Эпилог

Семейство Измайловых ужинало. – Пап, я не хочу эту рыбу, – заявил Витя и взглянул на отца, ища у того поддержки и понимания. – Ладно, не ешь, – разрешил Сергей, посмотрев в тарелку сына, в которой лежал жареный осётр. – Хочешь бутерброд с паштетом? – Фу, – капризно наморщил нос неугомонный мальчуган. – Паштет из печени, а я печень не ем! – Как не ешь? А что, по-твоему, нам мама позавчера приготовила? Котлеты из печени! Так ты ел за обе щёки, ещё и приговаривал: «Ой, как вкусно!» – Что, правда? Фу, пап! Я думал, они были из мяса! Сергей затрясся от тихого смеха и едва не расплескал чай. А услышавшая весь разговор Вика вовсе не посчитала нужным сдерживаться и захохотала во весь голос. – Викуля, некрасиво так вести себя за столом, – повернулась к дочери Калерия. – Влад, наверное, уже не придёт, – вздохнул Сергей, по привычке взглянув на часы. – Жаль. Ты ведь для него творожные печенья испекла. Калерия мгновенно спала с лица. Да, племянник снова задерживался. Солнце уже склонилось к закату и бросало свои последние лучи на пол и мебель небольшой, но аккуратной и со вкусом обустроенной столовой. – Он много работает, – пояснила девушка, хотя все Измайловы об этом и так знали. – У него работа тяжёлая… Сколько раз просила его уйти с этой проклятой стройки! Так нет, упёрся: «Я останусь, меня без образования больше никуда не возьмут!» Не понимаю я его, Серёжа. Ну в кого он такой?! Мне иногда кажется, что он не из нашей семьи. Посмотри, как он себя ведёт! Может ходить в обносках, самостоятельно мыть полы, стирать одежду, чистить дымоходы, но голову держит так, словно он какой-то королевич! И спина всегда прямая, подчёркивающая уверенность. Вот откуда в нём всё это? Кто научил? Иногда как посмотрит своими проницательными глазищами – как будто Модест взглянул! У меня сразу всё внутри переворачивается, вся боль наружу рвётся… Не могу, не хочу! – Ну-ну, Лера, – тяжело вздохнул Сергей. – Ты сегодня в дурном расположении духа, я тебя понимаю. Но говорить такое о своём племяннике – очень некрасиво. Он – чистый и добрый человек, а это главное. Если бы Измайлов не знал всю ситуацию так хорошо, то мог бы принять Влада за внебрачного сына Дмитрия Сергеевича. Его бывший наставник был единственным человеком, о котором другие отзывались в похожем ключе: «вышестоящие его отчитывали, напарники на него жаловались, постоянно уставший, битый-перебитый, со стула встаёт с трудом, спина отнимается, а всё равно орлом сморит! Гордый, на бешеной козе к нему не подъедешь!» – Да, что-то я забылась, – быстро закивала головой Калерия. – Прости, Серёж. Дети, не слушайте меня. Я глупости болтаю. – Но Дашу он, конечно, неправильно воспитывает, – вдруг перевёл тему Сергей. – А я даже не знаю, как ему об этом сказать. Не хочу на ссору лезть. Берёт бедную девочку с собой на стройку, там работяги ругаются матом да сплёвывают через зубы, а она всё это впитывает. Мне на неё глядеть жалко! – Если так пойдёт дальше, я запрещу Даше общаться с нашими детьми. После того, как Влад привёл её к нам в последний раз, Вика тоже начала сквернословить. Ах, если бы не его гордость! Сколько раз я ему предлагала: не бери сестру с собой на работу, оставляй со мной. Ей здесь повеселее будет. Но нет, «не хочу тебя нагружать заботами, мне это претит». – Влад любые предложения о помощи воспринимает как личное оскорбление, – невесело хмыкнул глава семьи. – Одежду и сладости и то не принимает! Я на прошлой неделе передал ему платье для Даши – «нет, спасибо, я сам всё куплю». За разговором супруги не услышали, как хлопнули входные двери, и опомнились, уже когда на пороге появился Влад Оболенский собственной персоной. На юношу он уже мало походил; повзрослел, оперился, считался почти зрелым человеком. Уже бы и отцом мог бы быть. Но пока он держал за руку пятилетнюю сестрёнку. – Влад, наконец-то! – искренне обрадовалась Лера и вскочила со стула, чтобы заключить родственника в объятия. – Мы вас давно ждём. Дашенька, здравствуй. – Здравствуй, маркиза, – жеманно отозвалась Даша, глядя на тётю серыми папиными глазами. – Что, когда жрать будем? – Даша! – застыдился Влад. – Не выражайся так! – Так дядя Петя говорит. – А ты его не слушай. Он хоть и мой друг, но балбес! Вот жена у него хорошая женщина. Не понимаю, как она с ним живёт! – Ерунда! – заявила девочка таким тоном, словно знала о семье дяди Пети всё и даже больше. – Дядя Петя говорит, что она по другим мужикам ходит, как блядь подзаборная! Лера поперхнулась воздухом, а Сергей запоздало закрыл уши сидящему рядом с ним сыну. Влад посмотрел на Измайловых извиняющимся взглядом. Может, они всё поймут? Девочка росла среди работяг, чего ещё от неё ожидать? Конечно, она не чета детям Сергея и Калерии, которые уже говорили по-французски и играли в шахматы. – Дашенька, поиграй с Витей и Викой, – велел сестре Оболенский. – Мне нужно поговорить с тётей Лерой и дядей Серёжей. А потом мы сядем за стол. Хорошо? – Есть, главнокомандующий, – улыбнулась Даша. Подживающий синяк на коленке, старое платье с пятном варенья на рукаве, здоровый румянец на округлых щеках – Влад питался от случая к случаю, но сестру всегда кормил вовремя и всем самым вкусным. Подвижная, неутомимая, весёлая; может, даже слишком весёлая, особенно для той обстановки, в которой она росла. Влад всегда невольно сравнивал Дашу с другими девочками её возраста и удовлетворённо отмечал – она ничем не хуже, а то и лучше. Значит, он хорошо справлялся со своими обязанностями. – Но, прошу, следи за речью, – попросил парень, когда Даша и подскочившие со своих мест Вика и Витя направились к выходу из столовой, – не нужно учить брата и сестру всяким глупостям. Сергей и Калерия многозначительно переглянулись. Очевидно, им совсем не нравилось поведение нагулянной дочери Модеста, но и затевать ссору с Владом им не хотелось. – Лера, Сергей, дорогие мои, – откашлялся Оболенский. В его голосе была слышна невысказанная ранее боль. – Мне бы с вами разговор иметь. – Да садись, что в проходе-то стоять? – отозвалась Лера, в груди у которой появилась уже знакомая тяжесть. – Я тебе сейчас чаю налью. – Нет, спасибо, тётя, я не буду чаёвничать. – Как же так, Владик? Я ведь твои любимые печенья испекла! Сергей сцепил и расцепил пальцы на столешнице. Он очень хорошо знал свою жену – Лера вела себя так не потому, что не замечала настроения племянника, а потому, что боялась начинать с ним серьёзный разговор; догадывалась, что он поведает что-то плохое, вот и щебетала про чай. – Вы знаете, что у меня больное сердце, – сказал Влад. – Когда ты в последний раз был у доктора? – с нажимом спросил Сергей. – Вчера, – фраппировал признанием визитёр. – Ну? И что он тебе сказал? – Что-что… «У Вас, Владислав Альбертович, болезнь уже в такой форме, что лечить её довольно сложно», – о том, что доктор упомянул требование дорогостоящих лекарств, соответствующего ухода и полное отсутствие физических нагрузок, Оболенский решил не говорить. – «Вам бы обстановку и климат сменить, в горы поехать». Горы! Смешно! Знал бы он мою жизнь! Ладно, не об этом сейчас речь. Меня волнует дальнейшая судьба Даши. Если меня вдруг не станет… – Да что ты говоришь! – взвинтилась Калерия. – Нельзя на себя беду накликивать! Ты ещё так молод, тебе даже двадцати пяти годов не исполнилось! Подумаешь, сердце! Я тоже не бессердечная, иногда в левую грудь так кольнёт, что хоть святых выноси! Но это не значит… – «Накликивать»! – поддразнил племянник. – Что ты как деревенская бабка? Я никогда не был пустомелей. Если я говорю – значит, знаю о чём. Недолго мне осталось. Но меня это не страшит. Не я первый, не я последний. А вот Даша, – Влад, не прерывая монолога, достал из кармана измазанных строительной грязью штанов пачку папирос. – Девочка она сложная, можно даже сказать, запущенная. Прадедушка её к себе не примет. Да и мама с Лизой будут против. Получается, что родственников у неё не остаётся. Кроме… – Кроме нас, – как-то машинально продолжил фразу Сергей. Оболенский кивнул и чиркнул спичкой. – Нет, я ни в коем случае не настаиваю, не подумайте. Да и воспитательные дома сейчас хорошие. Но если всё-таки… У Даши добрая душа. Если бы она не проводила так много времени на стройке и не научилась бы у работяг дурным манерам, она была бы обычным, благонравным ребёнком. Это моё упущение. – Да что ты нас уговариваешь? Будто питомца продаёшь, прости господи, – не сдержалась Калерия. – Конечно, в случае чего, Даша останется здесь. Но почему ты так наплевательски относишься к собственному здоровью? Вот зачем ты куришь?! Тебе же нельзя! – А как мне не курить? – потянул недвусмысленную фразу Влад. Он стоял в нескольких шагах от Калерии и нагонял на неё непосильную тоску своими глазами штормового цвета. – Это помогает мне отвлечься от окружающей действительности. А даже если я брошу – что толку? На стройке все курят, всё равно дымом дышать придётся. – Так уйди с этой стройки! Неужели в Москве других работ нет? – А вот и нет! – Влад напрягся пуще прежнего. Папироса тлела в его тонких пальцах со скоростью звука и уже слегка обжигала кожу. – Не берут меня ни в одну организацию! Я ходил, расспрашивал, предлагал. Не нужен я нигде! «Москва, Москва…» Вот она – твоя Москва! – Вот куда ходил – сходи ещё раз, может, там изменят своё решение, – подсказала Лера, подойдя ближе к племяннику и опустив ладонь на его плечо; словно подначивая не прекращать беседу. – Не может быть, чтобы никому не требовались рабочие руки. – Это папа везде и всюду был нужен. Нет образования? Да плевать! Пожалуйте, Модест Владиславович, к нам в театр, ведь Вы такой красивый, изящный, необычный! А хотите – и мероприятия организовывайте! Так он по сцене даже в тридцать с лишним лет скакал, как молоденький козлик! И женщин очаровывал с первого взгляда! А я весь разваливаюсь. Калерия схватилась за голову. Какие ужасные родители у Влада! Что Модест, что Алёна. Последней Лера всегда была готова протянуть руку помощи, но не в этот раз! – Влад, ты докторов особо не слушай, – посоветовал Сергей. – Дураки они, только страх на пациентов нагоняют. Ты обязательно поправишься, слышишь? Уходи со стройки, не ищи новую работу, переезжай к нам! Мы станем за тобой ухаживать. – Сергей, Вы думаете, что предлагаете? Чтобы я, как овощ, сидел на чужой шее? Никогда! Поправлюсь – будет здорово. Нет поправлюсь – тоже ничего страшного. У каждого своя судьба. Я рад, что мы поговорили. Теперь моя душа спокойна. Думаю, пора звать детей и садиться за стол. Я не голоден, но за компанию с Дашей, так и быть, что-нибудь съем. *** Константин Борисович держал на своих коленях невообразимый пёстрый жилёт с прикрепленным к нему полосатым галстуком. Пальцы пожилого дворянина гладили этот щегольский предмет гардероба с нежностью, граничащей с благоговением, а сухие губы шептали что-то неслышное, но очень-очень трогательное. Когда в покои вошла Алёна, Константин стушевался, словно его застали за чем-то неприличным, и совсем по-мальчишески убрал руки за спину. – Простите, Константин Борисович, – вместо приветствия промолвила визитёрша, поправив выбившуюся из сложной причёски прядь золотистых волос. – Я стучалась, но Вы не отзывались. – В самом деле? Совсем со слухом плохо стало. – Чем занимаетесь? – Да так, Алёнушка. Решил перебрать вещи Кирилла; думал, может, что-нибудь прикажу продать или перешить. Но не могу! Всё такое родное. А вот этот жилет когда-то и Модест носил. Алёна прикрыла глаза и полминуты думала, как начать беседу с владыкой столичных хором. Слышать что-либо о Модесте ей хотелось меньше всего. Но Константин Борисович продолжал: – Съезжу я, наверное, в московский монастырь. Посмотрю, как там мой внучок мается. Эх, кабы не здоровье! Мне всё труднее стоять на ногах. Какие тут дальние поездки! Может, попозже, когда окрепну. Хотя в моём возрасте день прожит – и слава богу. – Константин Борисович, погодите, – повысила голос Алёна и сложила руки в молитвенном жесте. – Говорите-то Вы много, и все слова у Вас тянутся, как мармелад, это давно известно. Вот только я пришла побеседовать по делу, без пустопорожний. – Что же за дело у тебя? Может, приказать подать кофе? – Нет, спасибо. Я не хочу ни пить, ни есть. Константин Борисович, я… В общем, я ухожу из усадьбы. На лице главы семьи Оболенских отразилось «и что, это всё?» Конечно, он ни на грош не поверил внучатой невестке. – И что тебя сподвигло принять такое решение? – А Вы сами не догадываетесь? Вот совсем-совсем нет предположений? – Алёна внутренне настраивалась на этот разговор всю прошлую ночь, поэтому сейчас её раздражение усугублялось ещё и жутким недосыпом. Она готова была рвать и метать. – Живём мы с тобой тихо да мирно, без споров и распрей. Ты сыта, одета, обута, ни в чём не нуждаешься. Связь с Модестом не потеряна, ты можешь его навещать… – Дался мне Ваш Модест! – крикнула Алёна. Земля под её ногами пошатнулась, а перед глазами всё начало медленно темнеть и расплываться от злости; даже не на Константина Борисовича, а на ситуацию в целом. Сколько лет она потеряла! Все молодые годы, вообще все… – Что толку-то от него? Константин Борисович, я уже больше семи лет живу без мужа. Мне кажется, что ко мне целую вечность никто не прикасался! Не целовал, не обнимал, не говорил мне красивых слов! А ведь я – ещё вовсе не старая, здоровая женщина! Если в юности Алёна была уверена, что сможет прожить все оставшиеся годы в полном одиночестве, то сейчас готова была выбросить белый флаг. Ей до зарезу хотелось внимания, комплиментов, поцелуев и всего в таком духе. Да просто, чёрт возьми, хотелось с кем-нибудь переспать, пусть даже без отношений! – Что ж ты раньше не сказала? – Константин беспечно ухмыльнулся в седую бороду. – Если дело только в этом, я могу разрешить тебе принимать у себя кого-нибудь из своих людей. Как тебе, например, наш новый садовник? По-моему, очень даже симпатичный парень. – Константин Борисович! – горячо выпалила Алёна и покраснела точь-в-точь как пятнадцатилетняя девчушка. – Вас что, продуло?! Ему же всего тридцать лет! А то и меньше! – Ну и что? Пустяки какие! Он, между прочим, сам на тебя заглядывается. – А Вы откуда знаете? – Да уж знаю. – Нет, прекратите! Не искушайте, не подначивайте меня на всякие глупости! Я не какая-нибудь дешёвка, чтобы так… В голове у Алёны творился полный хаос, она не поспевала за ходом своих мыслей. А на душе было не просто паршиво, а… Да и определения такого ещё не придумали! «Спасибо, Константин Борисович, за Вашего больного на голову внука, он мне всю жизнь сломал! Маленькой сиротке без точки опоры рядом было очень просто сломать жизнь!» – Я хочу уйти, – настояла на своём бедняжка, даже не попытавшись скрыть слёзы в красивых лазурных глазах, что за годы ничуть не потускнели. – Ещё лет пять, и на меня совсем никто не взглянет! Сейчас – мой последний шанс построить какие-никакие отношения! И мне ни к чему Ваш садовник, у меня уже есть мужчина на примете! Но мне совесть не позволяет крутить с ним роман втайне ото всех! Мне нужно, чтобы всё было по-честному! – Успокойся, Алёна, – до боли знакомым всем жителям усадьбы приказным тоном вымолвил Оболенский. – Что за истерика? Не нужен садовник – ну и бог с ним. Я просто предложил. Хотя и не понимаю, чего ты такая щепетильная. Новый мужчина… Где ты с ним познакомилась, если постоянно сидишь дома? – Мы очень давно знакомы. – Я не останусь у вас до лета, – мотает головой совсем ещё юная Алёнушка. – Неудобно на чужую шею садиться. – Не выдумывай. Ты нам совсем не мешаешь. Наоборот, облегчаешь жизнь, – смеётся её новый знакомый Иосиф, роняя пепел на штаны. – Я рад, что в этом сумасшедшем доме появился кто-то, с кем можно по-человечески поговорить. – Муж будет меня искать. – Когда найдёт, отпустим тебя с миром. Ты не в тюрьме. Но пока уходить незачем. – А у тебя невеста есть? – Алёна смотрит на полотно мерцающих звёзд, пытаясь отыскать своё любимое созвездие с красивым названием Волосы Вероники. – Нет. Я с серьёзными отношениями не тороплюсь, – Ёся – тоже совсем молодой, красивый и сильный, темноволосый и кареглазый, смотрит на правую руку своей собеседницы и впервые близко видит отливающее золотом обручальное кольцо. – Красивое. Дорогущее, наверное? – Это Иосиф, старший сын Ольги и Архипа Беляевых, – призналась пока ещё законная жена Модеста. – Я знаю, что Модест давно меня к нему ревновал, но не подумайте дурного, раньше между нами ничего не было. Да и сейчас нет. Но мне очень хочется, чтобы было. Я вижу, что нравлюсь ему, и это взаимно. – Алёна, я не ослышался? Это друг твоей юности! Если между вами за столько лет ничего не вспыхнуло, то сейчас-то… И вообще, ему ведь за сорок. И что, не имеет ни жены, ни детей? У меня в его возрасте уже внуки были! Бушевавшая внутри Алёны ярость оказалась подавлена лишь одной репликой и вновь обернулась всхлипами и стонами. Скорее всего, между ней и Иосифом давным-давно бы «что-то вспыхнуло», если бы не распроклятый Модест! Но он же как собака на сене: и сам не гам и другому не дам! – А я тебе подарок привёз. – Правда? Какой? – Небольшое украшение. Попозже покажу. Ты такая задумчивая. Снова муж из головы не выходит? – тишину леса нарушает молодецкий хохот Ёси. – Какая тебе разница? – вопросом на вопрос отвечает Алёна. – Да никакой, просто я чувствую несправедливость. Настоящие мужчины влюбляются в истеричек, которые их не ценят, а хорошие девушки – в идиотов и слюнтяев, которым они нахер не нужны. Тебе самой не обидно? Судя по твоим рассказам, супруг у тебя… никакой. – Как ты сделал такой вывод? – удивляется девушка. – По каким «моим рассказам»? Я о нём ни одним плохим словом не обмолвилась. – А мне прямых утверждений не надо; и без них всё понятно. Он не знает, что такое любить женщину, не умеет быть мужем. Родители рано умерли, вот недостаток воспитания и даёт о себе знать. Его нельзя назвать зрелым человеком, опорой, защитником. Какой-то болезный мальчик… – Замолчи сейчас же! Алёна испытала почти непреодолимое желание подойти к зеркалу и плюнуть в своё отражение. Как поздно она поняла, что упустила замечательного мужчину! Полжизни завидовала Изабелле: мол, какой надёжный, мудрый и сильный духом человек был рядом с ней; думала, что таких, как Дмитрий, больше не существует. Но совершенно не замечала Ёсю! А тот всё время был поблизости – ей стоило только выйти из этой душной, осточертевшей усадьбы, сесть в сани и приехать! Он всегда ей помогал, беспокоился, делал ей подарки, брал её с собой на прогулки и в город – просто так, ничего не требуя взамен. Но ей, юной дурёхе, нужен был вечно полуголый, полубезумный и запойный Модест! И много счастья она с ним увидела?! Полюбуйтесь, люди добрые! – Нет, – ответила Алёна, жмурясь от накрывающей с головой безысходности. – Он раньше жил с одной женщиной, но потом они разошлись. А та девушка, которую он в ранней молодости привёл в дом и назвал своей невестой, не понравилась его родителям. А дети… Может, и есть, но Иосиф не знает об их существовании. Константин Борисович, пожалуйста… Я хочу быть с ним. – И как давно ты это поняла? – В июне, когда приезжала к Беляевым. Иосиф тогда тоже решил навестить родителей. Они пожилые, за ними нужен присмотр. Мы провели вместе много времени: занимались хозяйством, гуляли, вспоминали прошлое. Я скучаю по нему! Прошу Вас, Константин Борисович! Я всю свою молодость потратила на удовлетворение потребностей Вашего внука! Можно мне хотя бы сейчас, в более чем зрелом возрасте, пожить для себя, рядом с тем, кто будет меня ценить? – А может всё-таки садовник? Ради него и ехать никуда не надо; уже под боком, свой, надёжный. Если он посмеет тебя обидеть, я сразу этом узнаю и приму меры. Подумай, Алёнушка. Сплошные плюсы! Да и моложе он. – Не хочу. Мне нужен Ёся, – упрямо повторила Алёна. Разве что ногой в знак протеста не топнула! Внутри Константина разом всё обрушилось; в который раз за всю его долгую жизнь. Он не хотел отпускать Алёну и Лизу – у него, кроме них, никого не осталось: одни умерли, другие ушли. – Раз всё так сложилось, приводи его сюда. Он ведь простой трудяга, наверняка живёт в какой-нибудь деревянной избушке. И ты хочешь поселить туда мою правнучку? Нет, это блажь. Пусть лучше Иосиф здесь живёт. – Константин Борисович! – Алёна опустилась на пол, упёрлась локтями в колени и закрыла лицо ладонями – как трудная девочка-подросток, коей хозяин дома её до сих пор считал. – Мне уже не пятнадцать лет, не двадцать и даже не тридцать пять! Давно прошли те времена, когда я приехала к Вам маленькой сироткой! Сколько можно меня контролировать?! Привести Иосифа сюда? Как Вы себе это представляете? Он хоть и простой работяга, но гордый… – Не показывай мне свой характер. Я вынес вердикт: либо по-моему, либо никак. Хотя бы первое время вы с Иосифом должны пожить здесь. Я присмотрюсь к нему, оценю, удостоверюсь, что он не проходимец, и что ему можно доверять. А что будет дальше – время покажет. А то, глядите-ка, что удумала! Привести мою правнучку в дом к чужому мужчине! Да мало ли, что у него на уме! Только через мой труп! – Ну понятно всё, – коротко бросила Алёна. «Благородный» престарелый деспот! Ещё и Лизой прикрывался! Да ему правнучка нужна, как зайцу пятая лапа! Визитёрша метнула на Константина злой взгляд и покинула покои. *** У Влада сильно болела голова. А что до болей в груди, то их он уже не замечал, воспринимал как что-то само собой разумеющееся. Утром парень не выпил чаю и не пошёл на работу, а всё лежал в на кровати. Ему, в целом, с каждым днём было всё сложнее ходить и что-то делать, он испытывал сильную мышечную слабость, руки и ноги были будто ватой набиты, да и координация движений оставляла желать лучшего. Даша вертелась рядом: напевала детские песенки, кружилась вокруг своей оси и рассматривала стоящие на полке книги. А потом подошла к прикроватной тумбочке и взяла хлеб и сыр, чтобы сделать брату бутерброд – продукты первой необходимости Влад держал неподалёку от себя, дабы лишний раз не спускаться на кухню. – Братик, тебе завтра на работу нужно, – вздохнула девочка – лёгкая, тонкая со слегка испуганным личиком, в полосатом платье с жёлтыми воланами. – А то вдруг тебя жалования лишат? На что мы тогда жить будем? – Я помню, родная, – угрюмо отозвался Влад. – Завтра обязательно встану. – А я тоже без дела сидеть не буду. Утром пол подмету и оладий напеку. – Да сиди уж, – засмеялся парень и погладил сестру по плечу. – Ксения Павловна и без тебя справится. Успеешь ещё за жизнь наработаться. – Владик, а расскажи ещё про папу? – вдруг попросила Дашенька. Про папу? Влада заколотило от злости, совсем как Алёну при её недавнем разговоре с Константином Борисовичем. Пошёл бы он к чёрту, этот папа! Его дети перебивались с хлеба на воду, а он сидел в монастыре и в ус не дул! Мог бы давно вернуться, чтобы им помогать, но не был в этом заинтересован. Сын скоро сдохнет, а отец-молодец продолжит страдать ерундой! Из еды в усадьбе был минимализм. Влад отдавал Даше всё самое вкусное, а сам оставался голодным. Как результат – бледные губы и синие круги под глазами. Вот даже сейчас лежал и хотел есть. Даша сегодня обедала гречкой с мясом, а он – пустой крупой. – Он хороший, – скрепя сердце ответил молодой Оболенский. – Добрый, честный, справедливый – как само солнышко. Поэтому у него родилась такая светлая дочь, как ты. Если бы он жил с нами, у нас бы всё было по-другому, – он не хотел рассказывать сестре правду; это было бы очень жестоко. Достаточно, что он сам жил с обидой в душе. – Даша, посмотри, пожалуйста, у меня капли от болей в сердце остались? В комнате сильно пахло лекарствами, но Дашенька уже привыкла к этому запаху. – Остались, но совсем чуть-чуть, на донышке, – сообщила девочка грустную новость. От солнечного сплетения Влада разошёлся неприятный холодок. «На донышке…» Его дела были очень плохи. На днях Калерия уговорила племянника принять от неё деньги на медикаменты, но их у него украли. Прямо из кармана, вместе с кошельком, в разгар рабочего дня! Парень не стал выяснять, кто именно это сделал, ибо знал, что всё равно никто не сознается. Не обыскивать же ему каждого из своих напарников! А может, и не украли. Может, он сам потерял, разиня! Вот в наказание за свою неосмотрительность останется без лекарств на весь месяц! Через час больного навестил Сергей. В этот раз он пришёл без жены, но с младшим сыном, который несколькими днями ранее гостил у бабушки и дедушки, и принёс гостинцы: целую сумку продуктов, среди которых были сладости, фрукты и мясо. Дашенька несказанно обрадовалась, а Влад смущённо поблагодарил гостя и пожал ему руку. Он не любил принимать помощь, ибо после чувствовал себя ярмом на чужой шее, но ради сестры был готов засунуть гордость куда подальше: она-то фруктов давно не ела. – Как у тебя дела? – поинтересовался Сергей, сев рядом с названным родственником. Из-за опущенных штор в комнате царил полумрак, а воздух был тяжёл, как перед грозой. – Дела-дела… Как сажа бела, – ответил Влад и весь сжался под одеялом. – Совсем разболелся. Даже на работу сегодня не пошёл. – Переехал бы ты к нам, дружок, – вновь предложил Измайлов. – В компании бы повеселее было. А тут загнуться от тоски можно. Дай-ка мне свою руку, я сосчитаю удары пульса. – Не дурите, Сергей, – огрызнулся больной. – Сколько раз повторять, что я не сяду вам с тётей на шею! Это не в моём характере! Ох, горемычный я, – обычно Влад старался держать лицо, но сейчас его прорвало. Наверное, всему виною был чистый взгляд Сергея; этот взгляд словно говорил: «не сдерживайся, не закрывайся. Посочувствуй себе, поплачься. Твоё положение действительно очень печально, но в этом нет ничего предосудительного». – Если бы здесь был папа, всё было бы иначе. Он бы нам помогал, я в это верю! Приехал бы, жил бы здесь! Мне нужны лекарства, уход… Я скучаю по нему… Мне очень одиноко. Я помню все проведённые с ним дни; до каждой минуты, до каждого мгновения! А ему плевать! Как и остальным моим родственникам! Мама в столице как сыр в масле катается… – Кстати, о твоей маме, – вдруг начал Измайлов. – Ты меня знаешь, я не сплетник. Я бы сроду об этом не заговорил, но меня попросила Лера. Дело в том, что Алёна прислала ей письмо, в котором поведала, что скоро приведёт в усадьбу своего нового мужчину. Тебе что-нибудь об этом известно? Что это за мужчина, откуда он взялся? Лера очень переживает, что Алёна попадёт в плохие руки. Сначала Влад ничего не ответил, лишь глянул на визитёра грустными глазами, а потом по-недоброму улыбнулся и горячо забормотал, будто услышал что-то очень постыдное: – Какого мужчину? Нет, я ничего не знал. Вот мама учудила! Кровь у неё, что ли, кипит? Как она объяснит Лизе присутствие в доме чужого дядьки? – Мне жаль, что я тебя расстроил. – Да мне-то какая разница? Пусть живёт с кем хочет, хоть с японским городовым. Только жаль, что моя сестра будет смотреть на это безобразие. Сергей считал родителей Влада настоящими злодеями. Иногда он корил себя за это, пытался понять Алёну и Модеста, но попытки не увенчивались успехом. Мартин Лютер был прав, равнодушие – страшнее войны. Алёна и Модест – преступники, а болезнь Влада – всего лишь их сообщница. – До каких пор она будет заниматься всякой дурью? – у самого себя спросил молодой дворянин. – Столько лет одна жила, а тут припёрло ей! Нормальный, уважающий себя, обеспеченный мужчина сроду не придёт на территорию женщины. Наверное, подобрала на улице какого-нибудь сирого и убогого. Лучше бы работать пошла; о будущем дочери подумала. – Влад! Нельзя так говорить о маме. Но в глубине души Сергей всё-таки сочувствовал Алёне. Бедная женщина прожила не свою жизнь; не со своими людьми и не на своём месте. – Сергей, окажите мне услугу. После того, как я умру, не пускайте на мою могилу ни одного моего столичного родственника! Кроме Лизы, на неё я зла не держу. – Вот язык без костей! – рассердился мужчина и, преисполненный нежных чувств, обнял страдальца. Влад попытался отстраниться, но Измайлов был куда сильнее. – Да ты ещё поживёшь! Не слушай докторов, ещё раз повторю! Они очень часто ошибаются. Мы с Лерой за тебя костьми ляжем, ты же знаешь! – Не сжимайте, мне и так хреново… Да не трясите… Ой, мама! Силищи-то у Вас сколько! – извернувшись, Влад наконец-то выполз из чужих рук и отодвинулся к спинке кровати. – Я знаю, Сергей. Знаю, что вы с Лерой за меня… – «Куда вы там ляжете? – мысленно закончил он свою фразу. – Если только на постель, чтобы ещё одного ребёнка сделать!» – Но лучше мне не становится. И денег на лекарства снова нет. Те, что мне Калерия дала, у меня украли! Представляете, какая оказия? – Да ты что?! Вот почему ты такой опустошённый. Не волнуйся, это не конец света. Всего лишь какие-то купюры, подумаешь. – Нет, не «какие-то»! – Влад едва сдерживал слёзы. – Они были мне нужны! Сергей подвинулся и снова приобнял чужие плечи. На этот раз Оболенский не стал уворачиваться. – Но не стоит убиваться. Я напишу Константину Борисовичу, он ещё вышлет… – Измайлов понял, что сболтнул лишнего, когда внутри всё содрогнулось от волнения, а Влад уставился на него с такой обидой, словно только что получил незаслуженный удар под дых. – Как Вы смеете?! Мне от этого самодура ничего не… Погодите, а что значит «ещё вышлет»? – Ничего. Так, чепуху несу! – Те деньги он прислал? Оболенский не верил. Это было больнее, чем донимавшая его с самого утра мигрень. Больнее, чем фраза доктора «у Вас болезнь в такой форме, что лечить её довольно сложно». Больнее, чем всё на свете! – Дружочек, что здесь такого? В конце концов, он твой прадедушка! Он имеет право тебе помогать и знать, что с тобой происходит. – Вы с Калерией ненормальные, что ли?! Я же говорил, что не хочу иметь с ним никаких дел! Знаете что, Сергей? Спасибо за заботу и проваливайте отсюда к чёртовой матери! *** После вышеописанного дня Влад окончательно зарёкся не принимать помощь ни от одного родственника; даже от Сергея и Калерии. Пусть знают, что принципы для него важнее гостинцев. А то слишком большую волю над собой взяли. Решают, с кем ему общаться, где жить и сколько работать! Пусть своих детей воспитывают, а он всё это уже перерос. Поэтому парень решил найти вторую работу. Лучше он будет ещё сильнее уставать, но зато станет полностью независимым. А что это ударит по его и без того хилому здоровью… Какая, в конце концов, разница? Влада и так не покидало ощущение, что его жизнь прожита. Он давно не претендовал на «приличную» работу, поэтому попросился убирать улицы. Его приняли, хотя этому и предшествовал неприятный разговор с нанимателем. – Говорите, ещё на стройке работаете? – почесал клиновидную бороду крепкий мужчина в простом, но аккуратном костюме. – Это не моё дело, но почему так вышло? Вы ведь ещё совсем мальчишка! Вам бы учиться да учиться! – Я бы очень хотел, – честно ответил Влад. Он, как и его отец когда-то, интересовался древней культурой, археологией, в свободное время много читал, с удовольствием играл сам с собой в шахматы, разгадывал головоломки, и от одной мысли, что он мог бы поступить в какое-нибудь учебное заведение, его душу обволакивало что-то приятное и теплое. Но он попросту не мог себе этого позволить. – Но не сложилось. Не до учёбы мне. Деньги нужны. – Я сразу предупреждаю, что работа не из лёгких. – А я знаю! Но я ничего не боюсь, правда. – И ещё вопрос. Вернее, два вопроса: почему Вы такой бледный и худой? Простите, если это прозвучало оскорбительно, но мне за Вас боязно. Вы точно справитесь? Рабочие руки-то нам нужны, но если речь идёт о здоровье… – У меня сердце не в порядке, – признался молодой дворянин и смущённо отвёл взгляд. – Потому и выгляжу неважно. Но не беспокойтесь, я лечусь! – Теперь понятно, зачем Вам нужны деньги, – сделал вывод наниматель и вмиг проникся к Владиславу Альбертовичу (он уже знал, что будет обращаться к нему только по имени-отчеству – меньшего этот парень не заслуживал) сочувствием. Впрочем, сам Влад не хотел, чтобы его жалели. Жалость – для жалких. Или для тех, кто окончательно и бесповоротно сломался. А он не относил себя ни к первым, ни ко вторым. – Работайте. Но выше головы не прыгайте. Договорились? Если устанете – сядьте на скамейку, отдохните. И крупногабаритный мусор не трогайте. Нечего тяжести таскать, Вам этого на стройке хватает. Ну и подготовьтесь к тому, что над Вами, возможно, начнут насмехаться. Или говорить, что Вы – лучше, чем эта работа. – Унизительна не сама работа, а то, как люди её воспринимают, – философски заметил Влад. – Я знаю, что буду мести улицы и ежедневно вблизи видеть чужие окурки и плевки, но я не хочу верить, что прохожие будут из-за этого относиться ко мне с пренебрежением. Уже на следующий день сын Модеста вышел на мостовую с метлой. Он старался отделаться побыстрее, пока на улицах ещё не было спешащих на свидания романтиков. Те, натыкаясь на него, обычно интересовались: – И что это за работа для молодого парня? Неужели ничего получше не нашли? – Чего лезете, – равнодушно отвечал Влад. – Дело полезное, имеет свои плюсы и минусы. – Подумаешь, дело! Метлой по мостовой шоркать! Никакой важности. – Неправду говорите, милый друг. В каждой работе есть место важности. – Ну глядите, Вам виднее. Влад признавал, что деятельность у него невидная, но ничего не попишешь, не всем же в театре играть, картины писать и стихи сочинять. Кто-то должен и объекты строить, и город чище делать. Находились, правда, и добряки – те, кто хотели помочь Владу рублём. Но он отказывался: «что Вы мне милостыню подаёте? Думаете, что я – бедный-несчастный? Я работаю, я при месте, при выплатах. Не бездомный, не убогий. Жалость для меня унизительна. Помогите тому, кто в этом действительно нуждается». А в один из августовских дней, что вобрал в себя все богатейшие оттенки красок и был похож на пёструю картину опытного художника, с Владом произошёл по-настоящему неприятный инцидент. Парень, нагнувшись, убирал с земли сухие ветки, как вдруг к нему подошёл мужчина лет тридцати пяти – судя по одежде и слегка надменному взгляду, явно не из простых; возможно, даже чиновничья кровь. – Доброго вечера, трудящийся, – поприветствовал прохожий Влада. – Доброго, – вторил ему Оболенский. Он привык к отсутствию покоя. Горожане часто подходили к нему, чтобы спросить, проживает ли господин такой-то или госпожа такая-то «воон в том доме». И возмущались всегда одинаково: «Не знаете? Как? Вы каждый вечер здесь находитесь, чай, всех видите! Ой, всё Вы знаете, просто говорить не хотите!» И нужно ли из-за таких пустяков отвлекать его от работы? Даже обидно иногда бывало! – А ты случайно не сын Модеста Оболенского? – красиво подбоченился незнакомец. Он был миловиден, осанист, густоволос, и от него пахло парфюмом с древесными нотками. Влад на его фоне выглядел брошенным беспризорником; собственно, тем, кем и являлся. – Случайно – нет. А неслучайно – да, – попытался сострить парень, но уже через секунду понял, что сказал чепуху. Это у папы с юмором всё было в порядке. Чего стоили только его «дурной спит – дурное снится», когда кто-то начинал пересказывать ему свои сны, и «куплю; по два в каждую руку!» в ответ на просьбу о покупке чего-то, что не входило в его планы. – А я тебя сразу узнал, – улыбнулся мужчина. – Интересно, как? – уточнил Влад. Он давненько избавился от своего тёмного макияжа и украшения в носу. Оставил только серёжку в правом ухе. А других особых примет у него не было. – Вы, Оболенские, все выделяетесь на общем фоне. Я дружил с твоим отцом. Он был замечательным парнем! Потом, правда, резко куда-то пропал. Он хоть жив? – Да, не волнуйтесь. – Ты с ним видишься, списываешься? – Изредка. – Слушай, если он жив и здоров, зачем ты так его позоришь? – Что Вы имеете в виду? – Он играл на сцене, посещал светские мероприятия, производил неизгладимое впечатление на всех своих знакомых. А ты, согнувшись в три погибели, собираешь мусор с мостовой. Это ведь страшно, неправильно. Да и хилый ты какой-то, за левую грудь, вон, постоянно хватаешься. Какой из тебя работник? Ты ведь получаешь деньги от родственников. Ну и сидел бы дома, так спокойнее. Или бы творчеством занялся. Влада едва не скрутило пополам от всего, что он почувствовал в этот миг. Любые напоминая об отце были для него хуже кровавого кашля. Нет, он так больше не мог, не хотел! – Вам меня не понять, – заявил парень, так гордо расправив плечи, словно держал в руках не мешок для мусора, а королевскую мантию. – В юности я тоже думал, что главное – это деньги, а способы их получения – дело десятое. А сейчас считаю, что труд – это основа жизни и потребность каждого человека. Без работы, что я за мужчина? Праздность не приводит к хорошему. Когда у человека много свободного времени, он начинает заниматься всякой ерундой, которая может оказаться губительной для него и окружающих. А то, что я якобы позорю отца… Он меня сильнее позорил, когда беспробудно пил. – Да ахинея какая-то, – не оценил монолога неблагодарный слушатель. – Откуда у тебя такое рабское мышление? Я в твоём возрасте на свидания с девушками ходил, а не вот это всё. – Я не доверяю девушкам. И никому не доверяю. Если у Вас всё, я вернусь к работе. Сам Влад не испытывал печали от того, что у него не было и, скорее всего, никогда не будет личной жизни. Он слишком сильно любил родителей, был в своеобразном слиянии с ними, а маменькиным и папенькиным сынкам (если его можно было так назвать) всегда тяжело создавать собственные семьи; в их сердцах просто не было места ни для кого другого. – Отцу передай наилучшие пожелания, – засмеялся мужчина. – От Владимира Кондракова, – и, дождавшись кивка от Оболенского, ушёл. *** Иосиф прибыл в столичную усадьбу Оболенских на рассвете, когда на улицах ещё царила полусонная тишина, над землей стелилась прохлада, а со стороны востока виднелась уже половина солнечного диска. Годы его не потрепали, не испортили; скорее наоборот, он ещё больше окреп и заматерел. И его тёмные глаза смотрели по сторонам уже не хитро и озорно, а серьёзно, словно всюду замечали неполадки. По случаю своего первого визита в гости к подруге юности мужчина вылез из повидавших виды рабочих штанов и натянул потёртые, но вполне приличные брюки, погладил белую рубашку и даже начистил ботики! Для Алёны он купил букет гардений, а потом, вспомнив про Лизу, приобрел ещё деревянную шкатулку для украшений – Алёна такой презент вряд ли оценит, она привыкла к лучшему, а вот девочка-подросток – возможно. Иосиф не знал о намерениях своей подруги. Между ним и Алёной не было никакого «серьёзного разговора» – она просто прислала ему цедулку в аккуратном конверте: «Здравствуй, Ёся. Я бы хотела, чтобы ты приехал к нам на ужин такого-то числа. Я приготовлю рыбный суп, бургундскую говядину и грушевый пирог». В глубине души Иосиф опасался, что Алёнка решила его разыграть, но всё равно согласился нанести визит в усадьбу. В конце концов, он давно не ел ничего по-настоящему вкусного. Да и они с Алёной знали друг друга больше двадцати лет. Почему бы не погостить? Когда у ворот имения его встретила целая рота охранников, Иосиф заподозрил неладное. А чуть попозже, когда его едва не испепелил глазами седобородый господин в костюме из алого бархата, окончательно убедился, что тут что-то нечисто. – Константин Борисович, зачем Вы позволили Алёне взять в усадьбе такую волю? – тем временем шипел на старшего Оболенского один из его приближённых. – Где это видано, при живом супруге привести в дом другого мужчину! – Кирюша… Ох, прости, Степан, смотри глубже. Я сделал это, чтобы Алёна впредь не считала меня чудовищем. Она постоянно припоминает, что наша семья сломала ей жизнь, что я её слишком сильно контролирую и ничего ей не разрешаю. Пусть увидит, что это не так. Какой я деспот, если дал ей добро на такую пошлость? А что до самого Иосифа, он здесь всё равно долго не протянет. Уже через неделю сбежит сверкая пятками. – Если он сбежит, Алёна начнёт истерить. А мы от этого отвыкли! Столько лет тихо и мирно живём. Ох, не знаю, Константин Борисович! Страшно мне! – Будет истерить – отправлю её на отдых в деревню. Нам волнения вправду ни к чему. Иосиф рассматривал пышное убранство усадьбы и чувствовал себя здесь совершенно инородным телом. Лишь при появлении Лизы и Алёны успокоился, но ненадолго. Его старая подруга вела себя очень странно, да и накрасилась и нарядилась ярче, чем следовало бы. Для неё в этой встрече было что-то необычайное, сладкое, запретное, и оттого желанное, в то время как Иосиф настроился только на обещанный ужин в приятной компании. – Я очень рада, что ты приехал, – очаровательно улыбнулась Алёна и обняла своего дорогого гостя так порывисто, что даже серёжки в ушах зазвенели. – Располагайся в столовой. Лиза, ты ещё долго будешь тут стоять, ушки греть? Отправляйся в свою комнату. – Да пусть остаётся, если хочет, – удивился Иосиф: на его памяти Алёна впервые заговорила со своей обожаемой дочерью в таком тоне. – Можешь ещё кого-нибудь позвать. В компании-то повеселее. Или будем сидеть вдвоём, как пни? – Да, я хотела пообщаться с тобой наедине, – призналась Алёна и почувствовала себя очень жалкой; одинокой собакой, что волочилась за случайным прохожим в надежде на недолгую ласку. Иосиф даже не догадывался, что она от него хотела! Может, он уже не воспринимал её как женщину? Может, она для него старая и некрасивая? – Разве мы в июне не наобщались? – ухмыльнулся визитёр, но затем, поняв, что очень некрасиво ведёт себя с дамой, исправился: – хорошо. Я всегда рад твоему обществу. И они расселись за длинным, как первый день на новой работе, столом в столовой. Иосиф то жевал мясо, стараясь не чавкать и не заляпывать рубашку, то тянул бокал, соблазняя Алёну выпить, а та только мотала головой. – Ты до сих пор не приемлешь алкоголь? – наконец спросил мужчина. – А если я отожмусь от пола с хлопком сто раз, выпьешь? Его уже неслабо вело от крепкого вина, ему хотелось веселья. Он вообще любил выпить, особенно в молодые годы. Только ближе к тридцати пяти завязал; здоровье начало подводить: то сердце пошаливало, то печень. Но алкоголиком любимый сын Ольги и Архипа себя никогда не считал. В отличие от Модеста и ему подобных, он даже в пьяном виде всегда вёл себя прилично и не забывал о работе. Повышенный градус в крови даже помогал ему быстрее полоть картошку, рубить деревья и убираться в родительском зверинце. – Попробуй, – язвительно отозвалась Алёна. Откровенно говоря, она не ожидала, что Иосиф так напьётся. И что у неё за карма?! Вечно всяких алкашей к себе притягивала! А гость обтёр руки полотенцем, поднялся на слегка подкашивающиеся ноги и начал отжиматься. И у него получилось с первого раза, и мелкие монетки со звоном посыпались из его карманов и раскатились под столом и стульями. Когда Иосиф в сорок пятый раз оторвал руки от пола и хлопнул в ладони под грудью, раскрасневшаяся и очарованная Алёна не выдержала: – Ёся, хватит! Ты так весь вечер будешь отжиматься! Ты мне уже всё доказал. Я выпью с тобой, – и, в подтверждение своих слов, зажмурившись, опустошила бокал. – Раз плюнуть, – чванливо заявил Иосиф и вернулся на ноги; причём весьма неуклюже, чуть не завалив стол с угощениями. – Я в молодости и не так мог! Друзьям ладони жал до хруста! С женщиной на руках по лестнице поднимался! – Да, ты сильный, – согласилась гостеприимная хозяйка, улыбнувшись точь-в-точь как мартовская кошка и кокетливо намотав на указательный палец прядь волос. А вот её муж-объелся-груш даже пятилитровую тару с водой не мог поднять без охов и вздохов! Алёна ударила себя по лбу. На кого она потратила молодые годы своей единственной жизни?! Как можно было жить с таким хлюпиком?! Ни рыба ни мясо; ни украсть, ни покараулить. И сынок в него пошёл! Если свою семью создаст, гвоздя в стену по просьбе жены вбить не сможет! Лучше бы в Веру Павловну: у той в юности фигура посправней была. – Я не просто так тебя пригласила, – рубанула с плеча Алёна. – Да я уже понял. Дело ко мне какое-то? Говори, не стесняйся. – Я хотела… Понимаешь, я долгое время живу одна. И ты тоже не женат. И… Ох, я совсем не умею! Я очень долго думала о тебе. Ты мне близок и симпатичен. Я хотела обо всём рассказать тебе в письме, но потом решила пригласить тебя сюда. Ты без женщины, и я тоже без жен… То есть, без мужчины. И я подумала, если я тебе нравлюсь, мы могли бы… – Алёнка, я – не тот человек, перед которым уместно так робеть. Мы знаем друг друга всю жизнь! Можешь прямо озвучивать свои мысли и желания. Ты хочешь, чтобы мы переспали? – Нет-нет, – испугалась бедняжка и едва не разрыдалась. Как же низко она пала! В какое жалкое существо превратили её члены этой проклятой семейки! Вроде благородная, порядочная, холёная женщина в дорогом платье, а по факту – брошенная неудачница, готовая хвататься за первые попавшиеся на глаза мужские штаны! Вот до чего доводит одиночество! – Вернее, и это тоже, но… Но не только. Я хочу, чтобы у нас завязались отношения. – Как ты себе это представляешь? Ты ведь чужая жена. И развод тебе никто не даст. – Я пока не могу развестись с мужем, потому что это лишит меня всех привилегий в усадьбе. И уйти отсюда не могу. Здесь моя единственная и любимая дочь. Но это ничего не значит, правда. Мы с Модестом давно живём порознь, почти не видимся; никаких чувств у меня к нему нет. Лиза скоро повзрослеет, выйдет замуж и переедет к супругу. И тогда я с лёгким сердцем смогу оставить это отвратительное имение! А пока… Я очень устала от чувства собственной ненужности. Мне по утрам глаза открывать тяжело! Мне хочется чувствовать себя любимой, желанной и красивой. Хочется дарить и получать заботу. Иосиф снова наполнил свой стакан вином. – Помнишь, сколько знаков внимания я оказывал тебе в молодости? – потянул он свою фразу вместе с кисло-сладким напитком с виноградными нотками. – Как дарил тебе цветы, брал тебя с собой в город, утешал, поддерживал? А ты на меня никак не реагировала. А сейчас очнулась, созрела. Через двадцать лет, когда всё поросло быльём. Тебе самой не смешно? – Ёся, я не могла раньше, – Алёне хотелось громко кричать, что-то доказывать, бурно жестикулировать, но она ничего не видела сквозь слёзы и чувствовала себя не дворянкой, не взрослой женщиной и матерью, не травницей, не искусницей, а отвратительной козявкой, которую только ботинком прихлопнуть. – Я всегда была приличной и верной. У меня за всю жизнь был лишь один мужчина. Я до последнего спасала наши с Модестом отношения, верила, что смогу всё наладить, починить; хотела быть законной женой, хотела, чтобы дети росли в полной семье. А в итоге об меня вытерли ноги! Если бы я знала, что всё так получится, я бы давным-давно приняла твои ухаживания. Я с юношества находила тебя привлекательным как мужчину, но запрещала себе даже подумать… – Ты всегда цеплялась за прошлое, – каким-то безнадёжным голосом заметил гость и тряхнул чёлкой, чтобы побороть навалившуюся на него дремоту. Видимо, он в самом деле переборщил с алкоголем. – И даже на четвёртом десятке не избавилась от этой гадкой привычки. Именно поэтому вместо того, чтобы найти нового мужчину под стать себе: богатого, воспитанного и интересного, ты обратилась ко мне – к простому, как три копейки, работяге, но зато к уже знакомому и проверенному временем. Так ты новую жизнь никогда не начнёшь. Алёна комкала скатерть в тонких пальцах и мысленно кляла себя на чём свет стоял. Какая же она набитая идиотка! Во всей её ситуации оставалось только пригласить в усадьбу человека, которому она нужна как рыбке зонтик! Своих денег не было, работы не было, нормальной семьи не было, конечно, почему бы ещё самоуважения до кучи ни лишиться! – Алёнка, я ведь не таблетка от твоих проблем. Я – живой человек, и у меня есть гордость, – сказал Иосиф, опрокинув в себя остатки вина, что в который раз обожгли горло сладковатым привкусом. – Константин Борисович-то знает, что ты задумала? Надеюсь, с лестницы меня не спустит? – Прости, я не хотела тебя оскорбить, – сквозь дрожь в голосе вымолвила Алёна. Тем временем от дверей столовой отошла одна из прислужниц, а уже с середины коридора, убедившись, что Алёна и гость не будут слышать топота её ног, бросилась в покои хозяина дома. Тот был наготове, ждал свою доносчицу. – Ну? Что? – выпалил господин, едва крестьянка появилась в поле его зрения. – Чем они там занимаются, греховодники? Но девка Таня хоть и подслушивала чужой разговор около часа, была настолько нерасторопна и простовата, что почти ничего не поняла. – Разговаривают промеж собой. Алёна Игоревна, кажется, расстроена, – объяснила она. – А ещё у них там много алкоголя. На Вашем месте, Константин Борисович, я бы отдала приказ закончить эти пьяные посиделки! Как бы чего не вышло! – Иди. Без тебя разберусь. Алёна же по-прежнему была так потрясена, что даже со своего места встала, пошатываясь. Иосиф успел подметить невероятную мягкость её движений, которую даже опьянение не испортило. Вся она была ладной, ухоженной, здоровой, излучающей особую женскую магию. Хотя уже и не могла похвастаться такой хрупкостью, тонкостью и звонкостью, как в юности. – Это ты меня прости. Мне просто немного обидно… Да ещё вино язык развязало! Если ты не передумала, мы можем попробовать встречаться. Но жить я здесь не смогу. Мы давно из разных сословий, не привыкну я! – Нет, забудь, – Алёна сжалась в напряжённый комок, словно это могло ей помочь. – Я глупость предложила. От скуки и безделья, видимо, со мной это сделалось! Давно ни с кем не разговаривала, вот и задурила. А сейчас с тобой побеседовала, поплакала, посмеялась, и полегчало. Спасибо. – Хорошо, тогда я уеду, – пообещал Иосиф, но его взгляд из грустного и уставшего стал масляным и заискивающим. – Только перед этим приму ванну. Можно? – Да, конечно, – кивнула гостеприимная хозяйка, утерев слёзы тыльной стороной ладони. Она уже успокоилась и посчитала, что Иосиф по-своему прав. А значит, и злиться на него не за что. – Я попрошу девок согреть воды. Через двадцать минут всё было готово. Алёна выдала своему дорогому гостю полотенце, халат и мыло. Но все движения её на этот раз были нервными, и вся она была сама не своя, будто чего-то сильно опасалась. – Спасибо, – поблагодарил Иосиф, галантно поцеловав пальцы рук старой подруги. – Слушай, я посмотрел, у вас очень большая и красивая ванна! Я никогда такой не видел! Мне страшно. А вдруг я там что-нибудь не так сделаю? Я ведь большой, сильный, неуклюжий. Может, зайдёшь со мной, проследишь, чтобы всё было в порядке? – Что выдумал! – фыркнула Алёна. – Что ты покраснела? Ничего предосудительного в этом нет. Мы же взрослые люди! – Да ты напился, – резюмировала Алёна, хотя не могла не отметить, что держался Иосиф очень стойко: и осанка у него была прямой и речь – связной. Совсем не походил на чудака, который не понимал, что болтал. – Я так не могу, я стесняюсь. – Не можешь – значит, и не надо. Только если что-то пойдёт не так, все шишки достанутся тебе. Представь, как разозлится Константин Борисович! У вас там одних баночек-скляночек с ароматными маслами столько, что глаза разбегаются. Точно хоть одну да разобью! Алёна, задыхаясь от нездорового смеха, уткнулась в плечо мужчины, и, глотая окончания слов, кое-как вымолвила: – Хорошо, уговорил! Зайду, прослежу, но на тебя глядеть не буду. И сама останусь в платье. – Да ты что, Алёнка? Кто в ванную одетой заходит? Тебе от пара жарко станет. Не глупи, разденься. Не захочешь – ничего не будет. Я же не изверг, да и тут у тебя защитников полный дом. Алёна смеялась во всю мощь лёгких; наверное, впервые за последние десять лет ей было так легко и весело. Вино и разгульная атмосфера сегодняшнего вечера сделали своё дело, на время лишив её нравственных принципов. Где-то на задворках сознания она догадывалась, что утром, протрезвев, пожалеет о произошедшем, но сейчас грядущее возможное «приключение» совсем не казалось ей опасным, грязным или страшным. – Я сделаю, как ты скажешь, – улыбнулась Алёна, помахав ладонями на своё красное, как маков цвет, лицо. – Но если ты занесёшь меня в ванную на руках. *** Утром Алёна проснулась с ломотой во всём теле и резью в глазах. Растрёпанная, с потёкшим макияжем, со следами лёгких укусов на груди, она поднялась на подушках и вымученно осмотрелась вокруг. Ей очень хотелось пить. Иосиф сидел за письменным столом и читал газету, по-хозяйски попивая компот из кружки; из любимой, чёрт возьми, кружки Модеста, которую сюда намедни принесла Лиза! – Жива, что ли? – с доброй усмешкой полюбопытствовал он. – Как себя чувствуешь? – Ты ещё здесь? Я думала, ты уже ушёл. – Нет, это было бы подло. Алёна посмотрела в зеркальное трюмо. Отсюда, со стороны кровати, возможно было увидеть лишь часть своего отражения, но этого ей оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя очень некрасивой и безнадёжно испорченной. Ей до безумия стало жаль себя, своих молодых годов, Модеста, который хоть и оказался предателем, но подарил ей много счастливых моментов и воспоминаний, и даже Иосифа: он ведь один, неприкаянный. Хотя женщин-то у него наверняка достаточно, но вот семью так и не создал. – Алён… – снова попытался заговорить с ней задержавшийся в хоромах гость. – Нет, оставь меня, не беседуй со мной, – заметалась Алёна, из чувства протеста натянув на себя одеяло до самого подбородка. – Господи, какой стыд! Я от этого не отмоюсь, не отмолюсь! – Алён, ты в порядке? – в голосе Иосифа слышалось искреннее беспокойство близкого человека. – Ты же позвала меня сюда именно за этим! Я знал, видел, чувствовал, что тебе понравилось! А сейчас ты ведёшь себя так, словно я взял тебя силой. Я ничего не понимаю. – Ты не брал меня силой, но… –  Алёна буквально выталкивала слова из гортани и снова боролась с рвущимися наружу рыданиями. – Но я была пьяна. Я никогда ранее так себя не вела, я приличная женщина! Ты воспользовался ситуацией! Ты совратил меня! Эти твои дурацкие уговоры, где каждое слово имеет по десять значений – поди, разбери, что к чему! «Зайди со мной в ванную, проследи, чтобы всё было в порядке»! Вспоминать – и то противно! Разум Алёны был застлан стыдом и отвращением к самой себе, она уже мало что понимала, кроме того, что отныне никто не будет считать её порядочной дамой и верной женой. Она – блядь. Слово зажглось в мыслях противным ярко-красным светом и заставило внутренности скрутиться в тугой узел. Вся усадьба догадывалась, чем они с Иосифом вчера занимались в ванне, а потом – в её покоях. И Лиза ведь почти взрослая, она тоже всё понимала. И как теперь смотреть ей в глаза? Мамаша, чёрт побери! Блудница вавилонская! – «Позвала именно за этим»? – продолжила Алёна, пока Иосиф смотрел на неё с сочувствием, от которого становилось во сто крат хуже. – Да откуда тебе знать?! Я просто хотела побеседовать с тобой! Если я и надеялась на отношения в дальнейшем, то… не на такие! Ты-то развлёкся и сейчас уедешь, а мне здесь оставаться! Надо мной теперь каждая прислужница будет потешаться! – Ох уж эта твоя игра в поддавки. Я же тебя спрашивал! Я с самого начала считал, что всё должно было быть только с твоего согласия! – в отчаянии вздохнул гость. – Ладно, прости, Алёнка. Наверное, мы неправильно друг друга поняли. Давай оставим это? Я ничего не должен тебе, а ты – мне. Если хочешь, будем общаться как раньше. – Как раньше уже не получится, – криво улыбнулась Алёна. И что она за человек? Мало того, что свой брак не смогла спасти, так ещё дружбу длительностью в двадцать лет разрушила! Молодец, тут только поаплодировать оставалось. – Получается, мы навсегда распрощаемся из-за ошибки одной ночи? Но я не хочу терять тебя. А мои родители? Ты больше к ним не приедешь? – Господи, что я тебе наговорила! Прости меня, прости! Я просто переволновалась! Я очень давно не была с мужчиной, привыкла держать лицо, никому не поддаваться… А тут как-то всё так неожиданно получилось, и я… Прости. Сначала Иосиф молчал. Он просто слушал свою старую подругу и новую любовницу, и с каждым её словом его лицо светлело, преображалось. – Алёнушка, – наконец выдохнул он, встав со стула. Его ладони накрыли её тело, скользнули по обнажённой спине, вплотную притянули к массивной груди. Он обнял её не так, как прошлой ночью; но так, как всегда обнимал раньше: без похоти, без бешеной страсти, осторожно, ласково. Они не знали, сколько просидели вот так. Иосиф лишь повторял имя своей давней возлюбленной и покрывал её руки неспешными поцелуями, а Алёна тихо всхлипывала. Она понимала, что серьёзные отношения с этим мужчиной для неё невозможны по ряду причин, а несерьёзные… Кто знает, как долго она продержится в позорном статусе любовницы? Как скоро захочет рвать на себе волосы от неопределённости, тоски и ревности? – Почему ты не хочешь жить здесь? – напрямую спросила женщина. – Ёся, это только в первые полгода тяжело, а потом начинаешь потихоньку привыкать, я по себе знаю! Иногда здесь бывает очень весело, честное слово! Всякие праздники, сплетни, смешные случаи с прислугой. – Алёна, надо мной никогда не было хозяев! Я не смогу постоянно подчиняться Константину Борисовичу! И подружиться с ним у меня не получится. – Откуда ты знаешь, если даже не пытался? Я живу с Константином Борисовичем всю свою жизнь! Он только на первый взгляд очень сложный и холодный. Но в душе он намного мягче. Ты знаешь, какие тёплые отношения у него были с его покойным приближённым, Кириллом Никольским? Стук в дверь нарушил момент. – Алёна Игоревна! – прозвучал голос той самой девки, Тани. – Константин Борисович желает видеть у себя Вашего гостя! – А он не сможет немного подождать? – откликнулась Алёна, не желая размыкать объятий с Ёсей. – Нет, он сказал, что это обязательно и немедленно. Любовники переглянулись, но если в глазах у Алёны в этот миг был страх неизвестности, то у Иосифа – решительность и неустрашимость. *** – Доброго утра, молодой человек. Ну как Вам у нас, понравилось? Константин Борисович с видом верховного инквизитора сидел за письменным столом. Иосиф машинально осмотрелся вокруг и почувствовал себя ещё более обескураженным. Интерьер в покоях старшего Оболенского был гораздо роскошнее и непривычнее его взору, чем интерьер в покоях Алёны. – Молодым человеком я был лет двадцать назад, но спасибо за комплимент, – открыто улыбнулся визитёр. Он всегда был открытым; иногда даже слишком. Длительное проживание и работа в большом городе придали ему лоска и манер, но не искоренили из его души той самой дремучей простоты, которой так же отличались его родители. Каких-либо хитросплетений в людских отношениях Иосиф попросту не замечал, ему все вокруг были как хорошие знакомцы. – А гостить у Вас понравилось. Надеюсь, ещё как-нибудь загляну. И вино такое вкусное, что сдохнуть можно! – Ой, кошмар… – себе под нос пробубнил пожилой дворянин. Но на его лице в этот момент можно было прочесть совсем другую фразу: «В какое же отчаяние впала Алёна, если обратилась к такому болвану!» – Иосиф, я пригласил Вас, чтобы сказать кое-что важное: во-первых, Алёна не уйдёт из усадьбы. Я её не отпущу, даже не надейтесь. Во-вторых, я не позволю Вам сделать из неё путану. – Простите, но Алёна говорила, что Вы всё знали и дали ей добро! – Я не против, чтобы вы с ней строили отношения – она действительно очень долго живёт одна, я знаю, как это тяжело. Но не абы как, не урывками. Если Вы намереваетесь приходить сюда по два-три раза в неделю, пользовать её, как продажную девку, за цветы и вино, и уходить на все четыре стороны, вынужден Вас огорчить, этого не будет. Я знал Алёну ещё пятнадцатилетней девочкой, она мне как внучка! И такое отношение к ней будет оскорбительным, в первую очередь, для меня. – Чего Вы хотите? – всё так же прямо уточнил Иосиф. – Чтобы я жил здесь? – Мне было бы интересно на это посмотреть, – заявил Константин таким тоном, словно намеревался поставить эксперимент, понаблюдать за диким животным в неволе. – И Алёне так будет спокойнее, и в усадьбе к ней продолжат относиться как к приличной женщине: один муж ушёл, второй появился – это нормально, не так позорно, как отношения полюбовников. Конечно, если Вам что-то не понравится, Вы сможете уйти. Но тогда забудьте об Алёне. Либо по-моему, либо никак. – Но чем я буду здесь заниматься? – продолжал недоумевать Иосиф. Он с трудом воспринимал происходящее. Какой муж? Ещё вчера у него не было ни жены, ни даже постоянной любовницы! Да его самые серьёзные отношения за всю жизнь уложились в три с половиной года! Как ему обращаться с Алёной, как ненароком её не обидеть? К тому же, у неё дочь… Это ведь нужно Лизе как-то объяснить! Боже милостивый! – Мужчина Вы крепкий. На Вас пахать можно, – ответил Оболенский, скользнув взглядом по мощной фигуре визитёра. – Вы чем-то похожи на моего покойного друга. Возможно, у нас получится найти общий язык. Если захотите, будете работать на территории имения. Если не захотите – бог с Вами, мне работников и так хватает. Вы здесь для Алёны, а не для меня. – Я не знаю, зачем Вам всё это надо, – отрезал Иосиф, в очередной раз подтвердив свою прямолинейность. У него всё было чётко, без оттенков, хотя жизнь не делилась на чёрное и белое, она была наполнена оттенками и полутонами. – Но не подумайте, что я иду на конфликт. Я спокойно принимаю капризы пожилых людей – никто не знает, каким я сам в старости буду. Но мужчина я крепкий, это Вы верно подметили, – на губах переговорщика появилась довольная улыбка. – Да ещё мастеровой. Со мной здесь быт будет в полном порядке: любую технику починю, любую мебель! – Вот и поглядим, – почесал бороду Константин Борисович. Иосиф пока не вызывал у него неприязни: по крайней мере, этот гость легко шёл на контакт, в отличие, например, от Сергея, который только на всех фыркал. – И да, – поняв, что беседа проходит очень даже неплохо, и что хозяин столичных хором им доволен, Иосиф решил достать из рукава последний козырь: – обычно я никому об этом не рассказываю, но с Вами поделюсь, уж больно Вы приятный человек! Мне не хочется, чтобы Вы обманывались, считая меня простолюдином. Во мне тоже есть дворянская кровь. – Серьёзно? – с плохо скрываемой насмешкой уточнил Константин. – Мой родной отец был чистокровным и очень знатным дворянином. Но я сам узнал об этом уже после двадцати лет. Мама рассказала по большому секрету. Нет, папа… ну, Архип, тоже всегда об этом знал. Не подумайте, моя мама не изменщица. Они с папой сошлись, когда она уже была беременна. Моего родного отца тогда убили; получается, я его никогда не видел и ничего о нём не знаю. Кроме имени и фамилии. Папа всегда воспитывал меня как своего родного сына, никак не выделял среди остальных детей. Но просто как факт – в моей родословной есть дворяне. Так что, мы с Вами похожи. Константин Борисович пока предпочёл не отвечать. Да уж, похожи. Как гусь со свиньёй! – Не верите? Можете спросить у мамы, она подтвердит; а может, даже покажет Вам могилу моего родного отца. Константин Борисович, моя мама – очень совестливая и честная женщина. Она уже немолода, ветра в голове у неё нет. Да и зачем ей врать о таком? – Успокойтесь, я не говорил, что не верю Вам. Такая ситуация вполне могла быть. Но я нахожу странным, что мать так поздно рассказала Вам правду. Вы имели право узнать обо всём гораздо раньше. Но что теперь об этом говорить? Идите к Алёне. – Константин Борисович… – Что ещё? – Я вчера в столовой видел корзину с зелёными яблоками. Можно мне взять одно? *** Влад сделал две последние затяжки и забросил окурок подальше – так, чтобы самому потом убирать не пришлось. Ноги понесли его вправо – к скамейке, на которой сидели смеющиеся, потягивающие дешёвое вино из мутных стаканов и щёлкающие семечки молодые люди. – Разойдитесь, пожалуйста, – потребовал Оболенский, придав своему голосу строгости. – Или хотя бы прекратите мусорить! Что за безобразие? Всё вокруг шелухой заплевали! – А ты кто такой, чтобы нам указывать? – отозвался самый высокий и крепкий парень из компании. – Давно по хребту не получал? – Ребята, давайте не будем ссориться, – Влад сменил тон на миролюбивый, но не потому, что испугался, а потому, что осознал, что не хотел скандала. Особенно сейчас, в конце рабочего дня, когда и так был донельзя вымотан. – Просто мне потом за вами убирать… – Ну и убирай. Большего ты не достоин. – По какому праву ты мне грубишь? Если поначалу Владу было до слёз обидно от подобных слов в свой адрес, то сейчас стало всё равно. Время затягивало все раны, нанесённые ему плевками вслед, оставляя лишь лёгкий шлейф обиды: неужели он вправду заслуживал такого отношения к себе? Неужели убирать улицы – позорнее, чем сидеть на шее у родителей или покровителей и, не принося никакой пользы обществу, обсуждать чужую работу? – А на это нужно право? Да я таких, как ты, за людей не считаю. В этот момент Оболенскому захотелось ударить наглеца по голове чем-нибудь тяжёлым и уйти, но он был слишком уставшим. Сердце у него сегодня болело меньше обычного, но зато голова раскалывалась и по шее от жара стекали струйки пота. Ничего. В глубине души парень не терял надежды, что однажды он окрепнет и станет свободным от болей, усталости и чужого презрения. – Немедленно извинись перед ним! Слетевшая с губ кого-то поблизости фраза – негромкая, но твёрдая, с нотками ярости, заставила Влада встрепенуться. Он оторвал взгляд от своих ботинок, гордо поднял голову и искривил губы в улыбке; кажется, получилось по-идиотски. А потом, словно вспомнив нечто значимое, демонстративно отвернулся и привычно зашаркал метлой. – На людей, которые за вами, идиотами, убирают, вы должны молиться, а не вести себя, как падаль, – тем временем отчеканил борец за справедливость. – Если я ещё раз что-то подобное увижу или услышу, мы будем разговаривать совершенно иначе. В следующий раз я не останусь таким спокойным. Всё понятно? Влад услышал болезненный стон, а когда обернулся, увидел, что его заступник сцепил пальцы на загривке дебошира. – Прости, – попросил тот, обращаясь уже персонально к нему, Владиславу. – Простите, – поправил мужчина, пока не ослабляя хватку. – Перестаньте, – шикнул Влад. – Простите, – сквозь зубы процедил наглец, пока его компаньоны глядели на него то ли с ехидством, то ли с брезгливостью. – Всё, идите отсюда, – отдал последний приказ поборник правды и нравственности. Воцарилась тишина, которую теперь нарушал разве что шелест сухой листвы, сравнимый с шелестом старинной бумаги. – Спасибо, Сергей, – где-то через пять минут разомкнул губы Оболенский. – Ты ещё сердишься на меня? Прости, Влад. Я не должен был… Я ведь знал, что ты не хотел принимать помощь от Константина Борисовича. Сергей занял освободившееся на скамейке место. Вид уставшего, болезненного и, главное, далеко не чужого ему человека вызывал в его душе целую бурю чувств: от банального желания позаботиться до задрожавшей на подкорке мозга злости: почему Влад себя не бережёт? Почему отказывается от любой помощи? Зачем всё усугубляет? Кому что пытается доказать? – Ты сегодня ужинал? – поинтересовался Измайлов, наблюдая за названным родственником, который продолжал сметать в кучу листья, морщась от болезненных ощущений в груди. – Я принёс тебе салат и котлеты. Влад не выдержал и отбросил метлу: – Сергей, дорогой мой человек, я Вас очень прошу, не таскайтесь, пожалуйста, ко мне с котлетами, не защищайте меня, как пятилетнего мальчика, и не заставляйте в подробностях рассказывать, что у меня болит и как болит! Может, моё нынешнее положение и незавидно, но от Вашей жалости мне становится только хуже. Я не убогий и сам в состоянии о себе позаботиться! И Калерии это передайте! Не понимаю, вам с ней нечем заняться? У вас трое детей, вот за ними и следите! – Никто не считает тебя убогим. Откуда у тебя подобные мысли? Это родственное и дружеское участие, в нём нет ничего уничижительного! Мы с Лерой тебя очень любим, вот и стараемся это показать. Почему ты такой ершистый? Сердце Сергея со стуком врезалось в рёбра, причинив такую ненужную боль. Какая-то его часть до сих пор отказывалась принимать тот факт, что в столь молодые годы человек мог быть настолько сломленным. Это дико, страшно, неправильно! Так не должно быть! – Неужели о тебе никто никогда не заботился? Ты ведь вырос в семье; причём, в нормальной, благополучной. Но все ласковые жесты воспринимаешь как-то чужеродное. – Какая же Вы заноза в заднице, Серёжа! – вдруг безо всякой злобы съязвил Оболенский, зная, что обиды со стороны собеседника всё равно не будет. – И мёртвого доведёте до белого каления! Давайте свои котлеты! Измайлов в ответ рассмеялся заливисто и звонко – точь-в-точь как в ранней молодости, после фразы Дмитрия Сергеевича «у руководителя рожа такая, что в церковь заходить нельзя: прихожане подумают, поп голым задом пятится». У него отлегло от души: Влад его простил. – Как Даша? Не болеет? – Нет, слава богу. Совершенно здоровая, бойкая, замечательная девочка. Папа был бы от неё в восторге. Серьёзно, Вы даже не представляете, какое она солнышко! По утрам мне и халат подаёт, и чай делает – я не прошу об этом, она сама так хочет. А вот я в свои пять лет о папе так не заботился. Может, поэтому он меня потом оставил. А Ваши детки как? В порядке? – Дима опять заболел, а вместе с ним и Калерия. Сергей ненавидел детские болезни и ещё не научился воспринимать их как нечто обыденное. Его за последние годы столько раз обблевали, обмочили, заразили всем, чем возможно и невозможно… До рождения детей он даже не подозревал, что на свете существует столько вирусов! Если они всей семьёй шли на день рождения к сыну своих знакомых, то после всей семьёй болели. Несколько часов в компании других детей – несколько дней лечения дома. И детишки далеко не всегда понимали, что родителям с температурой под тридцать девять плохо, им же самим плохо, а значит, мам, пап, вставайте, пожалейте, приготовьте что-нибудь, накормите, напоите… И если Сергей мог более-менее быстро прийти в себя, то бедная Лера иногда на протяжении целого месяца оставалась развинченной. – Передайте, что я желаю им скорейшего выздоровления, – улыбнулся Влад. – Кстати, я недавно разбирал вещи в том шкафу, что в дальней комнате. Нашёл два пиджака – светло-коричневый и серый. Они явно не принадлежали ни моему дедушке, ни отцу – у их вещей совсем другой размер. Скорее всего, муж Изабеллы оставил. Если хотите, зайдите как-нибудь, посмотрите. Может, себе заберёте, как память. Измайлов вынырнул из своих мыслей и так быстро закивал головой, что Владик испугался – уж не оторвётся ли она? – Да-да, конечно! С удовольствием! И Влад, если ты заговорил о вещах, скажи, у тебя никогда не возникало желания забрать у прадедушки свою одежду? Только, пожалуйста, не уходи в отрицание, как ты это любишь. Хорошо подумай. Тебе не нужно будет ничего принимать, ни о чём просить. Ты просто заберёшь своё. На месте Константина Борисовича Сергей бы давным-давно отправил правнуку его вещи. Они ведь в столичной усадьбе всё равно только на вешалках пылились. Но что ожидать от человека, который в глаза ему, Сергею, выговаривал: «Калерия у меня третий год свои полотенца и сорочки забрать не может. Модест говорил, что она про них спрашивала, хотел отвезти, но я запретил. Вот из принципа! Не на её деньги куплено!» Но к Владу Константин всегда относился лояльнее. Может, хоть ему пойдёт навстречу? – Я думал об этом, – признался парень. – Их можно было бы продать или продолжить носить: чай, не очень моль изъела. Но мне неудобно, право слово! Я не хочу показаться мелочным, привязанным к материальному… – Влад, о чём ты говоришь! Твои родственники ведут себя как… – Сергей с трудом подбирал нейтральные слова. Хоть бы лишнего не ляпнуть! – Они не принимают никакого участия в твоей жизни, не оказывают тебе никакой помощи и не боятся показаться бездушными чудовищами! А ты не хочешь забирать свою же одежду, лишь бы о тебе не подумали дурно! Да какая разница, что о тебе подумают в том сумасшедшем доме? Зато у тебя будут хорошие, дорогие вещи. Сможешь снова их носить или выручить за них много денег. Измайлов не всегда понимал Влада. Но всегда пытался понять. У юноши были способы значительно облегчить, а то и совсем по-другому устроить свою жизнь, но он их упорно игнорировал. Словно подсознательно хотел страдать или наказывал себя за что-то. – Но там же, наверное, новый мамин… мужик. Мне не хочется с ним сталкиваться. – Тебе что же, детей с ним крестить? Поздороваешься, представишься, да и всё. Около пяти минут Влад молчал, обдумывая принятие окончательного решения и смотря, как в небе разрывалась облачная пелена и собиралась гроза. А потом вдруг предложил: – Может, поедете со мной? В компании не так неловко. – Нет, голубчик, прости. У меня сын с женой болеют. Куда я поеду, как их оставлю? Да ты сам управишься так быстро, что моргнуть не успеешь! – Ох, Сергей, это очередная авантюра! Но в душе Влад хотел посетить Петербург. И дело было не только в вещах. Он соскучился по Лизе, маме и даже по прадедушке. И ему было бы интересно хоть одним глазком взглянуть на нового маминого мужчину: на того, кто заменил ей некогда обожаемого супруга. Да, решено! Он навестит родственников. И заодно проверит, как те его встретят. Конечно, вряд ли обрадуются… Но где-то на подкорке мозга затеплилась надежда: а вдруг? Хотя бы Лиза? Ведь он с ней не ссорился. Может, ещё не всё потеряно, и получится что-нибудь починить? *** В роскошной столовой хрипел и пускал в потолок белый пар начищенный до блеска самовар, по краям длинного, как полярная ночь, стола красовались вазы с цветами, которых больше не было ни у кого и нигде: нежные и изящные, яркие и броские… И как они все благоухали! Девки суетились и гремели посудой, а Константин Борисович, Иосиф, Алёна и Лиза пили кофе со сливками. Все четверо выглядели ухоженными, здоровыми, бодрыми и весёлыми. Алёна так вообще улыбалась ярче всех лам и свечей в столовой, а в её голубых глазах, наверное, впервые за последние десять лет блестели искорки, как у людей, любящих жизнь. – Ёся, а расскажи о том случае, когда ты видел медведя, – попросила женщина, подвинувшись ещё ближе к своему возлюбленному; хотя они и так сидели плечом к плечу, как попугаи-неразлучники. – Я ведь уже рассказывал, – удивился Иосиф. Он с неподдельной нежностью смотрел то на открытые белые плечи, то на средостение острых ключиц Алёнушки. Какая же она миловидная и ладная! И как трудно поверить в то, что она была рождена крестьянкой! – Ну и что? А мы ещё раз хотим послушать! Правда, Константин Борисович? Правда, Лиза? – Я не против, – кивнул хозяин имения. Константину нравилось слушать Иосифа. Разговоры с оным всегда лились, словно сентябрьский дождик, спокойно, непринуждённо, переходя с темы на тему; безо всякого злоехидства и пустопорожения. – Мне тоже интересно, – присоединилась к прадедушке Лиза, попутно отправив в рот кусочек воздушного пирожного. – Ну слушайте, – Иосиф поудобнее устроился на стуле и беззастенчиво обнял свою избранницу за талию. – Вы знаете, что я вырос в домике в лесу. В какую сторону ни посмотри – везде деревья, кустарники, чаща. Отец всегда брал меня с собой на охоту и рыбалку…. Когда на пороге столовой появился развинченный, уставший и какой-то нескладный, точно поломанный зонт, юноша, все вздрогнули и поражённо переглянулись. У Константина Борисовича вовсе чуть пар из ушей не  повалил – как кто-то вошёл в усадьбу без его дозволения?! Значит, этот «кто-то» – явно знакомый, близкий, не сомневающийся в своих правах на визит. Вот дела! Да у него из присных-то, считай, никого не осталось! Когда-то были и сын, и невестка, и внук-бездельник… Был бриллиант его души Кирюша Никольский. Господи, сколько воды с тех пор утекло! А сейчас с ним общались только Алёна, Лиза и новый член семьи Иосиф. Так все они сидели рядом! Незваный гость тем временем снял худое пальтишко и широкополую шляпу, что почти полностью скрывала его лицо, и промолвил низким, сухим голосом: – Здравствуйте, дорогие. – Мамочки! – охнула Алёна, сложив ладони у рта; хотя обычно она не любила это восклицание и предпочитала заменять его на «боже!» или «господи!» Свою мамочку она-то уже не помнила лет тридцать. – Это же Влад! Лицо Константина вмиг приняло такое озадаченное, нелепейшее выражение, что его можно было бы поместить в медицинский справочник с припиской «слабоумие на последней стадии». Он приподнялся на стуле и подался вперёд, чтобы получше разглядеть человека, что по документам всё ещё значился его правнуком. Влад показался ему совсем незнакомым. В этом тщедушном, напуганном и очень вялом парне с впалыми щеками, длинными худыми пальцами и горящими нездоровым блеском глазами не было ничего от того холёного, с ног до головы увешанного разными побрякушками, разбитного и смешливого баловника судьбы, что когда-то крутился рядом с Модестом и выпрашивал у того деньги на новые брошки. – Владик, это в самом деле ты? – прошептал старший Оболенский. – Я, – подтвердил визитёр. – А что? Не узнали? Да, вот так меня жизнь угробила. Влад ожидал, что его встретят именно так: с удивлением и неласковостью, без целований и распростёртых объятий. Его отношения со столичными родственниками даже нельзя было назвать плохими или натянутыми. Они просто были… никакими. Парень знал, что ни мама, ни сестра, ни прадедушка не испытывают к нему злости или презрения, не говорят о нём плохо, а в случае чего всегда дадут ему в усадьбе приют или даже насовсем примут обратно; но так же знал, что никогда не станет для них по-настоящему своим. Слишком странный, слишком трудный, слишком привязанный к отцу… Инородное тело, мешающее, нежелательное. – Ты, наверное, устал с дороги, – так же растерянно промолвил глава династии Оболенских; он, очевидно, не хотел верить, что правнука настолько сильно истрепало, и искал другие, несерьёзные объяснения его нездоровому внешнему виду. Вдруг Влад очень утомился? Вот сейчас умоется, переоденется, выпьет чего-нибудь горячего, и сразу посветлеет лицом. Ну может же такое быть? Ведь может? Влад это понял и тихо засмеялся: – Дедуль, я – не цветок, который на рассвете раскрывает свои лепестки и преображается. То, что Вы видите сейчас, Вы увидите и через несколько минут, и через несколько часов. Константин был довольно вынослив, когда дело касалось проказ и ехидств внука, но на правнука это не распространялось, поэтому он, поджав губы, выдал: – Да, неприветлив ты! Только приехал, а уже меня расстроил. Точь-в-точь мой покойный сын! Ладно, что об этом говорить. Садись, будешь с нами кофе пить. Влад в состоянии странного оцепенения прошёл дальше и сел на свободный стул. Сестра и мама смотрели на него с жалостью, которой он и так был сыт по горло; оно и понятно, приехал какой-то убогий, которого бы согреть, приободрить, намазать йодом царапину около брови, забинтовать лопнувший палец, может, дать каких-то копеек… А вот в глазах у высокого темноволосого мужчины, что по-хозяйски обнимал маму за талию, плавало нечто похожее на злость. Иосиф с большим почтением относился к своим родителям и ко всем старшим родственникам. Бывало, ехал домой и шептал: «спасибо, боже, что есть, к кому возвращаться! Что все живы!» А тут правнук к прадеду приехал и с первой же минуты начал огрызаться! Что нынче делалось! – Иосиф, познакомься, это Владислав, мой сын, – заговорила Алёна. – Влад, это Иосиф, мой др… Мой любимый мужчина. Владику захотелось поправить маму, сказав, что Иосиф – всего лишь её любовник и останется таковым до её развода с мужем, и что на четвёртом десятке можно было бы научиться называть вещи своими именами, но он промолчал. – Какой интересный юноша, – скривил душой Иосиф. – Очень рад знакомству. – Сынок, что же ты ничего не ешь? – начала старую песню о главном Алёна. – У нас тут разные пирожные, печенья… Вот творожный пирог, совсем недавно из печи. Бери, угощайся. Но Влад не хотел есть. Он, преисполненный грусти, смотрел на сестру, а та его не замечала. Конечно, она ведь такая интеллигентная, манерная, холёная. Любимая со всех сторон; раньше у мамы и прадедушки были ещё муж и сын, внук и правнук, а теперь можно было всю нежность дарить одной Лизе. Зачем ей разговаривать с братом-оборванцем? – Сестрёнка, как ты поживаешь? – улыбнулся парень. – Красивая ты какая… На папу похожа. Услышав последнюю фразу, Елизавета посмотрела на брата так, словно тот нанёс ей страшное оскорбление, и заметила: – Все говорят, что я похожа на маму. – На маму? Да… Да, наверное. – А живу я неплохо, спасибо. Танцами занимаюсь, иностранные языки учу. – Я рад. Мне учиться не довелось, может, хоть ты… – Тебе не довелось учиться, потому что ты всегда был бездарем, – вдруг вмешался Константин Борисович, и всем присутствующим сделалось не по себе от его тона . – Ну повздыхай ещё! – добавил он, увидев, что правнук судорожно зачерпнул губами немного воздуха. – Я на тебя и твоего отца полжизни потратил, а из вас ничего путного не вышло! – Так не тратили бы, – отозвался гость. – И сейчас ссориться бы не пришлось. Да и мы с папой от чувства вины бы не мучились. – У меня тоже жизнь могла бы по-другому сложиться. Я бы мог заниматься своими делами, но выбрал вас, неблагодарных, – продолжил Константин. Влад понял, что прадедушка нуждался не в собеседнике, а в слушателе: ему просто хотелось высказаться. – Всегда заботился, чтобы вам было хорошо, сытно и уютно, без нужды и холода… А вы только фыркали! – Дедуль, зачем Вы на меня кричите? Я ведь не сделал ничего дурного. Приехал, поздоровался, сижу, никого не трогаю, собираюсь кофе пить. – А что мне тебя, по головке гладить? Ну говори, зачем ты приехал? Неужели просто так? В кои-то веки вспомнил о прадедушке? Или снова что-то нужно от меня? – Ох, я совсем забыл. Я ведь не с пустыми руками прибыл, – неожиданно приободрился Влад и выкрикнул в коридор: – Кто-нибудь, пожалуйста, занесите мои гостинцы! Не прошло и полминуты, как в столовой появились две доверху наполненные сумки. Все завсегдатаи столичного имения замерли в ожидании, а гость стал неспешно доставать свои нехитрые подарки: – Здесь всё, что вы любите… Мам, даже твои любимые леденцы. Их в Москве было не так-то просто найти, но мне удалось. – Влад, зачем? – в удивлении приподняла брови Алёна. – Ещё искал, тратился. Мы сами всё можем купить. А это что? Варенье? И не лень тебе было его везти? Дурость какая-то. Да я сама этого варенья каждую осень по десять банок заготавливаю! А это… Сушёная рыба? А я-то думаю, что так дурно пахнет! Нет, сынок, забери всё это обратно, в дороге съешь. Мы живём хорошо, ни в чём не нуждаемся. – Может, хотя бы печенье возьмёте? Оно вкусное, песочное. Лиза, ты не хочешь? – Нет, спасибо. Я теперь сладкое почти не ем, – отказалась Елизавета, хотя ещё пять минут назад за обе щеки уплетала пирожные. – Мне за фигурой нужно следить, я ведь танцовщица. – Зачем вы так? – не смог остаться в стороне Иосиф. Поначалу он сочувствовал Константину Борисовичу, но в этот миг ему стало искренне жаль Влада. Если бедному юноше здесь всегда устраивали столь «тёплые» приёмы, неудивительно, что тот на всех фыркал. Иосиф сам бы, мягко говоря, оскорбился, если бы родители или братья-сёстры так отнеслись к его гостинцам. – Сейчас не хотите – потом съедите. Не обратно же парню всё это везти! – Нужно думать, что и кому покупаешь, – проворчал Константин, подлив в свою кружку крутой кипяток из самовара. – Модест, помню, тоже дарил мне всякую чепуху, чтобы задобрить. И ещё обижался, если я его за это не благодарил! Влад, скажешь ли ты наконец, зачем сюда пожаловал? Мне невелика охота быть в неведении! – Хватит вам, – попросила Алёна, обращаясь сразу к обоим родственникам. – Только свиделись, а уже спорите! Давайте спокойно побеседуем. Влад расскажет нам про Москву, а мы ему – про своё столичное житьё-бытьё. Влад пожалел, что не взял с собой капли от болей в сердце. Сейчас они бы ему очень помогли, ибо под рёбрами снова нестерпимо заныло. Почему мама и прадедушка так враждебно держались? Почему даже Лизу настропалили против него и папы? Модест Оболенский всегда был далёк от образа идеального родителя и мужа, но это не значило, что отныне нужно вести себя так, словно его никогда не было! Влад помнил, как мама и папа жили раньше: как принимали гостей, читали вместе книги, готовили ужины, гуляли в саду. Как радовались рождению Лизы, подтрунивали над прадедушкой, ездили в Москву… Они выглядели очень счастливыми. И сам Влад, и остальные жители усадьбы верили в их любовь. А теперь всё это забыто, заброшено, выкинуто на свалку истории? – Мам, а я недавно к папе ездил, – поведал парень, протолкнув ком в горле. – Понятно, – кивнула Алёна и потянулась к салфеткам, дабы хоть чем-то занять руки. – Ты кофе-то будешь пить? Остывает всё! – Неужели тебе совершенно неинтересно послушать, как живёт твой муж и отец твоих детей? – Влад понимал, что шёл на конфликт, но подобный приём всё равно не сулил ничего хорошего, и терять ему было нечего. – Иосиф, Вы, кстати, пьёте кофе из его любимой кружки. Чёрт знает, сколько в усадьбе кружек, но Вы выбрали именно эту! Насмешка какая-то! Иосиф без лишних слов отодвинул от себя злосчастную посудину. Ему не хотелось дерзить гостю – слишком уж несчастным тот выглядел. Иосиф сам бесконечно любил и уважал своего отца, и не пожелал бы никому оказаться на месте Влада. – Я не понимаю твою позицию, – продолжил наседать на Алёну сын. – Ты полюбила нового мужчину – хорошо, я рад за тебя. Но что же, из-за этого нужно делать вид, что папы никогда не существовало? Не говорить о нём, не вспоминать? Вы ведь бок о бок, считай, всю жизнь прожили! – А чего о нём говорить? Он нас бросил, ушёл. Столько лет семейными узами тяготился и вот, добился своего, стал свободным. Слава богу, я сейчас живу с заботливым, спокойным и надёжным человеком! Никаких скандалов, пьянок, измен – как бальзам на душу. Так что, не напоминай мне о своём отце, не порти расположение духа. – Дедуль, а Вы что скажете? – обратился Влад к прадедушке. – Мы очень долго терпели выходки Модеста, – ответил Константин. – Но в какой-то момент нашему терпению пришёл конец. Он сам в этом виноват; за что боролся, на то и напоролся. У меня после его отъезда даже здоровье улучшилось! Я кашлять перестал! Воздух-то в доме стал чистым, не задымлённым. А то этот обормот постоянно курил, рот не закрывался! Оставь ты меня, бога ради! Надо же, какой скверный разговор начал! Ты за этим прикатил? – Да Вы сами постоянно курили в доме! Неужто только папа… – Нет-нет, я не желаю продолжать эту беседу! Что за охота тебе припала, старое разворошить? Влад слушал родственников и с горечью понимал, что они по-своему правы. Только он чувствовал себя героем чужой трагикомедии, любил не за что-то, а вопреки всему, и очень хотел быть рядом со своими трудным счастьем, хотя и не очень понимал, зачем ему это нужно. Молодой дворянин планировал ещё что-то объяснить, но у него перехватило горло. Раскачиваясь на стуле, он посматривал на собравшихся с таким видом, словно ему стоило больших усилий ни разрыдаться прямо здесь и сейчас. – Что ты на нас волком глядишь? – снова закипел Константин Борисович. – Обидели мы тебя чем? Уж прости, но ты сам не с того начал. И хотелось бы тебя обнять, поговорить по душам, посмеяться, но тебе это ни к чему. Ты на ссору лезешь. В этом мы тебе потакать не станем. Все смолкли, застыли истуканами. Лиза почувствовала огромнейшее желание броситься из столовой наутёк, но решила не оставлять маму. Константин откинулся на спинку стула и стал ждать ответа правнука. Но Владу было сложно составлять внятные фразы из-за застоя слёз в глазах и саднящей боли в груди, поэтому он, собрав последние силы в кулак, наконец-то решился озвучить цель своего визита. Вот сейчас заберёт свои вещи и уедет из этого тихого омута… – Дедуль, можете вернуть мне мою одежду? Рубашки, смокинги, то чёрное пальто. Я ведь так спешно уехал из Петербурга, что взял с собой лишь самое необходимое. А теперь мне, можно сказать, нечего носить. – Что у тебя на уме, Владик! Столько лет не вспоминал о своей одёжке, а тут вдруг очнулся… – Давайте по делу. Отдадите или нет? – Отдам, чего там. Но только то, что ещё не успел на тряпки пустить и на своих приближённых перешить. И чтобы впредь не упрекал меня в том, что я плохой родственник! Ты меня обидел, незаслуженно нагрубил, а я всё равно пошёл тебе навстречу, не отказал в просьбе… Дальнейшие слова прадедушки Влад не расслышал, так как разразился истерическими рыданиями. *** «Тебе не довелось учиться, потому что ты всегда был бездарем», «ну повздыхай ещё!», «я потратил на тебя и твоего отца полжизни, а из вас ничего путного не вышло!», «да, сынок, ты всю свою жизнь тратил на меня, но этого не нужно было делать! Я в этом не нуждался», «ты своей заботой меня замучил», «вот и убирайся, большего ты не достоин», «да я таких, как ты, за людей не считаю», «отброс общества». Стоя в ванной, склонившись над тазом с прохладной водой, Влад ощущал что-то вроде предсмертной тоски. Звуки, свет, воспоминания, лица родственников – всё мелькало, пульсировало, лезло в уши, отдавалось болью в висках. Влад потёр пылающие щёки ладонями и поднял голову, встретившись со своим отражением в зеркале. Под красными заплаканными глазами пролегли мешки, дрожащие от недавней истерики губы казались неестественно бледными. – Господи… Кошмар… Дожился… Влад ещё немного постоял, оттянув нижние веки и разглядывая мелкие сетки вен, покрывающих белки, а потом не сдержался и плюнул прямо в ранимого неудачника. В дверь постучали. – Надоели… Как все надоели! Пропадите вы все пропадом! Ни с кем не буду разговаривать… Не прекращая бормотать себе под нос ругательства, парень вышел из ванной комнаты и сразу столкнулся с одним из здешних работников. – Владислав Альбертович, – улыбнулся молодой мужчина в стареньком, но аккуратном и чистом кафтане. – Как Вы себя чувствуете? В усадьбе поговаривают, что Константин Борисович не очень ласково Вас встретил. – Замечательно он меня встретил. Я сам себе завидую! – Слушайте, а может, выпьем? – Прости, а ты кто? Как тебя зовут? И почему ты решил со мной заговорить? – Я Михаил, садовник. А обратился к Вам, потому что заметил, что Вам так же плохо, как и мне. Вам – от равнодушия прадедушки, мне – от равнодушия Алёны Игоревны. Уж сколько я на неё заглядывался, но так и не осмелился заговорить, подружиться… Балбес! А теперь всё потеряно, она нашла мужчину. – Я тебе, конечно, сочувствую, – искренне заметил Оболенский. Он на своём собственном примере знал, что такое безответная любовь. – Но пить с тобой не буду. – А если я очень попрошу? Или Вам компания простого человека противна? – А я кто, по-твоему? Не простой человек? Метлой себе на жизнь зарабатываю. – Тогда мы, наипаче, друг друга поймём. Ну, пойдёмте! Я умоляю! Выкажите мне уважение! А я Вам этого вовек не забуду. Влад замешкался. Ему часто предлагали выпить – и на стройке, когда рабочий день подходил к концу, и на праздниках, но особенно – в компаниях, подобной папиной. Когда они с отцом были в деревне, юноше почти каждодневно приходилось отталкивать от себя чужие руки со стаканами. Он боялся, что если соблазнится, то уже не остановится. Наследственность, знаете ли. Дурная наследственность. Её зачастую даже воспитанием не исправишь. – Нет, мне страшно, – заметался парень. В потёмках коридора Михаил привиделся ему самим Сатаной, что толкал его на страшный грех. – У меня предрасположенность… Вдруг начну хлестать, как папа? Да и дедушка мой от этого на тот свет отправился. – Какая такая предрасположенность? – садовник едва выговорил это длинное, красивое слово. – Сказки всё это! Что Вам станется от пары бокалов? Если на то пошло, в аристократических домах принято изредка пить хороший алкоголь. Неужели Вы об этом не слышали? – Да какая мне разница, что и где принято? Я просто… – Вот Вы не от мира сего! Неудивительно, что не вписываетесь в семью! Оболенский догадывался, что Михаил пытался его задеть, дабы отыграться на нём за обиду на его маму; на Алёну Игоревну, как оную здесь называли. Но злости Влад не испытывал. В конце концов, Михаил был прав, он сюда не вписывался. Есть такие люди, которые никуда никогда не вписывались. Вот Иосиф только появился в усадьбе, а уже всем пришёлся по сердцу. А он, олух царя небесного, даже собственному прадедушке умудрился опротиветь. – Я вижу, что у Вас на душе тяжело, – продолжал заискивать садовник. – Выпьете, и сразу легче станет! Уснёте без мысли, без памяти. – Хороший алкоголь, говоришь? – почесал в затылке Оболенский. – А где ты его взял? – Купил на свои сбережения. – Ну пойдём, уговорил. А закусывать чем будем? Влад сдался; а точнее, позорно капитулировал. Из всего сказанного Михаилом важной была лишь последняя фраза: «уснёте без мысли, без памяти». Именно это было ему необходимо. – Яблоками. Пойдёмте быстрее, пока столовая свободна. Вы когда уезжаете? – Завтра, в двенадцать дня. – О, хорошо. Утром ещё опохмелиться успеем. *** Проснулся Влад на рассвете от того, что его неустанно похлопывали то по плечам, то по щекам. Застонал, заворочался, в замешательстве осмотрелся вокруг. Он находился в знакомой столовой. Его голова покоилась на столе, рядом стояла пустая бутылка вина и валялись огрызки яблок. – Владик, просыпайся. Ты что натворил-то? Зачем так напился? Перед ним стояла мама – напуганная, если не сказать ошалевшая, немного растрёпанная со сна, в ночной рубашке и накинутом поверх халате. – Мам, доброе утро, – пробормотал парень. – Кому оно доброе, сынок? Ты давно пить начал? – Я… Я не пью. Влад ещё не мог отлепить голову от стола. Память возвращалась к нему в виде маленьких кусочков большой головоломки. – А кто бутылку опустошил? Пушкин Александр Сергеевич? Боже милостивый, перегаром на всю столовую разит! Будто тут свадьбу справляли, не меньше! – Алёна взяла первую попавшуюся на глаза тряпку и принялась протирать стол. – Я так и знала! Я чувствовала! Это Константин Борисович во всём виноват! Не нужно было ему отпускать тебя в свободное плавание! – Мама, ты всё неправильно поняла! – попробовал оправдаться Влад, хотя уже начинал осознавать, что в его ситуации трудно себя обелить. Его нашли спящим за столом в компании пустой бутылки, шутка ли! – Это всё ваш садовник! Он меня подговорил! Я выпил всего пару бокалов! Я просто был уставшим, ничего не ел, вот меня так быстро и сморило. – Какой ещё садовник, Владик? И что значит «подговорил»? У тебя своей головы на плечах нет, не можешь отличить хорошее от плохого? Вставай быстрее! Не дай бог Константин Борисович увидит это безобразие! Оболенский кое-как придал своему телу вертикальное положение. Со стороны всё это выглядело отвратительно, но он знал, что правда была на его стороне. Он выпил очень мало, зато Михаил хлестал как не в себя. – Знаешь, сынок, я многое могу понять, – перевела дух Алёна. – Жизнь у тебя нелёгкая. И врагу такого предательства со стороны отца не пожелаешь. Неизвестно, как другие бы поступили на твоём месте, в чём бы нашли утешение. Но впервые за долгое время приехать в гости к прадедушке и в его доме позволить себе такую пошлость… – Мама, ты нарочно ничего слышать не хочешь? Я до вчерашнего вечера совсем не пил! Даже по праздникам от вина отказывался! – А что же тебя вчера на вино растащило? – Я не знаю… Мне было очень плохо. Всё навалилось, прадедушка на меня набросился… А тут садовник на уши присел со своим «умоляю, давайте вместе выпьем, выкажите мне уважение…» Я побоялся его обидеть, понадеялся, что после мне станет легче… Влад казался себе очень глупым, бесполезным, обречённым. Он бы почувствовал себя лучше, если бы мама его обняла, погладила по голове, сказала что-нибудь ласковое, но та по-прежнему протирала и без того чистый стол и даже не смотрела в сторону своего опального сына. – Твой отец тоже с этого начинал. Всё ему было плохо, всё душевные раны залечивал… Хочешь его судьбу повторить? – Мама, ты так относишься ко мне, потому что я тебе неродной? – со всей откровенностью задал вопрос Влад. – Неужели это настолько важно? – Ты пошлости начинаешь говорить, – Алёна вздрогнула, но тона голоса не изменила. – Я растила тебя как своего кровного ребёнка. Я всегда готова оказать тебе помощь и поддержку. Но если ты приехал сюда пакостничать и устраивать пьянки-гулянки, знай, что этому я потакать не буду. Во сколько ты уезжаешь? Я приготовлю тебе перекус в дорогу. – Спасибо, не нужно. Я скоро уеду, правда. – И то правильно. Лучше мы с Лизой попозже сами тебя навестим. Ты видишь, в каком расположении духа Константин Борисович, знаешь его характер. Такой твой приезд не сулит ничего хорошего, а нам невелика охота из-за тебя его брань принимать. – Мам… Ну расскажи, как ты живёшь, всё ли у тебя в порядке? Что у тебя нового, какие планы? Алёна поморщилась, словно перед ней поставили сложную задачу. Влад заглянул в чистые глаза мамы и понял – она не со зла. Она, может, и хотела бы с ним поговорить, но боялась навлечь на себя негодование прадедушки. Она никогда не была коварной, но всегда была слабой и ведомой. Сейчас ей хотелось жить спокойной жизнью рядом с любимым мужчиной, а некстати приехавший сын взбаламутил её уютное болото постоянства. – Да, у меня всё нормально. Никто не обижает, не притесняет. А больше мне ничего и не нужно. – А я болею. – Надеюсь, ничего серьёзного? Болеешь, а вино хлещешь! Говорю же, весь в отца! Не желая дослушивать поток пустых обвинений, Влад кротко улыбнулся и поплёлся вон из столовой. Ему нужно было покурить. На террасе, как только он достал зажигалку и папиросы, к нему снова подошёл Михаил – довольный, улыбающийся, хоть и слёгка чумазый, в непомерно большой куртке. – Как себя чувствуете? – полюбопытствовал садовник и обтёр губы рукавом. – Не желаете подлечиться? – Иди ты, пьянь! – замахал папиросой Оболенский. – Ушёл, оставил рядом со мной пустую бутылку… Меня мама сейчас отчитывала, как десятилетнего мальчишку! – Простите, оплошал. Так что, опохмелимся, пока никто не видит? – Ты издеваешься? Я не могу, мне скоро домой ехать. –  Ой, пока доедете, успеете сто раз протрезветь. – Нет-нет, я до отъезда ещё планировал с Лизой пообщаться. Не буду же я на ребёнка всякой дрянью дышать! – Елизавета Альбертовна раньше десяти утра вряд ли проснётся. У Вас к тому времени перегар выветрится. А возможно, она и не захочет с Вами разговаривать. – Но я её брат! – заявил Влад громче, чем следовало бы. Смешно, наверное. Будто это делало его особенным. Родственникам нужны были беседы не с ним, а с кем-то другим. Тепло не от него, а от кого-то другого. И Владу было очень досадно от того, что он – это он. – Что Вы такой щепетильный? – продолжал увещать Михаил. – Чуть-чуть подлечитесь и будете как огурчик! Я же вижу, Вам плохо, виски сдавливаете. А каждый глоток вина снимает боль с определённого участка головы. А после третьего бокала и руки дрожать перестают… Оболенский плохо понимал, что с ним происходило. После вышеописанных бесед с мамой и прадедушкой у него в сознании, как ангина в глотке, поселилась идея о саморазрушении. А может, она сидела там давно, но таилась, дремала, будто ящерка за камнем, и оказалось достаточно одного толчка, чтобы её разбудить. А идея о саморазрушении – как идея о смерти; неудивительно, что это звенья одной цепи. Если она однажды приходила на ум, то избавиться от неё становилось не так-то просто; она делалась преследующей, докучной, липкой. – Вот чертяка, откуда ты взялся на мою голову! Пойдём. *** Первый день на стройке после приезда в Москву ознаменовался для Влада крайне паршивым самочувствием. У него никогда прежде не было столь продолжительного и изматывающего похмелья. Даже обычно равнодушные напарники заметили, что его дела плохи. К тому, что Влад часто присаживался отдохнуть и хватался за левую грудь, они привыкли, но к тому, что он весь дрожал, массировал виски одеревеневшими пальцами и цедил воду из кувшина маленькими глоточками – нет. – А, всё-таки научили тебя в столице плохим вещам, – засмеялся один из работяг, когда узнал, почему Влад так себя ведёт. – Но похмелье на протяжении нескольких дней – это, конечно, сильно. Особенно после пары бокалов. – Ну, может и не пары, – пожал плечами Оболенский. – Но всё равно странно. Мне, наверное, нужно к доктору. Может, мне с таким больным сердцем пить нельзя? – Хрень, – махнул рукой собеседник. – К какому ещё доктору? Шарлатаны они все! Они же не просто лекарства выписывают, а какие-то конкретные; вот им процент с продаж в карман и идёт! Лучше я сейчас за бутылкой сбегаю. Как говорится, клин клином вышибают. – Игорь, да не могу я! Меня дома сестра ждёт! Ну что я, на карачках к ней приползу?! Сначала Михаил спаивал, теперь ты! Черти окаянные! – А мне позавчера тридцать два года исполнилось. Даже в честь этого не выпьешь? Уже все наши выпили, поздравили. Один ты в стороне остался. Ты меня не уважаешь? – Хорошо. Давай выпьем по пятьдесят грамм. Не больше! Когда Игорь ушёл, Влад забился в угол и едва не расплакался, как человек, у которого не осталось сил бороться со своей судьбой-злодейкой. Алкоголь действовал на него странно: у него не возникало желания веселиться, пошло шутить и танцевать в полуголом виде; ничего из того, чем когда-то занимался его отец. Он, напротив, становился очень тихим, задумчивым, медлительным; ещё сильнее закрывался в себе, ещё больше не хотел никого видеть и слышать. И самым страшным было то, что самому Владу это нравилось. Была бы его воля, он бы всю оставшуюся жизнь просидел в одиночестве за столом, что-то бормоча, клюя носом и посматривая затуманенным взором на портрет отца на стене – так хотя бы всё просто и понятно; никаких проблем, чувств, боли. Игорь вернулся через десять минут. А ещё через полчаса Влад уже ходил, сильно пошатываясь. Парень сам удивлялся своей малосильности. Отец и после двух бутылок был как огурчик, а его от двух глотков вело. – При нашей работе без выпивки никак, – философствовал Игорь, подливая в бокал Влада настойку на рябине. – На трезвую голову попробуй со всем этим справиться – взвоешь! – Я ведь несколько лет до этого справлялся, – тяжело ворочал языком молодой дворянин. – Да, справлялся. Вот только сердце угробил! Да и сам постоянно хмурый ходил, туча тучей! Потому что не отдыхал, не расслаблялся.  Я завтра на опохмелку собирать буду. В долю войдёшь, мелочь дашь? – Нет, я завтра точно пить не буду. И тебе не советую. А то ещё работы лишимся. Как потом жить-то? На что? – Этой лишимся – другую найдём. – Ты, может, и найдешь. А меня с моим здоровьем хрен куда ещё возьмут! И выполнил бы Оболенский данное себе обещание и не притронулся бы впредь к бутылке, если бы не происшествие в конце рабочего дня. Влад уже собирался домой, чтобы перекусить, подремать, а потом идти убирать мостовую, как к нему подошёл незнакомый мужчина – приятной наружности, с тёмно-карими глазами и каштановыми волосами. Он был похож на Иосифа и на покойного Кирилла Никольского, но мог бы дать им фору в атлетическом телосложении: даже под его одеждой были заметны мышцы, расходящиеся упругими жгутами к плечам и лопаткам. Одет он был явно не погоде и его полосатый жилет, накинутый поверх рубашки, предназначался больше для вида, нежели для тепла. Влад в присутствии незнакомца почувствовал себя неуютно и понадеялся, что тот его с кем-то перепутал и сейчас уйдёт. Но мужчина встал напротив него и, окинув взглядом сверху вниз, заговорил: – Здравствуй, юноша. Тебя, кажется, Владиславом зовут? Влад кивнул. Общаться с кем-либо сейчас ему было трудновато. В его голове стоял густой туман, а в горле – тошнота. – Будем знакомы, я Евгений. Скажи, здесь поблизости есть место, где мы могли бы поговорить с глазу на глаз? – О чём? У Вас… У тебя ко мне что-то важное? – О, ты не представляешь, насколько! – Пойдём в каморку, где мы с напарниками обедаем. Оставаться наедине с новым знакомым Владу хотелось ещё меньше, чем просто общаться. Но его подкупило обещание чего-то «очень важного». Может, Евгений – ещё один знакомый его отца? – Буду откровенен, – начал мужчина, едва они оказались в тесной каморке. Евгений здесь не смотрелся. Слишком уж дорогущий, мощный, манерный. Такие смотрелись только в столичной усадьбе Константина Оболенского. – Я давно обратил на тебя внимание. Часто проходил мимо стройки, часто видел, как ты трудишься. Но сегодня решил, что пришла пора поговорить. Но если ты совсем ни сном ни духом, я даже не знаю, с чего начать… Чем ты напуган? Я не сделаю тебе ничего плохого. – Я не напуган, – ответил Влад. – Я просто очень устал. Давай побыстрее! Меня дома ждёт маленькая сестра, мне не до светских бесед! – Хорошо. Ответь, у тебя есть невеста, любовница, подруга? Только не вымышленная, не такая, о которой ты грезишь ночами, а реальная, из плоти и крови? – Нет, – Оболенскому всё больше и больше не нравился этот странный разговор. – А почему? – плутовато улыбнулся собеседник. – Что значит «почему»? Ну, я много работаю, почти не бываю дома… К  тому же, я давным-давно привык к одиночеству, и… – О, это не причины! А ты не думал, что твоё одиночество – следствие того, что ты ещё не разобрался в себе, не понял своих взглядов и желаний? – Ты строительной пыли надышался? Каких ещё взглядов и желаний? – У меня к тебе предложение. Посмотри на меня, – Евгений эффектно крутанулся вокруг своей оси и поправил воротник жилета унизанными кольцами пальцами. – У меня на лбу написано, что я не обделён женским вниманием. Но есть одно «но»: мне это неинтересно. Я пресытился женщинами, обладать ими мне стало почти мучительно! Два поцелуя здесь, два поглаживания там, туда-сюда, занавес… Зубодробительная скука! А вот ты… Ты красивый, молодой, изящный, в меру закрытый и таинственный. Горбатиться на стройке – ну что это за занятие? Явно не для тебя. Я могу дать тебе билет в жизнь, вывести тебя в люди и осыпать деньгами. Взамен...Я не хочу тебя более смущать, думаю, ты уже всё понял. Достаточно будет трёх раз в неделю. На моей территории. Но предупреждаю, я не люблю опозданий. – Это шутка? – Влад не мог поверить в то, что услышал. Чтобы какой-то сноб, развратник, богохульник, так обидел его, хоть и не очень уважаемого, но честного и приличного человека?! – Или тебя кто-то подослал, чтобы проверить меня на вшивость? – Нет, это реальное предложение, – судя по голосу и лицу Евгения, он ожидал такой реакции. – Я понимаю, ты обескуражен, но не спеши отказываться. Подумай, взвесь все «за» и «против». Для начала мы можем просто пообщаться, сходить куда-нибудь… – Да я тебя сейчас огрею по голове чем-нибудь тяжёлым, вот и будет тебе общение! – Влад, едва осознавая себя, поковылял к стулу. Он больше не мог стоять, его слишком сильно шатало. – Я – чистокровный дворянин, сын, внук и правнук благородных людей, а ты мне предлагаешь… Господи, я это даже вслух произнести не могу! За деньги… Я что, похож на такую пакость? Я не знаю, что ты себе нафантазировал, но если ты ко мне приблизишься, я ударю тебя кирпичом. – Да нужен ты мне больно, – пренебрежительно ухмыльнулся Евгений. Он с самого начала видел во Владе исключительно предмет для удовлетворения своих потребностей. Но «предмет» взбрыкнул, и переговорщик потерял к оному интерес. – Думаешь, у меня мало желающих? Тебя же, дурака, осчастливить хотел. Совсем мальчик, а уже такой вредный! При твоей-то бедности так кочевряжиться! – Я сказал, пошёл вон! И впредь не смей здесь появляться! Иначе я опозорю тебя на всю Москву! – Глупый мальчик! Кто из нас опозорится – это ещё большой вопрос. *** На следующий день Влад пришёл на работу в приподнятом настроении. Похмелье мучило его не так уж сильно – видимо, организм начал понемногу привыкать к алкоголю. Утром Даша, как обычно, подала ему халат и пожарила на сковороде хлеб с яйцом и луком, и это так растрогало парня, что на обратном пути домой он зарёкся зайти в торговую лавку и купить сестре какую-нибудь сладкую выпечку; хотя обычно заменял сладости для Дашеньки натёртой морковкой с сахаром и сметаной – нет, не из-за жадности, просто это полезнее. На стройке в этот раз его встретили как-то… странно: без привычных рукопожатий и объятий, зато с ехидными ухмылками на лицах. Только Игорь сразу подбежал к своему вчерашнему собутыльнику и начал увещевать «дать мелочь и войти в долю на опохмелку». – Нет, я завязываю, – отказался Влад. – Я, видя пьянство отца, сделал многое, чтобы не опуститься так же. А ты подговариваешь меня свернуть на кривую дорожку. – Игорь, тебе не противно с ним разговаривать? – вдруг вмешался Пётр – тот самый, от которого Даша когда-то научилась бранным словам. – Отойди от этого позорища. Влад широко распахнул болезненные, слезящиеся от строительной пыли глаза. Никогда прежде он не слышал от напарника столь дурных слов в свой адрес. – Ты что, Петь? – прошептал он. – Я тебя чем-то обидел? – Да ладно притворяться! Будто сам ни о чём не догадываешься. Такая погань ты, конечно! Совсем молодой, а уже опустился на дно! – О чём я должен догадываться? За что ты меня хаешь? – Посмотрите на него! Святая невинность, божий агнец! А на деле, мало того, что с мужчиной спишь, так ещё и за деньги! Влад почувствовал, как на него надвигается грозовая туча – медленно, неизбежно, так, что он затрясся от страха. Нет… Ну нет… Только этого ему не хватало! – Ты-то откуда знаешь? – изумился он, но тотчас понял, что такой формулировкой окончательно подвёл себя под монастырь. – Вернее, я… Я не так выразился! Это неправда! – Да? И что, к тебе вчера не приходил Евгений Сурин, известный в светском сборище любитель смазливых мальчиков? Владу стало трудно дышать, а голова словно ватой наполнилась; кажется, урони её вниз – и уже не поднимешь. – Он приходил, да, – подтвердил оболганный парень, ощущая, как его челюсть становится неповоротливой, а вся ротовая полость – сухой, точно наждачная бумага. – Но я его сразу послал куда подальше! Даже дослушивать не стал! Да ты что, Петя?! За кого ты меня принимаешь?! Мы столько лет трудимся вместе, я…. – Послал куда подальше, говоришь? Но сегодня пришёл на работу с новыми украшениями на шее и руках. Подозрительное совпадение! – Это мои украшения! Раньше они хранились у моего прадедушки, В Петербурге, а на днях я съездил туда и забрал их! Разве я тебе не рассказывал? Остальные мужчины с живейшим интересом смотрели на Петра, а вот на Влада – с неприкрытой брезгливостью. Все они были сильнее и старше Оболенского, отчего бедному юноше было совсем не по себе. Если нападут – мокрого места от него не оставят. Ему, конечно, и так недолго осталось, но лучше тихо и мирно уйти после очередного «ой, что-то в сердце закололо», чем сложить голову в нечестном бою! – Я сам видел, как Влад улыбался этому охальнику, – подогрел негодование толпы Виктор – тот, кто вчера ушёл домой позже всех. – Я думал, что он – знакомый моего отца! – Оболенский втиснул зубы в самую мякоть губ. Только бы не расплакаться. Только бы… Вот сейчас вообще нельзя. – Даже если я ему и улыбнулся, это ничего не значит! Я многим улыбаюсь! – Как деревенский дурачок? – А я-то думаю, что он так резко пить начал! На трезвую голову сложно такими грязными делами заниматься, – засмеялся ещё кто-то из собравшихся. – Влад, врать нехорошо, – серьёзно покачал головой Пётр. – Скажи правду. Знаешь, если тебе так нужны были деньги, ты мог бы попросить у кого-нибудь из нас взаймы. Но опускаться до такого… А если об этом узнает кто-нибудь из твоей семьи? – Я говорю вам правду! – воскликнул Влад, перетерпливая сухость и горечь в горле. – Евгений сделал мне гнусное предложение, но я отказался. По-другому и быть не могло! Я ни разу в жизни не ложился в постель с мужчиной – ни бесплатно, ни за деньги! – Даже если ты стучишься в заднюю дверь, это твои дела и твоя жизнь, – усмехнулся Виктор. – Но ты целыми днями крутишься здесь, среди нас. А это уже хуже. Откуда мне, например, знать, что ты не станешь ко мне приставать? – Вить, ты в своём уме?! Что ты несёшь?! Вы все здесь глупые?! С первого раза моих слов не поняли, нужно повторить? – Ты чего кричишь? Успокойся, мы просто стараемся докопаться до сути, – Пётр продолжал быть ведущим в беседе, но при этом старался ненавязчиво вовлечь в неё других присутствующих. – Если ты ни в чём не виноват, зачем так остро реагировать? Или на воре и шапка горит? – Не смей меня успокаивать! Вы все обвиняете меня чёрт знает в чём, а я должен закрыть рот?! Мы с вами знакомы больше пяти лет, пуд соли вместе съели, а тут такой нож в спину… Мужчины, семьянины, работяги, а сплетничаете побольше базарных баб! – Как раз потому, что мы давно тебя знаем, мы не станем тебя унижать, – в желтоватых глазах Петра впервые показалась жалость. – Ты всегда был хорошим и трудолюбивым парнем, к тому же, ты самостоятельно растишь сестру, а это достойно уважения. Жаль, что нужда толкнула тебя на столь отчаянный шаг. Но и общаться с тобой, как раньше, мы уже не сможем. – Давайте напишем руководству письмо о том, что мы не хотим с ним работать, – предложил кто-то из слушателей. – Да, нам здесь такие не нужны! Пропади ты пропадом, срамник! – Молодой совсем, все дороги открыты, столько возможностей, так нет же, нашёл себе занятие! – Такого на моём веку ещё не было! Позор всего мужского рода! Влад уже ничего не отвечал. Он смотрел себе под ноги расфокусированным взглядом и чувствовал, как его щекам словно наперегонки бегут две слезинки; и эти самые слезинки показались ему очень холодными, холоднее утреннего воздуха и росы. «Неудачник», «отброс общества», «бездарь», «срамник», «позорище», «погань». Слова – как камни, один за другим летящие в лицо. Наверное, эти метафоричные камни вполне явственно разбили ему губы, потому что он вдруг почувствовал во рту привкус крови. «Тебе стоит его запомнить. Это будет привкус всей твоей дальнейшей жизни». *** – О, Влад, мой золотой друг! Очень рад тебя видеть! Влад, пошатываясь точно от сильного опьянения, переступил порог дома Измайловых. Здесь, как обычно, было очень уютно, хоть и слегка неубрано, шумно и весело. Из детской комнаты доносились крики и смех, в воздухе витал запах свежеприготовленного рыбного супа. – Можно с Вами поговорить? – пролепетал гость. Он не смог заставить себя посмотреть прямо на Сергея – ему показалось, что тот сразу каким-то телепатическим образом узнает, в чём его сегодня обвинили на работе, и более не захочет иметь с ним никаких дел. – Или с Калерией? Хоть с кем-нибудь… Мне очень плохо. Сергей в ответ лишь подёргал рукой: что-то среднее между «не отвлекай меня» и «какой чёрт тебя сюда принёс, пакостник?» – Вы заняты? – догадался Оболенский, когда хозяин дома побежал на кухню. – Да, – Сергей убрал крышку с кастрюли на плите и перемешал аппетитно пахнущий суп. – Я только что вернулся домой. Лера совсем разболелась, лежит с температурой, есть вроде и хочет, но в то же время ничего не хочет. Вот, решил ей супчик сварить. – Видимо, я не вовремя, – подытожил Влад, ничуть этому не удивившись. Он никогда никуда не приходил вовремя. Никогда нигде не был к месту. – Голубчик, только не расстраивайся, – суетливость и тревога за жену не позволили Измайлову заметить, что гость и так расстроен дальше некуда – голова была не тем занята. – Ты знаешь, как мы с Лерой к тебе относимся: с большой любовью, уважением и благодарностью. Знаешь, что мы всегда рады видеть тебя в своём доме. Но сегодня мы не сможем с тобой поговорить. Это не наша вина, так сложились обстоятельства. – Мне очень плохо. Я даже не знаю, как переживу грядущую ночь; и переживу ли вообще. – Не говори глупости. Тебя кто-то обидел? На работе что-то случилось? – На работе, да... Я больше не пойду на стройку. – Так разве это проблема? Не пойдёшь – и слава богу! Хватит своё здоровье гробить. – Ну да… Да… Хватит здоровье гробить, – кивнул Оболенский, рассеянно глядя себе под ноги. – Мы с Лерой давным-давно советовали тебе оттуда уйти. Вот я ей расскажу, она так обрадуется! – Так обрадуется… – снова повторил Влад и побрёл к выходным дверям. – Дружочек, ты уходишь? – обернулся к нему Сергей. – Подожди, я дам тебе фруктов. – Нет-нет, мне ничего не нужно, – по своему обыкновению замотал головой Оболенский. Спазм сжал ему горло, губы задрожали. – Простите, что потревожил. Передайте Калерии, что я желаю ей скорейшего выздоровления. – Влад, ты не обиделся? Честное слово, я бы с превеликим удовольствием с тобой пообщался, но такая ситуация, сам понимаешь. Как только Лере станет лучше, я обязательно тебя навещу. – Нет, Сергей, всё в порядке, – Влад отвернулся, чтобы названный родственник не смог заглянуть в его залитое слезами лицо. – И не пускай в голову дурные мысли! Как придёшь домой, поиграй с Дашей, выпей чаю и ложись спать. А утром тебе станет легче. – Да… Станет легче. Спасибо, Сергей. Не оборачиваясь и ничего более не говоря, Владислав вышел из дома. *** – Владик, посмотри, что я нарисовала, – очаровательно улыбнулась Дашенька, протянув брату альбомный лист, испещренный яркими мазками, отдалённо похожими на деревья и цветы. Даша не очень хорошо рисовала, но зато очень любила это дело. – Очень красиво, – ответно улыбнулся сестрёнке Влад. – Ты настоящая художница. – Порисуешь со мной? – Попозже, Дашуль. – Конечно, «попозже», – не удержалась от комментария Ксения Павловна, которая в эту самую минуту убиралась на кухне, где и сидели брат с сестрой. – На грусть у Вас, Владислав Альбертович, время есть, а на сестру – нет, – она говорила без доли злости или презрения, и Влад  не обижался, потому что знал, что от людей старой закалки (а Ксения Павловна относила себя именно к таким) в подобных делах не стоило ждать участия и понимания. Они не воспринимали хандру и душевные расстройства всерьёз; для них не существовало никаких недугов, кроме простуды, порчи и алкоголизма. – Весь в слезах, соплях – точь-в-точь Пьеро! Сил нет, говорите? А у меня, значит, есть силы смотреть, как Вы страдаете? – Что Вы меня хаете, Ксения Павловна? – Влад вдруг задохнулся во вновь подступивших рыданиях, навалившись грудью на стол. – Да Вы мне за последние годы как сын стали, – женщина поставила в печь наскоро замешанный пирог и с материнским сочувствием сложила ладони на груди. – У меня сердце разрывается! Возьмите себя в руки, докажите себе и всем вокруг, что Вы – сильный человек! Мой отец, царство ему небесное, помнится, тоже сидел, горевал, лица на нём не было. А потом взял и в петлю залез! Так же хотите? – Страшно Вам? – Оболенский, сардонически улыбаясь, пошёл к тумбочке. Там хранилась водка, которую он когда-то использовал для лечебного компресса во время простуды. Единственное утешение было под рукой, и парень решил от него не отказываться. – Мне тоже страшно. – Послезавтра принесу Вам православный молитвослов. Молитвы почитаете, может, полегчает. – Простите, что я Вас во всё это посвящаю, – Влад пробежался глазами по полкам в поиске закуски, но потом понял, что и без неё обойдётся. – Ой, не надо! Не травите мне душу! Завтра схожу в церковь, поставлю свечку за Ваше здравие! – пообещала Ксения Павловна и трижды перекрестила воздух. Оболенский отвинтил крышку и налил водку в стакан. *** Хмурое утро поздней осени заглянуло в тусклые окна усадьбы. Ещё не успев открыть глаза, Влад понял, что на улице снова лил дождь – он монотонно стучал по крыше и бился о стёкла. Чёрт, как здорово было бы сегодня не подниматься с постели. – Владислав Альбертович, – послышался из коридора голос Ксении Павловны. – Тут к Вам снова друг пришёл! Сидящая за письменным столом рядом с постелью брата Дашенька мигом напряглась и отодвинула от себя карандаши и альбом. Она уже знала, что визиты друзей брата в усадьбу не сулили ничего хорошего – ни для неё, ни для самого Влада. – Влад! – двери распахнулись, и в комнату, словно вихрь, влетел молодой человек в каких-то несуразных туфлях и сером видавшем виде плаще. – Пляши! Я выпивку принёс! – Тише-тише, – зашептала Даша и заставила себя сползти со стула, чтобы подойти к брату и заслонить его собой от чужого крика. – Он спит! – Спит, да. А как проснётся, так завоет! Ему после вчерашнего кутежа без опохмелки никак! Влад – нечесаный, слабый и очень больной, кое-как отлепил голову от подушки, на которой давно не было наволочки, и мутным взором уставился на нарушителя своего спокойствия: – Чего разорался, Андрей? Даже утром никакого покоя. – О, проснулся, красавец, – захохотал непрошеный визитёр. – Стаканы неси, лечиться будем. – Я не стану похмеляться, мне на работу скоро, – отмахнулся Оболенский, посмотрев на часы на стене. – Чёрт, Дашу пора завтраком кормить, а я тут развалился! – он поднялся, но быстро понял, что резкие движения вызывают у него боль во всём теле, и утихомирился, рухнул обратно на матрас. – Твою мать, а… Сдохнуть бы, и то лучше! – «На работу»! – Андрей бесцеремонно спихнул со стула мягкую игрушку Даши – набитого соломой тряпичного зайца с немного страшненькой, измазанной вареньем мордочкой, и сел на его место. – Эка важность! Всё равно надо выпить, а то совсем хреново будет. – А что ты принёс-то? Во Владе уже трудно было узнать того смешливого, немного глупенького, но доброго и чистого Владика, которым он был несколько лет назад. Удары судьбы, а теперь ещё и постоянные пьянки свершили своё чёрное дело: его лицо потеряло былую свежесть и привлекательность, а обида на весь мир сделала его характер злым и угрюмым. – Настойку на рябине! – торжественно продекламировал Андрей. – И какой ты мне после этого друг? Самозванец ты, вот кто! Вино нужно было приносить! Оно пьётся легче этой бормотухи! – Так вино и стоит дороже! Дай денег, принесу. А то, гляди-ка, как запел! Аристократ, мля! Метлой себе на жизнь зарабатываешь, а ещё важничаешь! Влад трясущимися руками принял из ладоней визитёра уже открытую бутылку и судорожными глотками отпил настойку прямо из горлышка. – Синяк-то уже почти не виден, – вдруг заметил Андрей, насмешливо посмотрев прямо в лицо приятеля. – А то ходил, как лихо одноглазое, щурился! Оболенский тронул область вокруг своего правого глаза и чертыхнулся от боли: неделю назад его прямо туда ударил один из собутыльников. Чёрт вспыльчивый! Потом, правда, попросил прощения, но пострадавшему от этого легче не стало. Даша быстро застелила кровать брата, чтобы у того не возникло желания снова лечь спать. Иначе из-за прогулов его могли выгнать с работы. Девочка точно не знала, что в этом страшного и недозволительного, но знала, что Влад этого очень боялся. Свою кровать, стоящую у противоположной стены, она застелила ещё час назад. А так же успела убрать со стола пустые бутылки и сделать пару бутербродов. – Всё, иди отсюда, – неожиданно обозлился Влад на гостя. – Алкоголик! Прикатил из своего Петербурга, честного московского парня, сына интеллигентных людей, спаивать! Андрей захохотал, обнажив ровные, но желтоватые от табака зубы. Его всегда веселил тот факт, что Влад несколько предвзято относился к нему, потому что он – петербуржец, хотя сам провёл в столице большую часть жизни. – Чем тебя Петербург не устраивает? – Да пропади он пропадом, ваш «город пышный, город бедный»! Ничего, кроме фальши и горя, там не видел! Ненавижу его! И Москву ненавижу! – это был редкий случай, когда Влада «прорвало». Обычно он ни на что не жаловался и только в мыслях хотел оказаться в каком-нибудь другом месте. Но в каком именно – понятия не имел. – Вроде бы большой, хлебосольный город с кучей возможностей, а на деле – никто никому не нужен! Куда я только ни ходил, к кому только ни обращался: «Вот я, молодой, неглупый, трудолюбивый парень! Забирайте с руками и ногами!», но везде получал от ворот поворот! Как мёл улицы, так и мету! А я книг, стихов и статей столько на своём веку прочёл, что никому и не снилось! – Ну-ну, не падай духом. Если бы в мире всё было так просто, людей с поломанными судьбами бы не существовало. – Так меня и с этой работы грозятся выгнать. Дескать, пью много, да и больной весь, того и гляди, не смогу метлу или лопату в руках удержать. Но мне кажется, это лишь угрозы. Не так-то просто будет найти нового человека на моё место. Сейчас все вокруг образованные, важные. Никому не хочется окурки и плевки убирать. Откровенно говоря, Влад с Дашей могли бы жить на деньги от продажи украшений и одежды из прошлой жизни молодого Оболенского. Но этими средствами Влад распорядился грамотно: половину потратил на небольшой ремонт в «главных» комнатах усадьбы – в тех, что он и гости и оказывались чаще всего, а половину отложил на нужды сестрёнки. Ей ведь скоро нужно будет заниматься с учителями письменностью, математикой и бог весть чем ещё. А потом начнётся: хочу косметику, туфельки на каблуках, бусы… А продавать вещи, что раньше принадлежали его бабушке, дедушке и старшей тёте, Владу не позволяла совесть. Пил он всегда только на свои, честно заработанные деньги. – Проваливай, Андрей. Мне пора готовить Даше завтрак. – А я думал, твоя рабыня уже всё приготовила. – Ты совсем дурак? Не смей так называть Ксению Павловну! Она – помощница по хозяйству. И обычно она занимается только обедами и ужинами. Завтраки я сам могу, это быстро… Да что я тебе объясняю! Иди отсюда, говорю! – Влад, а почему у тебя все друзья пьют? – с присущей детям непосредственностью поинтересовалась Даша, едва Андрей покинул комнату. – Наверное, потому что на трезвую голову со мной общаться невозможно. – Неправда! Я ведь общаюсь! Владик, а ты найди себе непьющих! А ещё красивых и спокойных! А то они все у тебя такие страшные, прямо хоть не гляди на них! Особенно Колька Плешивый. Я не знаю, где он потерял два своих передних зуба, но выглядит это… Брр! Как в кошмарном сне! А Витька косой! Он одним глазом на тебя смотрит, а другим – в окно! Влад захохотал, а вместе с ним рассмеялась и Даша. Они отлично ладили, и Оболенский не мог нарадоваться на свою умницу-сестру. Она ждала его с пьянок-гулянок, а когда он ложился, гладила его по голове, пока он не засыпал. Постоянно следила, чтобы он не пропускал приём лекарств. Ставила ему обед на стол и ругалась, если он пил слишком крепкий кофе. Только тут было одно «но»: это – не норма. У Даши, как и у Владика когда-то, сформировалось искажённое восприятие жизни. Всё, что на своём веку видела эта маленькая девочка, – уставшего, заплаканного, пьяного брата. Влад старался скрывать от неё свои пороки и болезни, но тщетно. Соло попечитель, что сам в юном возрасте был оставлен родителями – нужно ли говорить о том, как его угробила жизнь? Страх, безденежье, тяжёлая работа, одиночество – это всё, что сопровождало его долгие годы. Владу часто советовали на время оставить Дашу, чтобы привести себя в порядок, отдохнуть, встать на ноги. Но разве он мог так поступить? Сейчас у Дашеньки была подмена ролей, она вела себя как старшая, а не младшая родственница. У неё не было детства, она не могла позволить себе быть маленькой и беззаботной, ибо рядом постоянно находился поломанный брат, которого она пыталась собрать по кусочкам. А вокруг все умилялись: какая умная, заботливая девочка! Влад казался себе очень плохим и полумёртвым, забитым камнями. Больше всего камней в него кинул отец: когда беспробудно пил и кричал без повода, когда закрутил роман с Машей, и последний, контрольный, – когда оставил его и ушёл в монастырь. Параллельно с папой огромный камень в него бросила его первая и, наверное, последняя возлюбленная: «Надеюсь, ты меня простишь. Крепко обнимаю и желаю тебе всего от Господа бога». Потом камни кинули мама и прадедушка, а после них – те, кто его оболгали и споили. И вот он, окровавленный, валялся на дороге, а все, кому не лень, наступали на него и топтали. Сначала он старался быть благородным, всех прощать. Ну обидели, и что? Они же не нарочно! Они не хотели. Но в результате-то что? Где тот добрый юноша с открытым сердцем, который никому не врал и не делал гадостей? А нет его! Закончилось в нём всё хорошее! И душа сдохла. *** С наступлением сумерек в московской усадьбе Оболенских, как часто бывало в последнее время, собрались местные алкоголики. С друзьями Владу не везло так же, как когда-то не повезло с семьёй, работой и любовью. Колька был очень раздражительным (именно он на прошлой неделе подбил Владу правый глаз), Витька пил только на халяву, сам водку никогда не приносил, Андрей всегда оставлял после себя пустые бутылки и крошки, а иногда ещё и заблёвывал всё вокруг. С тем, что эти черти его споили, Влад уже смирился. Но они сделали и кое-что похуже: а именно, отучили его от одиночества. Теперь Владислава пугала изоляция. Он стал ещё больше пить, а несколько раз соглашался на кратковременные встречи с замужними дамами. При этом сами постельные утехи почти не приносили ему удовольствия. Для него было важным, что в эти часы он становился хоть кому-то нужным и обогретым. Чувствуя на своём теле ласковые женские руки, слыша чужое дыхание рядом и видя блеск в глазах напротив, он забывал о том, как испортился; о своей прошлой жизни и о принципах, через которые переступил. Но вся боль снова поднималась в душе, если любовница наутро говорила ему что-то вроде: «Ты такой нежный. Ты мог бы найти себе постоянную женщину, осчастливить её, стать замечательным мужем и отцом. Почему ты этого не сделал? Или тебе кто-то помешал?» Владу не хватало наглости сказать «да, мне не дали этого сделать вот те люди», но он с горечью признавал, что если бы не неправильное окружение, у него бы всё было иначе. На сегодняшней попойке тоже присутствовала девушка. Её звали Викторией. Влад точно не знал, кто её сюда привёл, но она ему приглянулась – молодая, миловидная, с рыжими вьющимися волосами и по-детски припухлыми губами. Он даже думал подобрать момент и пообщаться с ней поближе, вдали от пьяных криков и пошлых шуток, но, на его недолгое счастье, которое очень быстро обернулось несчастьем, девушка сделала это сама: настигла его около ванной комнаты, когда он оставил своих собутыльников и пошёл умыть лицо. – Влад, а что ты планируешь делать завтрашним вечером? – как-то слишком прямо спросила она. – Работать, – ответил Оболенский. Поближе рассмотрев Викторию, он понял, что с ней ему точно нечего ловить. Не по Сенька шапка. Она такая ухоженная, приятная… Даже странно, что она забыла среди забулдыг? – А после? – Спать. – А может, лучше придёшь ко мне? Я, правда, с мамой живу, но завтра её не будет. Уверяю, мы замечательно проведём вечер. Но Владу не хотелось «проводить вечер». Он устал. Боже милостивый, как он устал! Ему хотелось быть единственным, нужным, незаменимым. Хотелось дарить и получать тепло и заботу. Хотелось вырваться из замкнутого круга, в который он попал. А проводить вечер, чтобы на следующий день расстаться и обо всём забыть – нет. – Нет, Вика, я к тебе не пойду. Отношения на один вечер меня не интересуют. Если ты хочешь, чтобы мы были вместе, что ж, я не против. Можем попробовать. Тогда собирай вещи и перебирайся ко мне жить. – К тебе? Ты ошалел? А что Андрей скажет? – Андрей? А при чём здесь он? Погоди, ты его невеста? – Можно сказать и так. А ты что, раскатал губу меня в жёны взять? – Вика хлопнула себя по ногам и рассмеялась. – Ну, если ты сможешь произвести на меня большое впечатление, я подумаю. Но тебе придётся постараться. Мы с Андреем очень давно знакомы, его родители меня обожают; стоит мне появиться на пороге, как сразу начинают: «Ой, Вика, как мы рады, мы всё для тебя…» – А как Андрей относится к тому, что ты распыляешь своё внимание на других? – А ты вздумал мне нравоучения читать? – Нет, но… Это подло. Если у тебя уже есть мужчина, будь с ним, а не таскайся с другими. И я больше не хочу ни для кого быть любовником. Если у меня когда-нибудь появится женщина, она будет только моей. – Так я тебя ещё и уговаривать должна? Ты хоть знаешь… – А что здесь происходит? К беседующим подошёл раскрасневшийся от водки Андрей. Вика сразу смутилась, а Влад даже не изменился в лице. Он думал – неужели он годился только для роли любовника? Неужели он останется одиноким до скорого конца своей жизни? Да и чёрт бы с ними, с этими романтическими отношениями, они очень переоценены и замечательно заменяются сосредоточиванием на семье, в которой ты родился, и заботой о родных по крови людях. Но Влад и тут провалился! Пролетел как фанера над Парижем! – А ты сам не видишь? – усмехнулась Виктория. – Твой дружок подловил меня у ванной комнаты, завёл пошлый разговор, начал приставать… – Вика! – Влад так и замер с вытянувшимся от изумления лицом. – Зачем ты на меня наговариваешь? – Ты охренел? – пошёл в наступление Андрей, безоговорочно приняв сторону своей возлюбленной. – Думаешь, если ты нас водкой поишь, то тебе всё можно? – Андрей, она врёт! – Это уже слишком! – гость дома подскочил и схватил Влада за воротник рубашки. – Ишь ты! На мою подругу позарился? Я тебе позарюсь, подлец! Я из тебя сейчас всю похоть выбью, больше ни на одну бабу не посмотришь! Оболенский упустил момент, когда его уже бывший друг стал колотить его всем, что попадалось под руку, а потом отвесил ему такую пощёчину, что он не удержался на ногах и рухнул на пол, неосознанно поднеся ладонь к лицу. – Да ты мне нос разбил, – прохрипел Влад. – Мерзавец! Урод! Да что ты себе позволяешь?! Где Вика, а где ты! Влад пытался увернуться от ударов или отползти подальше, но Андрея это только сильнее злило. – Отойди от него, гад! Когда удары прекратились, Оболенский открыл глаза и осмотрелся вокруг. Неизвестно откуда взявшийся Сергей трепал Андрея за шкирку, как паршивого котёнка, а Вика забавно сучила ногами на одном месте и повизгивала. – А куда все подевались? – раздалось из столовой. – Влад, нехорошо оставлять своих друзей! Подоспевший вовремя Измайлов отпихнул от себя поверженного гостя дома так, что тот отлетел к стене и ударился плечом об вешалку. – И всегда ли у тебя тут так весело? – обратился Сергей к названному родственнику. – Или ты к моему визиту подготовился? – но он знал ответы на свои вопросы: да, здесь так было всегда. Даже Лерочка перестала сюда захаживать после того, как собутыльники племянника назвали её «расфуфыренной куртизанкой» и вслух дали оценку её ногам. Сергей же ничего не боялся, поэтому периодически заходил, чтобы посмотреть на житьё-бытьё непутёвого юноши, хотя жена очень боялась, что ему «в том притоне однажды лицо набьют». Лицо ему, слава богу, не набили (да и кто? Эти дохляки, которых он сможет на одну ладошку посадить, а другой прихлопнуть?), но после каждого своего визита в усадьбу Измайлов возвращался домой абсолютно вымотанным. Он не мог поверить, что Влад сотворил с собой такое. Душевный, добрый парнишка, который никому не делал зла, относился ко всем с пониманием и открытым сердцем – где он сейчас? Почему Влад позволил себе так распуститься? Ведь у него были способы избежать падения на дно. Он мог бы добиться ежемесячных выплат от Константина Борисовича или воспользоваться связями оного и найти хорошую работу; мог бы оставить усадьбу, где, как говорила Калерия, «такая тоскливая атмосфера, что мухи на лету дохнут», и вместе с Дашей начать новую жизнь в светлом домике на берегу реки; мог бы найти хорошую женщину, которая бы заставила его заново поверить в людей и взяться за ум. У младшего Оболенского не было патовой ситуации! Была лишь ситуация, потребовавшая от него изворотливости, решительности и умения заявлять о своих правах. Но он не справился. Он оказался слабым, а это – одна из самых губительных человеческих черт. – Сергей! – всплеснул руками Влад и начал подниматься. – Я так рад Вас видеть! Вы с Калерией что-то совсем пропали, не заходите. А я… Я болею, у меня сердце ни к чёрту. Но ничего. Сегодня я очень доволен! – подойдя к неожиданному, но очень желанному визитёру, он обнял его за плечи, прижался головой к его плечу, запачкав идущей из носа кровью чужую одежду. Сергей ответно обнял названного родственника. Из-за его спины показалась фигура Ксении Павловны – они с Измайловым столкнулись по пути в усадьбу. – А Вы проходите, – Оболенский насилу отстранился от своего единственного настоящего друга и направился в столовую. – Садитесь, не брезгуйте. Я сейчас все грязные тарелки уберу. Хотите шпроты с хлебом? Вы не смотрите на это всё… Это так, чтобы от тоски не выть. Но не думайте обо мне плохо, я могу не пить! – Да, можешь, – засмеялся Колька, забулькав водкой. – Пьёшь – как в последний раз живёшь! – Для него, наверное, даже самогонка сладковата, – подхватил ещё один из гостей за столом. – Мужчина, а ты чой-то стоишь? Садись, раз пришёл. Тяпни рюмочку. – Ты сдурел?! Сергей такое не пьёт! – разозлился Влад. – И вообще, идите-ка все вон отсюда! Хватит наклюкиваться на халяву! Вам только дай волю – до утра тут просидите! – А что ты на нас орёшь? – Я сказал, идите отсюда к чёртовой матери! Измайлов как в полусне смотрел, как забулдыги встают из-за стола и покидают дом, прихватив с собой слегка потрёпанного Андрея и его подружку. Он не знал, почему они так быстро послушались Влада: а может, дело было не во Владе, а в самом Сергее – в крепком, сильном визитёре, который тоже был против их присутствия на этой территории. – Сергей, – Оболенский сел за опустевший стол. Его глаза увлажнились, голос задрожал. – Что Вы стоите возле двери? Проходите, садитесь рядом. Я Вас чем-нибудь угощу. – Мне бы кофе. – «Кофе»! – фыркнула вошедшая в столовую Ксения Павловна и равнодушно посмотрела на привычный её взору беспорядок. – Из чего он Вам, Сергей Фёдорович, кофе-то сделает? Если только корень лопуха в кастрюле вскипятит; и то сейчас не сезон, лопухов нет. У них с Дашей есть нечего! Да не только нечего, но и не из чего: посуды – раз, два и обчёлся; половину продали, половину разбили. – Вы врёте, Ксения Павловна! – только и смог сказать Влад в своё оправдание. – Ай, – махнула рукой помощница по хозяйству. – Вы, Сергей Фёдорович, не осознаёте всю бедственность положения своего родственника. Парня надо спасать, иначе он совсем себя загубит! У него уже разум набекрень! Он в нескольких спальнях распорядился сделать ремонт – хорошо, молодец. А доисторическая плита на кухне как стояла, так и стоит! Вся уже проржавела. На ней, наверное, ещё скифы готовили, прости господи. Мне к ней подходить страшно! Если она взорвётся, дом взлетит на воздух! – Я услышал, – кивнул Измайлов и пошёл по холодному полу, чтобы занять место рядом с Владом. – Я постараюсь привезти новую плиту на следующей неделе. – Ой, Вы мой золотой, – мигом растрогалась Ксения Павловна, по своему обыкновению прижав ладони к груди. – Это будет просто замечательно! Правда, Владислав Альбертович? Хозяин дома ничего не ответил, лишь снова наполнил свой стакан водкой. Он решил демонстративно игнорировать Ксению Павловну, потому что та его оболгала. Да, он не очень аккуратно вёл быт, но еда у него была; по крайней мере, для Даши. И печенье, и булочки, и рыба. Для себя Влад редко что-то покупал, ограничивался выпивкой и простой закуской. – Владик! – с неподдельной жалостью воскликнул Сергей. Он смотрел по сторонам. Старая кастрюля на столе, солёные огурцы, крупно порезанная рыба, батон хлеба… Грязные окна и такие же грязные шторы, какой-то хлам, распиханный по углам. Нет, это не Влад! У Влада не могло такого быть! – Ты всегда был не по годам умным парнем. Как же так вышло? Почему бутылка стала единственным, чем ты смог утешиться в трудный жизненный период? Почему ты позволил обстоятельствам себя сломать? Оболенский поднял на своего радетеля больные глаза: – Я с бутылкой не дружу. – Да вы уже родственники, по-моему! – Измайлов набрал в грудь побольше воздуха. – Ты живёшь в огромной усадьбе, которую, прости за сквернословие, загадил. По-твоему, это нормально? Ты выглядишь как беспризорник! Что с тобой? Где твой характер? Почему ты не борешься за себя, почему махнул на всё рукой? У тебя есть Даша, хоть бы о ней подумал! Каково ей расти в таких условиях? Ты просто обленился! У тебя никогда не было безвыходной ситуации! Мне очень хочется влепить тебе отрезвляющую затрещину! Неизвестно, сколько бы ещё гость продолжал свой нравоучительный спич, но в столовой вдруг появилась Даша – худенькая, растрёпанная, в застиранном платье и вязаной кофточке. Она прошлёпала босыми ногами по холодному полу и с укором взглянула на дядю Серёжу – именно так она называла Измайлова. – Не кричите на Владика, – попросила девочка. – Он хороший. – Да, Дашуль, – кивнул Сергей. Он уже застыдился, что повысил голос на Оболенского. Да, Влад свернул на кривую дорожку. Но кто знает, как бы другие поступили на его месте? Не все сильны духом и могут противостоять гадкой действительности. – Я знаю. – У моей кровати ножка отвалилась, а он починил, – поведала маленькая защитница. – И неправда, что у нас есть нечего! Влад вчера макароны сварил. Я половину съела, а половина осталась. Хотите, дядь Серёж? – Спасибо, Даша, я не голоден. Владик, что ты творишь? У тебя такая замечательная девочка растёт, а ты… *** Этот осенний день ничем не отличался от остальных. На улице уже неделю лил дождь, по дорогам чавкала грязь, а холодный ветер пробирался в дома через оконные щели. Влад сидел за столом в столовой в окружении всё тех же Кольки и Витьки. Андрей после вышеописанного инцидента оборвал общение с запойным дворянином, о чём сам Влад даже жалел. Андрей, конечно, временами был злым, но зато весёлым. И песни хорошие пел, хоть и матерные. – А меня сегодня с работы выперли, – признался Влад. – Ой, матушки-святушки! Это как же? – загалдели его собутыльники. – А вот так. Нанимателю не понравилось, что я явился на работу слегка выпившим! Тоже мне! Да я, почитай, всю молодость метлой махал! Уже так приноровился, что мог это делать хоть в стельку пьяным! Будто наниматель сам за воротник не заливает! Уж я-то знаю! – И как ты теперь будешь жить? – Как-как… Найду другую работу. Хотя стоит ли? Я не сегодня, так завтра сдохну. – Да не мели чушь! Ты ещё поживёшь! Двери отворились, и в столовую, потирая глаза, вошла Даша. На ней была всё та же застиранная ночная рубашка, но уже с жирным пятном посередине. – Владик, я хочу кушать, – сказала девочка, продолжая тереть глаза уже из-за заполонившего пространство табачного дыма. Влад беглым взглядом окинул содержимое стола: шпроты, помидоры, лук, крупно нарезанные куски хлеба и пепельница, пепел из которой сыпался на стол без скатерти. Да, не самое лучшее меню для ребёнка. – Дашенька, подожди пять минут, я приготовлю тебе яичницу, – улыбнулся молодой попечитель и принялся неуклюже вставать со стула. – На новой-то плите готовить – сплошное удовольствие! Какой полезный подарок нам Сергей сделал! – За Сергея! – мигом оживился Витька, возрадовавшись новому тосту. – И за новую плиту! – подхватил Колька, забулькав водкой. Даша тяжело вздохнула. Она начинала тайно ненавидеть эту плиту, потому что брат с друзьями обмывали её уже пятый день. Влад сделал новую попытку подняться на ноги, но она не увенчалась успехом. Резкие движения вызывали у него боль во всём теле, и если он чудом находил позу, в которой у него ничего нигде не кололо, не тянуло и не ныло, то старался оставаться в ней на протяжении всего вечера. Даша это поняла и затараторила: – Владик, не надо яичницу! Я не хочу! Можно мне маленькую рыбку и помидорку? – И то правильно, – Влад с удовольствием сел обратно. – Чего на ночь глядя кулинарничать? Только посуду марать! Вот, держи, – он взял кусок хлеба, положил на него помидор и пару шпрот, и протянул сестре. – Съешь и ложись спать. Так, а вы чего расселись? Не видите, водка почти закончилась? Кому-то надо идти в торговую лавку! Я не могу, я больной. Коль, вставай! Сбегай по-быстрому! Купи два литра беленькой и сухариков на закуску. – Владик, а пусть дядя Коля ещё леденцов купит, – попросила Даша. – Нет, Дашенька, не сегодня. Вот дядя Серёжа или тётя Лера придут, ты у них в долг денег попросишь, и купим тебе леденцов и прочих радостей. – А как ты потом долг отдавать будешь? – засмеялся Витька. – Ты же теперь безработный! – Как-нибудь. В дальней комнате лежат какие-то значки и награды – наверное, от мужа моей старшей тёти остались, он у неё дюже важным и смелым был. Какого хрена они там лежат? Продам к чёртовой матери! Калерия с Сергеем меня, правда, потом без соли сожрут… Хотя откуда они узнают-то? – И пастилу тоже купим? – обрадовалась Даша. – Купим, – ответил брат, немного запинаясь. Ещё пара рюмок, и от него вообще не нужно будет ждать чего-то членораздельного. – Аж по две пастилы в каждую руку! Коль, давай быстрее! Вот, возьми деньги. И сухариков побольше набери, не жадничай. Если что, из своих монет добавь. Я и так вас пою на халяву, имейте совесть! – Дались тебе эти сухарики, – проворчал Николай, принимая из рук приятеля мятые купюры. – Можно и без закуски обойтись! Влад снова выпил и закурил, втянув дым во все лёгкие. А может, Колька прав? Какая разница, с закуской или без? Главное – побольше выпить, чтобы потом подольше поспать, выпасть из окружающей действительности. Когда парень почувствовал, что теряет сознание, его вдруг начал тормошить Витька: – Влад, слышишь? Кажется, около дома кто-то ходит! Сходи, проверь. Оболенский встрепенулся и равнодушно выкрикнул в сторону окна: – Кто там шастает? Сергей, Вы? – он знал, что попасть непосредственно на территорию усадьбы могли только те, кто знали, как открывалась хитрая система замков и шпингалетов на заборе; ну, или разбойники, которые каким-то чудом сломали эту самую систему. – Если Вы, заходите! Нечего нас пугать! А если кто чужой забрался, то… Да тоже заходи! Гостем будешь! Витя, твою мать, зачем ты пепел прямо на стол сыпешь?! Я же тебя предупреждал! Ты не человек, что ли?! Мне потом убираться, а я… Из груди Влада выбило воздух, когда он взглянул в сторону дверного проёма. Там стоял светловолосый и очень худой мужчина в чёрных одеяниях. Его шею отяжелял увесистый крест. – Здрасьте – забор покрасьте, – засмеялся Витька, снова налив себе полную рюмку. – Нашего полку прибыло! Влад, твой друг? Ишь, какой представительный! – Так это же мой отец, – едва шевеля губами, пролепетал Влад. – Папа мой! Папуля! Ой, сейчас сердце выпрыгнет… Даша к этому времени ушла спать, прихватив с собой свой нехитрый перекус, поэтому появления отца не застала. Визитёр с удивлением и ужасом посмотрел на сидящего во главе стола парня. Это был Влад; вернее, его жуткое подобие. Остались лишь белоснежные, как первый снег, волосы – правда, спутанные, давно не видевшие расчёски и геля для укладки, да серые глаза – когда-то они были наполнены любопытством и любовью к миру, но теперь выглядели тусклыми и слезящимися. Весь его вид выдавал сломленного, опустившегося человека. – Влад… – прошептал гость, широко распахнув такие же серые, как у сына, глаза. – Здравствуй, Влад… Нет, я не верю! – Я пока не знаю, чем буду зарабатывать. Но я ничего не боюсь, могу даже полы мыть. Нужно что-то поменять в жизни. Иначе это деградация. – На тебя общение с Машей так повлияло? – Ты смеёшься? Я с ней давным-давно не общаюсь. Но неужели ты станешь отрицать, что здешняя атмосфера максимально угнетает, портит нервы и укорачивает жизнь? Вспомни, как изменилась Калерия после своего приезда в усадьбу! Пап, мы живём в каком-то притоне! С бесконечными скандалами, интригами, пьянками и снующими туда-сюда продажными девками, вроде твоей любовницы. Тебе это не надоело? Лично мне – очень. Модест напряжённо курит. Чёлка прилипает к его лицу и лезет в глаза, но он этого нарочно не замечает. Да. Надоело – такое простое и серое слово, как пепел на кончике папиросы. – Мне плевать на Веру, – снова прилетает в его адрес шёпот с проблеском надежды. – Она для меня абсолютно чужая женщина и останется таковой навсегда. Я воспринимаю её как билет из нашего вертепа. Как возможность обрести самостоятельность, побывать в Европе, а, возможно, и остаться там навсегда. И если у меня всё получится, я клянусь, что заберу тебя с собой, потому что без тебя этот мир ничего не стоит. Мы будем работать, переводить иностранные книги, а может, даже иллюстрировать сказки. Купим небольшой клочок земли с садом, станем наблюдать за жизнью. Это будет очень здорово! – Да ты хоть закусывай! – ужасается Влад, подвигая к отцу блюдо с помидорами. – А ты-то что в стороне остаёшься? Не желаешь отметить рождение двоюродного брата? – Пап, я не могу. У меня ещё много дел, да и завтра нужно встать пораньше. – Ну что ты у меня такой замученный? – смеётся Модест и залихватски хлопает наследника по плечу. – Как маленький старичок, ей-богу! – А каким мне ещё быть, если я справлюсь и со своими обязанностями, и с твоими? На мне двойная ответственность, – как можно спокойнее поясняет Влад, но при этом до хруста бедного дерева сжимает спинку стула. – Зато ты – по-прежнему как ребёнок! Надеюсь, ты сегодня хотя бы постель заправить не забыл? – Солнышко моё, ты же знаешь, что я не умею жить иначе! Раньше за меня всё решал дедушка, потом – жена, твоя мама, теперь – ты. К тому же, я вижу, что у тебя всё отлично получается, что ты – совсем взрослый и умный, и ещё больше привыкаю на тебя опираться. – Да я знаю, папа. Поэтому с завтрашнего дня выхожу на работу. Должен же хоть кто-то из нас двоих заниматься делом! От воспоминаний у Модеста закружилась голова. Влад был хорошим. Очень. Добрым, понимающим, трудолюбивым, светлым – как само солнце; способным любить не за что-то, а вопреки всему. А теперь… Модест и представить себе не мог, что его сын так низко пал. Закатилось белокурое солнышко. Кто мог подумать, что Влад доведет себя до такого? И кто виноват в случившемся? Трудно обвинить кого-то одного. Просто так сложились обстоятельства. Просто слишком много испытаний выпало на долю гордого, но слабого юноши. Просто не смог он сдюжить, выстоять и прожить долго и счастливо. – Красив ты нынче, – усмехнулся Влад, смахнув крошки и пепел со стола. – А я вот… Отделали меня! Угробила меня жизнь проклятущая! Да не гляди с таким отвращением! Я ведь и обидеться могу! Давай выпьем за нашу встречу. Модест продолжал стоять у дверей и бегать глазами по знакомой, но такой чужой столовой. – Не хочешь пить? – догадался сын. – Брезгуешь? Тогда проваливай отсюда! Ишь, какой важный! Думаешь, я забыл, как ты раньше за воротник заливал? Витька, слышь, – парень пихнул своего собутыльника локтем в бок, – никакой благодарности у человека! За все эти годы! Я ему всё простил, никакого зла на него не держал! Работал за двоих, до последнего умолял, на колени падал: «Папочка, вернись ко мне!» Его беременную полюбовницу не прогнал с порога, а приютил, обогрел, а потом и похоронил по-человечески, на свои деньги! Дочь его ращу; кормлю, обучаю, обуваю, одеваю! А он, мля, пришёл и морду от меня воротит! Ну и пусть. Витька, там водка осталась? Куда Коля запропастился? Его только за смертью посылать! Влад снова присосался к стакану, но украдкой всё же разглядывал отца и понимал, что в его душе просыпалась чёрная зависть. Папа-то, в отличии от него, все эти годы жил в тепле и спокойствии. Там, где хотел. С теми, с кем хотел. А сам Влад, его родной и единственный сын, вдоволь хлебнул горя, гнул спину на унизительной работе, но ничего, кроме болячек и алкоголизма, не заработал. Теперь разница в их образах была подобна огню и воде. Влад – спившийся, некрасивый, всеми отвергнутый и полуживой, а отец-молодец – красивый, здоровый, чистый телом и душой. Стоял и с укором на него пялился! – Да, ситуация, – развёл руками в стороны Виктор. Визитёр вдруг содрогнулся всем телом и медленно пошёл к сыну. – Чего надо? – буркнул Влад и неосознанно отодвинулся. – Хочешь мне морду за дерзкие слова начистить? Так это не по-христиански, пап. Не боишься, что тебя бог накажет? – Владик… – достигнув цели, Модест опустился на колени. – Владусик. Сынок мой, – дрожа то ли от унижения, то ли от тоски, он прижал к своему лицу пахнущие дешёвой закуской и табаком, холодные, как лёд, руки наследника. – Прости меня. Я люблю тебя так, как никого и никогда не любил. Я кругом перед тобой виноват. Я подлец, иуда, мерзавец. Когда я умру, за всё отвечу перед богом. А ты прости меня, прояви великодушие… – Не прощу, – прохрипел Влад, и внутри у нерадивого отца всё оборвалось. – Перед тем, как простить, нужно разозлиться или обидеться. А во мне нет ни злости, ни обиды. Но и любви тоже нет. Закончилась моя любовь, пап. Ни капли не осталось. В душе пусто. Всё разбито, всё загажено. – Влад, сыночек… – Витька, посмотри на него. Артист погорелого театра! – Браво! – невпопад захлопал в ладоши Виктор, хотя от такой картины ему больше захотелось плакать, чем радоваться. – Помнишь, папуль, как я у тебя в ногах валялся, умолял: «Папа, не оставляй меня, у меня, кроме тебя, никого нет, я один пропаду!» А теперь ты передо мной упал. Получается, мы квиты. – Влад, я не хотел тебя бросать, – по-прежнему стоя на коленях и не отпуская рук сына, бормотал Модест. – Я просто чувствовал, что находился на пике. Мне было необходимо спасти себя. Влад сделал пару последних затяжек и затушил папиросу в полной до краёв пепельнице. Затем откусил помидор и бросил его на стол. – Пей, – велел он и протянул отцу кружку, которая до этого сиротливо стояла на краю стола и не привлекала внимания собравшихся. – Нет, я не могу, – отказался гость, решив, что в ёмкости алкоголь. – Я ведь бросил, мне нельзя. – Если не выпьешь, не буду иметь с тобой никаких дел. Посмотрите-ка, как заговорил: «бросил, нельзя»! Интеллигент теперь, да? За здоровый образ жизни? Вот только в этом доме такую твою позицию никто не поддержит. Я – человек простой, и общаться со мной нужно по-простому. Пей, говорю! И не кривись, будто тебя от всего этого тошнит! Модест зажмурился до разноцветных пятен перед глазами и, взяв кружку, сделал из неё глоток, но тут же отплюнулся и замахал руками: – Тьфу! Невозможно, невыносимо! Что это такое, Влад? Что за горечь? Отрава? – Это моё разбавленное водой лекарство от болей в сердце, – засмеялся сын. – Не по нраву вкус пришёлся, да? Слишком горек? А вот я привык. Это – вкус моей жизни. *** «Даша, моя дорогая сестрёнка, ты, скорее всего, никогда это не прочтёшь, но, возможно, мне после этого письма станет немного легче. Когда ты вырастешь, будешь вспоминать своё невесёлое детство, рассказывать всем о своих душевных ранах и винить в них меня, своего попечителя, вспомни нашего отца – алкоголика и бездельника, который нас бросил. Вспомни, как я отдавал тебе самую вкусную еду. Вспомни, как у меня была рубашка – твоя ровесница, а у тебя – кофточки, юбочки и платья на каждый день. Вспомни, как я не спал ночами из-за твоих слёз и криков, а по утрам отправлялся на работу с больной головой. Вспомни, как ты однажды по ошибке выкинула в ведро мои бритвенные принадлежности, а новые я ещё долго не мог купить. Вспомни, как я плакал от боли в спине, когда отмывал ванную от твоих масляных красок. Вспомни, как я отказался от всех развлечений ради тебя: я не мог долго и сосредоточенно читать книги или играть в шахматы, которые очень любил, не мог поехать на рыбалку, не мог пойти в гости в одиночестве. Вспомни, как я совмещал работу, быт и заботу о тебе. И это почти без помощи кого-либо извне, потому что на нас все наплевали. Но самое главное – я всегда безумно тебя любил. Да, я сломался и начал пить. Поверь, я сделал это не от безделья и не для радости. Возможно, иногда я вёл себя глупо. Прости, если сможешь. К сожалению, я перенял самые плохие черты характера нашего отца. Я оказался слабым и внушаемым. Но я тоже был молод и жил впервые. Я многого не знал и имел право на ошибки. И я считаю, что заслужил прощения; возможно, даже больше, чем все остальные». Влад закончил писать и, непредусмотрительно оставив лист бумаги на столе, кое-как доковылял до кровати, чтобы без сил рухнуть на неё, лицом в подушку. Он ощущал сильное желание покурить, но был слишком слаб. Мигрень изводила его всеми оттенками боли, но зато ломоту под рёбрами он сегодня почти не замечал. – Папа… – прошептал Влад. – Папуля… Всё-таки вернулся. Я хочу карандаши, чтобы рисовать, лошадку на колёсиках и игрушечный саквояж, – но, поняв, что он начал нести околесицу, парень потряс головой, поднялся на ноги и, спотыкаясь и тихо матерясь, вышел из комнаты. Ему срочно нужно было выпить воды. Столовая не пустовала. На подоконнике сидел сегодняшний гость усадьбы – красиво, изящно, словно ему снова было двадцать лет. Влад болезненно улыбнулся – ему бы взгромоздиться на подоконник не позволили боли в спине и ногах. – Сынок! – вздрогнул блудный отец. – Ты что подкрадываешься? Влад с трудом осознал, как налил в стакан воды и сел за стол. Но зато он прекрасно осознал и запомнил момент, когда его «пробрало». Чёрт, он ведь не плакал со дня ссоры с напарниками с прошлого места работы, а это было довольно давно. Но сейчас Влад задохнулся от слёз и сполз на пол, спрятав лицо в рукаве рубашки. Он старался плакать как можно тише, чтобы не разбудить сестру и не напугать отца. – Влад, что с тобой? – Не приближайся ко мне! – Я очень прошу, если у тебя есть хоть капля чувств, и если ты помнишь всё хорошее, что было между нами… – Я помню, но что толку? Я очень болен, папа. Недолго уж мне осталось. Ты, главное, Дашу не бросай, поддерживай с ней хоть какую-то связь. Модест слез с подоконника, опустился на стул и заплакал. Он обхватил голову руками и рыдал так отчаянно, что едва успокоившийся Влад тоже снова начал всхлипывать. – Не говори так, – наконец вымолвил отец. – Я помогу тебе. Я найду деньги, я отвезу тебя на отдых, я… – он говорил и не верил самому себе. Что скрывать, он и вернулся лишь потому, что Калерия поведала ему страшную новость о том, что Владик совсем плох. – Господи, ты ведь был таким прекрасным мальчиком! А ведь это я… Я тебя до такого довёл! Урод! Сначала Кирилла в гроб загнал, теперь вот… Владик, сынок, не оставляй меня! Сын подошёл к нему сзади, робко опустил руки на его плечи и, перетерпливая спазмы в сухом горле, тихо сказал: – Не волнуйся, папа. Не оставлю. Я всегда буду с тобой, даже если однажды меня не окажется рядом.