась складка около его бровей и сильнее приоткрывался рот в немом крике. – Ничего себе, – только и смог сказать мужчина, закончив. – Наверное, она давно это планировала. В голове у Константина всплыл разговор с Кириллом: «Если она щенка так просто на улице оставила, думаете, она к ребёнку будет относиться иначе?» А ведь тогда это сравнение показалось ему несусветной глупостью. – Модест, только тебе решать, как быть. Хочешь отправить за ней погоню? – Не хочу, – помотал головой внук. – Подождите, мне нужно время, чтобы прийти в себя. *** Увы, но в себя Модест не пришёл даже спустя четыре дня. Он то смеялся и кричал, как здорово ему будет жить без Веры, то плакал, прижимая к груди её платья, то засыпал за столом в окружении бутылок, то утверждал, что Кирилла нужно высечь на площади за несносное воспитание сына. Юный дворянин был почти уверен, что его несостоявшаяся жена сбежала с вольнодумцем Арсением, а что до самого Кирилла, то он ничего не подтверждал и не отрицал, лишь разводил руками. Во всем этом хаосе плакал и страдал от недостатка внимания Владик. К нему три раза в день приходила кормилица и иногда брал на руки Константин Борисович, а наблюдающая за этим Алёна понимала, что начинает испытывать к мальчику почти родственные чувства. Ведь он такой крошечный, беззащитный, оставленный родной матерью! Ещё месяц назад прислужница была уверена, что если Вера Павловна покинет стены усадьбы, она станцует от радости. Ведь молодая барыня была главным препятствием на пути к её счастью с Модесточкой. Но такой поворот событий был за гранью, не укладывался в голове. Бросить своего ребёнка! Находясь в здравом уме и трезвой памяти! А самое ужасное, что в этом была вина самой Алёны. Греховодница. Стерва. Преступница. Разлучница. (На этом слове язык агрессивно упирался в нёбо. И звучало оно как удар сапогом в живот). Распутница. – Только бесстыжие блудницы ложатся в постель с мужчиной до замужества! – говорила властная и строгая барыня Воронцова тринадцатилетней крестьянке Алёнушке. – Это всё равно, что клеймить себя калёным железом. Позор, от которого потом вовек не отмоешься! Тело женщины может принадлежать только её супругу – по законам бога, природы и общества. Сама Алёна тогда так и не поняла, зачем госпожа завела этот разговор. Может, из-за того, что накануне увидела, как она, её подопечная, разговаривала с мальчишкой, что разносил утренние газеты, а может, просто решила, что наступила пора научить её уму-разуму. – Когда меня сосватали, муж после первой брачной ночи показал моему отцу простыню с пятном крови, – на этих словах лицо барыни приобретало очень горделивое выражение. Словно она рассказывала о самом главном достижении в своей жизни. – Папа, упокой господь его душу, очень гордился моим воспитанием. От воспоминаний у Алёны слезились глаза и болел живот. Не отмоется, не замолит свою бедную душу. Она полюбила… Очень сильно. Так получилось. Она знала, что будет больно, но не знала, что настолько. А на пятый день Константин сделал то, что должен был сделать много месяцев назад – собрал всех участников учинённой вакханалии в одной комнате для серьёзного разговора. Модест осматривался вокруг расфокусированным взором, Алёна жалась к его руке, как побитая собака, Кирилл перекатывал на ладони курительную трубку. Ни дать ни взять – Святая троица! Апостолы перед архангелом Гавриилом! – Ну что, друзья, – начал хозяин дома, восседая в кресле, как Иван Грозный на троне, – сразу предупреждаю: шутки кончились. По-хорошему вы не понимаете, значит, будет по-плохому. – Константин Борисович, – галантно откашлялся Кирилл. – Не сочтите за дерзость, но я тут ни при чём. Я допускаю, что Вера сбежала с Арсением. Он и мне, и ей прожужжал все уши про необходимость учиться и брать жизнь под собственный контроль. Но я никогда не поддерживал его взгляды. Не моя вина, что он вырос таким. К сожалению, он пошёл характером в свою маму, Лену Гаронскую. Никольский слукавил. В глубине души он понимал, что будет скучать по своему единственному наследнику, и гордился некоторыми его чертами. Но очень не хотел навлекать на себя гнев господина. – Не лезь поперёд батьки в пекло! О тебе речь пойдёт позже. Алёна, – серые глаза барина остановились на юной крестьянке, которая при этом едва не свалилась на пол. – Завтра ты отправишься в другое имение. – Нет, – отчеканил вмиг протрезвевший Модест. – Если Алёна уйдёт – я уйду вместе с ней. – Уйдёшь, да, – не смутился дедушка. – Только не к Алёне, а в психиатрическую больницу. Степан уже собрал твои вещи. На минуту в комнате воцарилась тишина, которую затем прервал вздох Кирилла: – Нихрена себе! – Я предупреждал, что штуки кончились, – хладнокровно напомнил господин. – Я больше не потерплю этого ужаса в своём доме. Бегство Веры – не сколько протест, сколько акт отчаяния. Оно как нельзя лучше символизирует полный крах нашей семьи. – Константин Борисович, ради бога, – пискнула полуживая от страха Алёна. – Алёна, я уже неоднократно пожалел о том, что взял тебя в свой дом! – «Так неужели она виновата? – пронеслось в голове у Кирилла. – Сам со своим избалованным внуком поладить не может, а другие страдают!» – Меня не возьмут в больницу, – подал голос Модест. – У меня нет диагноза. – Тебя сразу к буйным определят, чтобы ты там дрался и кричал о своём величии. Или к алкоголикам! Ты же через день на ногах не стоишь! И это в твоём-то возрасте! – Позвольте, – осмелев, Кирилл решил заступиться за юношу, – мне кажется, Вы преувеличиваете, Модест Владиславович не походит на алкоголика. – Ещё хоть слово скажешь – отправишься вслед за ним! – гаркнул хозяин дома. – А вообще, тебе повезло больше всех, ибо ты можешь быть свободен. Поезжай к жене, помирись с ней, а не хочешь – сойдись с кем-нибудь ещё. Мне отныне всё равно. Но здесь я тебя не оставлю. – Подождите, а как же Владик? – задал самый животрепещущий вопрос Альберт-Иоанн-Модест. Константин Борисович нахмурился и поджал брови. Один бог видел, как ему в этот момент тяжело, да и тот предпочёл бы отвернуться. – А что Владик? Твой сын, тебе и решать, что с ним делать. Да, не хлопай ресницами! Ты думал, что будет как обычно? Натворил дел, а дедушка всё уладит? Нет уж. Научился с пятнадцати лет кувыркаться с девицами – научись и отвечать за последствия, – оратор взял со стола трубку и, вопреки данному себе обещаю, закурил в доме. – Довели! Я дал вам свободу! На свою голову! Но пришло время забрать её обратно! – Как я могу решить, что делать с Владиком, если Вы хотите упечь меня в больницу? – крикнул Модест, сильнее стиснув руку Алёны. – Сейчас и реши, кто тебе мешает? Можешь приказать отвезти его родителям Веры. А то они, гляжу, хорошо устроились. Отказались от дочери, и всё – не у дел! Как бы не так! Влад – их родной внук! Пусть расхлёбывают! Можешь отправить его на попечение отцу Дарьи Григорьевны. Григорий Александрович – такой же прадед, как и я! Но почему-то я должен оказывать денежную помощь Белле и Калерии, содержать тебя, безрассудного дурака, а теперь ещё и твоего ребёнка, а он ничего никому не должен! – Но ведь это Ваши внуки, – прошептала Алёна. – У меня все эти внуки и правнуки уже в печёнках сидят! Я никогда не был семейным человеком, а на всё это согласился лишь из-за своей душевной доброты! Но сейчас меня подводят силы и возраст. Вы, наверное, заметили, что я перестал приглашать в усадьбу женщин и друзей? Я уже никого не могу видеть и слышать! Я просто хочу отдыхать: спать, читать книги и пить чай! Избавьте меня от своих бесконечных забот, криков, интриг и любовных драм! – Но я не хочу отдавать Владика! – сипло выдохнул Модест. – Не отдавай! Когда вернёшься из больницы, сам возьмёшься за его воспитание. Но учти , что совершенно всё будет на твоих плечах. И никаких нянек! Я тоже пальцем не шевельну. Разве что деньги буду давать. – Вы чудовище, – процедил внук. – У Вас ничего не выйдет! Я сегодня уеду в Москву! – Нет, – помотал головой Константин Борисович. – Ты никуда отсюда не выйдешь. А даже если ты сбежишь, мне не составит труда тебя догнать. Не будем доводить ситуацию до скандала. Тебе нужно подлечиться. Не беспокойся, я выбрал самую приличную больницу в городе. – Изувер! – А ты не изувер? Думаешь, ты мало судеб искалечил? Мало подлостей совершил? Кирилл и Алёна молчали. Уповать было не на кого. *** Под покровом Алёнушка, как ей тогда казалось, в последний раз пробралась в комнату Модеста. Своего первого и последнего возлюбленного. Тот выглядел полностью разбитым и смирившимся со своей участью. – Алёнушка, – прошептал юноша, прижав к себе плачущую девушку. – Тише, – просит Модест, опуская указательный палец на приоткрытый рот возлюбленной. – Помни, что нас не должны услышать. – Я чуть не закричала, – улыбается юная крестьянка, пряча пылающее лицо в складках одеяла, хранящего в себе тепло и запах её волос. – Дедушка думает, что ты спишь в своей комнате, – усмехается избранник, накрывая её бедро своей ладонью. Движение очень плавное, достойное мазка кисти Рафаэля Санти. – Я тебя люблю, – бормочет Алёна, путаясь пальцами в чужих белоснежных волосах. – Поцелуй меня… Нет, в спину… Чуть пониже шеи. – Ты дрожишь… Ох, какая ты у меня сладкая. Алёна чувствует, что возлюбленный прав. Она вся в мелких мурашках, в поту и… В нём: в его засосах, прикосновениях, одеколоне. Даже на её раскрасневшейся щеке дрожит длинная ресничка, упавшая с его века. – Прости, – попросил Модест, глядя в сторону окна. Там, на улице, мир слился в однотонное пятно под дымным налётом ночной меланхолии. – Я не хотел причинить тебе боль. Но я безнадёжен. – Что ты! – всхлипнула Алёна. – Не говори так! – Вот оно – моё большое будущее, – Модест едва не засмеялся в голос. – Стать отцом до восемнадцати лет, проиграть борьбу за главную любовь в своей жизни и сгнить в лечебнице для душевнобольных! Да и чёрт со мной! Но ты-то теперь как? – Я ничего… Я как-нибудь, – Алёна была не в силах совладать с собой. Сердце грохотало навылет, слёзная пелена застилала глаза, отключала разум, мешала ориентироваться в пространстве. – А расскажи мне про город, – просит Алёна, прильнув к плечу своего избранника. Ей так нравится его трогать, обнимать, нюхать, с жадностью вглядываться в его черты лица, переплетать пальцы. – Я никогда по нему не гуляла. Но знаю, что он очень большой и красивый. И люди снуют туда-сюда, как муравьи. Кто пешком, кто в кибитках, кто верхом на вороных лошадях. Когда-нибудь я куплю себе лошадку. – Я тебе её подарю, – смеётся Модест. – И что тебе рассказывать про город, если ты, как оказалось, сама всё знаешь? – Я сломался. Я хочу защитить тебя, но сам нуждаюсь в защите, – продолжил юноша, не выпуская любовницу из объятий. – Не волнуйся. В том поместье тебя никто не обидит. И ты всегда сможешь уйти… Ты ведь уже не крепостная. Просто дедушка не хочет бросать тебя на произвол судьбы, отправлять в никуда. А я не справлюсь ни с самим собой, ни с сыном. Я не такой, как мой отец. Я слабак. Я предал его память. Я предал всех. – Нет, – девушка не могла это слушать. Её разрывало не только от любви, страха и горя, но ещё и от чувства вины. – Я принесла тебе чай. Пожалуйста, утром тебе станет легче… – Легче мне уже не станет. – Тебе только поначалу будет без меня тоскливо. А потом свыкнешься. Но… Не забывай меня, ладно? – сказав это, Алёна едва не свалилась на пол, будто набитая соломой кукла. Ей хотелось кричать до срыва связок, но она была вынуждена закрывать себе рот ладонью. Слишком маленькая. Слишком немощная. Слишком безвольная. Слишкомслишкомслишком… Мотылёк в липкой паутине. – Это твои книги? Басни Тредиаковского? Сейчас его редко читают, а мне он очень нравится. Это была их первая встреча. А она уже молилась о второй. Это теперь она понимала, что полюбила его с первого взгляда. Нет, не влюбилась… А именно полюбила. А тогда списала учащённый пульс и сбившееся дыхание на переутомление. – Ну что, пойдём, покажу тебе комнату. Если станет скучно, найди меня. Я почти всегда нахожусь на втором этаже. – Скорее весь белый свет забуду, чем тебя, – ответил Модест, плохо владея голосом. – Я любил тебя. И сейчас люблю, искренне желая тебе всего самого лучшего. Но… – Не нужно, я всё понимаю. Наша связь заранее была обречена. Он вдруг ринулся к письменному столу и, покопавшись в ящиках, достал две тяжёлые цепи, перстень и пару длинных серёжек. При освещении свечей блеск украшений выглядел мистическим. – Я хочу, чтобы они остались у тебя, – выпалил Модест, протянув драгоценности Алёне. – Эти украшения носили мои родители. – Ты что, так нельзя! – залепетала девушка. – Это же семейные реликвии! Я не могу. Отдай их дедушке или забери с собой. – Никакого дедушки! Он достаточно у меня отнял. Я хочу, чтобы они хранились именно у тебя. Это моя последняя просьба. Последняя… последняя… Под сердце Алёны точно вонзилась сталь ножа. Больше никогда… Никогда… – Алёнушка? – изогнул брови Модест. – Ты меня слышишь? Нехорошо что-то. Боязно мне за тебя. Ты не задумала ничего дурного? – Я-то? Нет, – замотала головой девушка. – Ничего… Я нормально… Я держусь. *** Под утро Модест подошёл к кроватке со спящим сыном. Он очень надеялся, что Владик не проснётся и не увидит его в таком богомерзком состоянии. – Тебя я тоже предал, – в голосе молодого отца была слышна тоска, близкая к агонии. – Прости, если сможешь. Не повезло тебе с родителями, малыш. Ну куда ты мне сейчас? Я о себе-то позаботиться не в состоянии. А так… Ты оправишься к родителям мамы. К своим бабушке и дедушке. Думаю, они уже простили дочь. А, значит, полюбят и её сына, своего внука. А я ничего не умею. Я рано стал жить как взрослый, но так и не повзрослел разумом и сердцем, – юноша буквально тисками вытянул из себя жалкие слова. – И дедушка тоже… Чурбан неотёсанный! А папа… Он ушёл… Так и не подсказал мне, как жить дальше, – Модест больше не смог сдерживаться. Из его глаз хлынули две солёные реки. – Ещё и издевался… Мол, от большой любви рождаются красивые и счастливые дети. А где счастье-то? Где?! Владик проснулся и захныкал, заставив папу утереть лицо рукавом и опустить руки в кроватку. – Не плачь, Владик. У тебя-то всё будет хорошо. Если родители смотрят с небес на землю… Я никогда в это не верил, но Белла говорит, что всё так и есть… То они меня ненавидят. Презирают… Мам, пап, простите. Все простите. Я сдался. Я не смогу… Я во всём виноват. «Но неужели совсем ничего нельзя сделать?» – прозвучало в его голове. Ведь Кирилл был прав, он не выглядел как алкоголик. Алёна его любила. Да и дедушка вовсе не изувер, его прошлые поступки это подтверждали. – Я назвал тебя в честь твоего дедушки, – проговорил Модест, взяв сына на руки. В первые дни он даже дышать на него боялся – всё время казалось, что что-нибудь пойдёт не так. Но сейчас Владик окреп, пробовал поднимать голову и даже однажды схватил его за палец. – Он был очень красивым, сильным и верным. Вдруг Влад взглянул прямо на него, и у Модеста перехватило дыхание. Взгляд… Тот самый взгляд! Так смотрел Константин Борисович во время ссор. Так смотрел отец, желая наказать своего единственного сына за очередную выходку. Так умел смотреть он сам. Именно в этот момент Модесту показалось, что это – то, чего он ждал весь последний год. Самое главное… Весточка от папы. Подсказка, как жить дальше. – Да что я делаю, дурак малолетний?! – собственный голос показался парню раскатом грома, поразил, оглушил, отрезвил. – Я никому тебя не отдам! – он прижал к себе сына крепко, но не в полную силу, отчего тот вновь захныкал и задёргал ногами. – Всё у нас будет хорошо! Чего я расклеился? Вера сбежала? Да и бог с ней! Скатертью дорожка! Смысл её появления в моей жизни – подарить тебя, – он поцеловал сына в макушку. – Маленького, забавного и прекраснейшего. Я начну новую жизнь. Честное слово! – тут Модест притворился, что Владик что-то ему ответил, и продолжил: – Не веришь? Я пить брошу! Ругаться перестану! Знаешь, что? Мы сейчас оденемся и пойдём гулять. Подышим свежим воздухом. Эх, жизнь! *** Алёна стояла у шкафа, прижимая к лицу рубашку Модеста, которую тот оставил в её комнате после их третьей проведённой вместе ночи. – Что теперь делать? – прошептала девушка дрожащими губами. – Маменька однажды сказала, что самоубийство – это великий грех. Да, мне тогда было семь лет, вспомнила. Мол, черти в аду твою душу на куски рвать будут. Но это же неправильно… Несправедливо. Как ещё быть человеку, которому нельзя жить? Ведь это единственный выход. Он хочет сбежать от мучений, а его на том свете начинают мучить ещё сильнее, – Алёна опустилась на колени. Подола платья коснулся свет луны: единственной свидетельницы всех людских грехов. – А может, всё не так плохо? Ведь если бог есть, он милостив. С ним наверняка можно договориться, всё объяснить, попросить прощения. Папа говорил, что он детей не карает. А я же ребёнок… Мне меньше семнадцати. Или уже нет? Целовалась, занималась любовью – значит, взрослая. – Порядочность и честность – вот главные качества любой девушки. И неважно, какого она роду и племени! – однажды сказала та же госпожа Воронцова. – Поддалась искушению до свадьбы, сблудила – считай, крест на себе поставила. Каждый вслед тебе плевать будет. И на том свете это с рук не сойдёт! – А если мне на душу один великий грех уже лёг камнем, то какая разница? Жить мне нельзя, ни в коем случае нельзя! Что меня ждёт дальше? Чужое имение, чужие люди… Зачем они мне? Противно, бессмысленно. У новой жизни моего бога… На что мне другой бог, когда у меня свой есть? Так вот, у новой жизни Модеста… Модестушки… Альбешечки… будет привкус таблеток и настоек. Но он всё-таки будет. А моя жизнь – никчёмна, – эти слова Алёна шептала, еле шевеля губами. – Мне в могиле станет спокойнее. И пусть я ничего путного сделать не успела. Я так выражу свой протест. Посвящу эту жертву своей любви. Верно говорят, что ни одна любовь своей смертью не умерла: убивали и будут убивать! И всем девушкам, которых насильно выдали замуж… Которых разлучили с тем, кто им был по-настоящему нужен. Ох, как подумала об этом – так тепло стало. Словно ради протеста и жила! Жаль, только, что когда Модест тоже окажется на небе, он меня не узнает. Ведь он будет стареньким. Скоро рассвет… Нужно собираться. Нечего медлить. Сбегу через окно, а там дело за малым. Только его рубашку надену. *** – Модест! Пора вставать! – крикнул Константин Борисович и замер на месте с открытым от удивления ртом. Спальня внука встретила его пустотой. – Что такое? Куда он мог деться? Сбежал? На около забора всю ночь стояли мои люди. – Дедушка! – раздался позади него резвый голос. – Вы меня потеряли? Константин обернулся через плечо. Модест – чистенький, причёсанный и одетый с иголочки – улыбался ему, показывая безупречно отбеленные зубы. На руках он держал одетого в ползунки и распашонку сына. – Мы с Владиком гулять ходили. Сначала на крыльце постояли, потом по усадьбе прошлись. Я ему репродукции картин показал. Правда, он ничего не понял! – юноша искренне рассмеялся. – А Вы в столовую заходили? Я приготовил завтрак: оладушки на молоке и свежезаваренный чай. – Чего? – лицо Константина налилось красной краской, но через мгновение стало бледным, как саван. Брови поползли вверх, уголки губ оттянулись. – Ты с утра наклюкался? – от растерянности он употребил просторечное, неизвестно где и когда услышанное слово. – А ну-ка, дыхни! Внук приблизился и исполнил просьбу. Но пахло от него исключительно парфюмом. – Какой завтрак? – Константина словно молнией поразило. Он с трудом складывал слова в предложения. – Ты же ни разу сковородку в руках не держал! Положи сына в кроватку, он носом клюёт! Что за цирк ты здесь устроил? – Никакого цирка. Просто я начинаю новую жизнь. И хочу попросить у Вас прощения за причинённый Вам вред, вымотанные нервы и выпитую кровь. Долго мы будем стоять? Пойдёмте завтракать, всё остывает. Мне через час нужно Владика купать. – Мама родная, – ошалело протянул дедушка. – Что делается-то! – А ещё у меня к Вам огромная просьба: я очень хочу, чтобы Алёна позавтракала с нами. – Глазам своим не верю! Может, я всё ещё сплю? – Сейчас я разбужу Алёну. А потом нам всем будет о чём поговорить. Подержите Владика? – Конечно, – машинально кивнул Константин Борисович. Нет, это не его внук! У этого вежливого, опрятного молодого человека не было ничего общего с умалишённым, вечно пьяным балбесом, который недавно залез на кухонный стол в обуви и кричал: «Я Иисус! Посмотрите на меня, люди!» – Спасибо большое, – произнёс Модест, передав дедушке сына. – Я Вас очень люблю. – Вот дела! – обратился Константин Борисович к правнуку, едва воспитанник скрылся из виду. – Что с твоим папой-то сделалось! Неужто ты на него так повлиял? Тем временем Модест рывком распахнул дверь в комнату возлюбленной. Но Алёнушки там не оказалось. Лишь в приоткрытом окне покачивались силуэты деревьев. Часы пробили шесть утра, и рассвело ещё не в полную силу. На столе лежали украшения и несколько имперских рублей. Под ними юноша обнаружил записку, в которой было всего две строчки: «Модест, прости, я тебя люблю, но жить дальше мне нельзя. Возьми деньги, это всё, что я накопила, они мне уже не понадобятся. Помолись за мою грешную душу». – Твою мать, – прошептал Модест. – Дедушка! Кирилл! Кто-нибудь! Константин Борисович не услышал зова внука, а вот Никольский прибежал почти сразу. – Что случилось, Модест Владиславович? – спросил он. – Быстро подай мне пальто! Возьми свечи! Хотя зачем они нужны, уже светло… Погоди, я не могу собраться с мыслями. – Да в чём дело-то?! – С Алёной беда! Я чувствовал! Я знал! Сука, это я виноват! – Боже, объясните толком, – снова начал Кирилл, но вопросы отпали сами собой, едва он подошёл к столу и пробежал глазами по записке. – Подождите минуту, я переоденусь и вместе пойдём на поиски. Она не могла далеко уйти. *** На улице было тихо, лишь изредка вдалеке кто-то что-то шептал неизвестным, тайным голосом. Птицы пролетали низко над землёй, воздух казался сухим и тяжёлым, как старый, изъеденный молью ватник. Очень странный рассвет. Словно сама природа чувствовала неладное и бунтовала. Вдруг в сером небе сверкнула молния. Через несколько минут дали о себе знать раскаты грома. – Этого ещё не хватало, – пробормотал Кирилл. Модест шёл рядом с ним, но за час не сказал ни слова. От паники и множества переплетённых между собой мыслей у него раскалывалась голова. Люди Константина Борисовича всю ночь стояли около входа на территорию имения, но Алёна оказалась хитрее и сбежала через дырку в заборе, о существовании которой знали только она и Модест. Поэтому в саду её не оказалось – ни живой, ни мёртвой. В усадьбе тоже осмотрели каждый угол. Четверо прислужников запрягли лошадей и поехали расспрашивать соседей: вдруг кто-нибудь из них видел худенькую длинноволосую крестьянку. Но что толку? Модест разговаривал со своей возлюбленной в два часа ночи, а записку обнаружил в шесть утра. Четыре часа – немалый срок. Этого хватит, чтобы повеситься, наглотаться таблеток или броситься в реку, к которой они с Кириллом сейчас и шли. – Модест Владиславович, – снова нарушил молчание мужчина. – Не отчаивайтесь, слышите? Алёне всего пятнадцать лет, не думаю, что у неё хватит силы духа, чтобы что-нибудь с собой сделать. Моя сестра в таком нежном возрасте тоже доводила мать до белого каления: вот, мол, пойду, повешусь, будешь знать, как меня отчитывать! Скорее всего, Алёна просто где-то прячется. Никольский говорил это только потому, что хотел успокоить приятеля. В душе он понимал, что Алёна не от мира сего, о чём однажды и сказал Константину Борисовичу. Модест не ответил. Со смертью каждого своего близкого человека он что-то терял. Вместе с мамой ушло его детство: самая тёплая, радостная и беспечная пора. Папа забрал с собой его смелость и силу духа. А Алёна прихватит последний оставшийся свет в его душе. Юноша знал, что не кинется вслед за ней с обрыва, не сделает порез на запястье, не завяжет узел на своей шее. Сколько бы он ни говорил ей: «Упаси бог, пусть я сам погибну!»… Нет, он продолжить жить. Но станет совсем другим. Изломанным вдоль и поперёк. Без надежды на восстановление. – Посмотрите! – закричал Никольский. – На мосту кто-то есть! Альберт не заметил, как они подошли к неполноводной, но широкой реке. Он не знал её названия. Скорее всего, она была притоком Невы. Мост над ней был хлипким, но по нему частенько прогуливались романтичные натуры и обычные зеваки. В следующее мгновение раздался громкий всплеск. Модест успел приметить лишь взметнувшийся подол чужого сарафана. Дальше всё происходило будто в дурном сне. Молодой дворянин ринулся к мосту, но у него появилось чувство, словно он пробирался сквозь кисель. Дыхательные пути сузились, в ушах зашумело. Но мозг всё же смог собрать картину воедино: девушка какое-то время стояла, боясь прыгнуть, но голос Кирилла её напугал и подтолкнул к воплощению плана в жизнь. Даже если это и не Алёна, её всё равно нужно спасти! – Идиот! – озлобился Модест, ударив своего спутника в солнечное сплетение. – Зачем ты заорал?! Ты спугнул её! Удар оказался несильным, но Кирилл потерял равновесие, споткнулся о камень на тропинке и свалился на землю. Поднеся ладонь к виску, он увидел, что она обагрилась кровью. – Что ты разлёгся?! – не успокаивался Модест. – Прыгай за ней, твою мать! – Я не умею плавать, – простонал прислужник. К своему стыду, он ни разу не залезал ни в один водоём глубже ванны. Даже если он бросится в реку, от него не будет толку. Горожанам просто придётся вылавливать уже два трупа. – Да ты ничего не умеешь, идиот! Куда тебе! Всю жизнь у моего дедушки под боком просидел! Модест храбрился, но на самом деле он сам плавал лишь два раза. В возрасте двенадцати лет, в реке недалеко от родовой усадьбы, под присмотром отца; который, кстати, говорил, что «вода сама тебя никогда не заберёт. Главное – не бояться». – Алёна, прости, я не такой сильный и смелый, как отец. Я не смогу… Даже если очень хочется. – Я не смогу… Не смогу, – прошептал он, смотря на речную гладь. Но через секунду его голос окреп и набрал силу: – Нет… Нет, я смогу! Ради родителей! Ради любви! Ради… Да пошли вы все! Кирилл, если я не выплыву через три минуты, позови на помощь! – Модест Владиславович, не надо! – успел крикнуть поднявшийся с земли Кирилл, прежде чем услышал ещё один всплеск. Оказавшись в воде, Модест сразу почувствовал холод. Его охватила паника, тут же сменившаяся беспричинной радостью. Что это? Истерика? Нет, только не сейчас. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и нырнул. Вода не заберёт… Не заберёт… Кирилл, преодолев головокружение и слабость в ногах, спустился к реке. Путь показался ему вечностью, хотя на самом деле занял не больше пяти минут. – Эй! – позвал мужчина. – Здесь есть кто-нибудь?! Помогите! Вдруг водяная гладь оживилась. Появились круги, послышались всхлипы, а за ними – смех. – Я смог! Это было всё, что успел сказать вынырнувший Модест. Одной рукой он прижимал к себе девушку, лица которой не было видно из-за длинных волос. – Руку! Скорее! – скомандовал Кирилл. – Ну же! – ему пришлось по колено зайти в воду. – Вот так. Вы герой, слышите? Герой! Но Модест ничего не видел и не слышал. Оказавшись на берегу, он как загипнотизированный пошёл вперёд на негнущихся ногах. Его лихорадило, губы что-то безостановочно шептали. Ты смог… Ты преодолел… Ты сделал… Ты превзошёл… По щекам потекли горячие слёзы, и юноша рухнул на колени. Кирилл убрал волосы с лица девушки. Да, это была Алёна. По-прежнему симпатичная, бледная, спокойная. Словно русалка или кукла. Но она не дышала. – Нет, – прошептал Никольский, повернув её лицом вниз и пройдясь массажными движениями по хрупкой спине снизу вверх. – Теперь ты обязана жить! – Она мертва? – послышался шёпот от Модеста. – Не знаю, – ответил Кирилл и перевернул девушку на спину. – У меня руки дрожат, я не могу как следует пощупать её пульс. Вдруг на губах Алёны показалась белая пена. Мужчина, помня, что это хороший знак, надавил на её грудную клетку, поднёс ладонь к носу, в который не успел попасть ил, прислушался, сосредоточился и заплетающимся языком сказал: – Она дышит.