Глава Семнадцатая «Конец»

«Алёна, Модест и мои милые племянники, огромное вам спасибо за беспокойство о моей семье. Пишу вам прямо лёжа в постели, среди ночи. У Серёжи температура тридцать восемь, а вчера была под сорок. Неделю был почти здоров, читал, много разговаривал и даже готовил, хотя я была против, а сегодня снова слёг. Последние дни я была так счастлива: Серёжа выздоравливал, я после долгого перерыва снова писала свою книгу. Просыпалась и хотела петь, почти летала над землёй, до такой степени это было великолепно – писательство, море и любимый муж. Теперь же писать не могу, слишком много других дел. Я часто плачу, но вместе с тем радуюсь как ребёнок каждое утро, когда Серёжа открывает глаза. Люблю его бесконечно, несказанно. Я бы не смогла жить, если бы его не было на свете. Очень скучаю по Вике и Вите, и замечаю, что Серёжа тоже этим тяготится, но молчит. Наверное, мы ужасные родители. Но видел бог, я не хотела этой разлуки!» Калерия отложила письмо и пошевелила затёкшими пальцами. Она и сама чувствовала себя неважно. Пару дней назад её одолела лихорадка, и они с мужем ненадолго поменялись ролями: уже Сергею пришлось побыть любящей, хоть и нервной сиделкой. Лерой тогда владели слабость и сонливость, она с трудом могла говорить, а Сергей метался из угла в угол с таким выражением лица, словно на маяке начался пожар. – Мой недуг передался моей обожаемой Лере, будь я проклят за это! – воскликнул он, когда пришло время давать лекарства и яблочную воду страдающей супруге. К счастью, к утру Калерии стало лучше, и она позавтракала и уснула. К ней даже вернулся обычный цвет лица, она не задыхалась и смогла обнять мужа, который при этом разрыдался от радости. Но проблема была в том, что на лечение жены Сергей истратил почти весь имеющийся у них запас медикаментов, и теперь Калерии приходилось ломать голову над тем, как спасти его самого. Она уже попросила лекарства в своём последнем письме к столичным родственникам и даже предложила заплатить им двойную цену, но на всё это требовалось время. А Серёжа лежал в жару уже сейчас. Калерия поднялась и подошла к заставленному бутылками окну маяка: молоко, соусы, спирт для растирания… У них осталось мало питьевой воды, а из-за бесконечных дождей сгнил к чертовой матери припасённый на чёрный день паёк. Иногда девушке казалось, что она сбрендила. Бедняжка едва ли помнила, сколько находилась здесь. Месяц? Два? Неделю? Да и где она вообще? На краю света? Может, всё это – плод её воображения? Реальным был лишь Серёжа. «Всё время думаю – вот поправится Серёжа, тогда займусь собственным здоровьем. Сейчас ухаживаю за ним из последних сил. Горе нам, горе! Боюсь, если в ближайшее время ничего не изменится, Серёже будет трудно справляться со своими обязанностями. Я пыталась выведать у него хоть что-нибудь о том, как обслуживать механизмы маяка; так, на всякий случай, но он не пожелал меня в это посвящать. Да и вряд ли бы я что-то поняла». Помощник Сергея уехал неделю назад. С его отъездом Калерия испытала сильное облегчение. Нет, он сам её не напрягал, это был вежливый и толковый молодой человек. Но Серёжа обращался с ним почти так же, как с ним самим когда-то обращался Дмитрий Сергеевич – с душевным теплом, дружеским участием и беззлобными насмешками. И Калерии было очень горько смотреть на это; старые душевные раны вновь начинали кровоточить. Это напоминало случай из её детства, когда в усадьбу пришёл актёр, приятель Владислава Оболенского, дабы «посмотреть на повзрослевших дочерей того, кто однажды так замечательно сыграл Гамлета», а Белочка отсекла: «Знаете, я Вас помню, но, пожалуйста, впредь сюда не приходите. Когда я вижу друзей папы, мне очень хочется плакать». «Серёжа просит меня уехать в Москву, туда, где тепло и безопасно. Но я не смогу с ним расстаться. Он живёт мной, а я – им; как-то нездорово, исступлённо. Даже если я уеду, то вернусь через пару дней и упаду к его ногам. Такие болезни лечатся хорошими условиями, я так боюсь, что он погибнет, я в панике! Алёна, Модест, дорогие мои, если чуда не случится, если мы с Серёжей не выкарабкаемся, слёзно прошу – оказывайте помощь нашим детям и берегите их от дедушки; ему я ни на грош не доверяю». Закончив писать, Лера подошла к матрасу, где неподвижно лежал её супруг, до пояса укрытый одеялом. Лицо его сильно похудело и побледнело, и только выразительные, как у мученика-апостола, глаза оставались прежними. Но он всё ещё жил. Жил и дышал. И это было самым главным. Его грудь была тепла, хоть временами и почти разрывалась от кашля, а ресницы подрагивали и отбрасывали тени на чётко выделяющиеся (чего раньше не было) скулы.  Каждое утро Калерия шептала ему о том, какой он прекрасный, великий, героический человек, а с наступлением ночи плакала и танцевала, чтобы взбодриться и согреться. Одновременно. Наверное, это выглядело жутко, но Сергей привык и даже аплодировал этим полубезумным танцам до тех пор, пока молодая жена не падала ему на грудь. На окне угрожающе сверкали бутылки, совсем рядом бушевали волны и кричали чайки, а чуть подальше, возможно, плескались русалки и расправлял щупальца кракен, а Калерия прижималась к мужу, как побитая собачонка, и умоляла его об одном – не уходить. – Я совсем одна в этом мире. – Одна? А как же я? – А разве ты и я – не одно? *** «А ещё я подозреваю, что беременна. Серёже пока не говорила, иначе он точно отправит меня в Москву, а я без него долго не протяну. Я и сама не очень-то рада этой новости, я не планировала в ближайшее время становиться мамой в третий раз, поэтому втайне лелею надежду, что моё странное самочувствие вызвано другими факторами. Но если это всё-таки правда, я тоже не опущу рук. Мой муж – герой, и все его дети будут замечательными и героическими людьми. Это я точно знаю». Закончив чтение письма от младшей сестры, Модест в отчаянии закрыл лицо руками. Из каждого угла ему послышались шёпотки: «они не выберутся, не поправятся, не выживут». Он вспомнил всю историю своего знакомства с Сергеем Измайловым и понял, что этот мужчина – действительно необычайный, прекрасный и, в сравнении с теми, кого он, Модест, знал, даже великий человек. Вот и жена ему досталась под стать. Такая красивая пара, с такой прекрасной историей! – Беременна, значит, – хмыкнула стоящая за спиной Модеста Мария. – Ты всё это время глазела в письмо? Маша, это неприлично. – Извини, дорогой, но твоя сестра как была полной дурой, так и осталась, – нервно сглотнула девушка. У Модеста появилось ощущение, что его любовница вправду волновалась за Калерию. Да, у них были ужасные отношения, но сердце Марии ещё не до такой степени зачерствело, чтобы она желала смерти совсем молодой барышне, которой бы ещё жить да жить. А может, она просто догадывалась, что кончина сестры сильно ударит по душевому состоянию её спутника жизни. – Живёт у чёрта на куличках, сама еле живая, муж – и того хуже, но всё равно: «возьму себя в руки и буду рожать». Ну что за бред? На её месте я бы нарочно ударилась животом об угол стола, чтобы избавить себя от дополнительных проблем. – Машенька, что ты говоришь! Калерия любит детей, она очень хорошая мать… – Женщина, скинувшая двух малышей на шею бабушке и дедушке, в твоём понимании «хорошая мать»? Видимо, я чего-то не понимаю! Модест, даже по письмам заметно, что Калерия и Сергей – полностью ориентированные друг на друга люди, которым в отношениях не нужны никакие «третьи лишние». У меня родители такие же. Друг друга они любят. Меня – нет. Ой, кому я рассказываю! Для тебя всегда Калерия будет доброй и мудрой, а Маша – злой и глупой. Но учти, если эти затворники друг за другом отойдут в мир иной, а их дети будут жить здесь, в усадьбе, на правах правнуков Константина Борисовича, меня ты больше никогда не увидишь. – Если  держишь такие дурные мысли в голове, хотя бы не озвучивай их! – взвинтился Модест, которому от выражения «отойдут в мир иной» стало физически плохо. Хотя… А было ли ему хорошо? – Они обязательно поправятся! Маша сцепила пальцы за спиной. Наивность любовника её одновременно забавляла и раздражала. Кирилл здорово «поправился»? Хотя в последние месяцы жил в тепле и сытости, окружённый многочисленными докторами. А положение Сергея и Калерии по-настоящему безвыходно. Они там промокшие и продрогшие до последней косточки. – Я не стану жить на одной территории с отпрысками своих врагов! Тем более, после того, как Калерия убила моего ребёнка; а сама, посмотрите-ка, опять собирается расплодиться! Видимо, желает так доказать всем свою значимость. Я не удивлюсь, если её болезнь – это ничто иное, как кара небесная! – Маша, довольно! Замолчи! Я пойду, поговорю с дедушкой. – Да что дедушка! Будто ты не знаешь, как он относится к этой сладкой парочке! Модест не стал дослушивать Марию. У него и так со вчерашней ночи нещадно шумело в голове, а тут ещё любовница создавала помехи. Дело было в том, что вчера в его комнате устроила посиделки толпа из актёров, певиц и прочей богемы. Они пили, ели, орали частушки и курили так много, что дым, казалось, окутал не только спальню, но и весь этаж. Это было то беспорядочное, разнузданное веселье, во время которого отключались и ум, и сердце и принципы, и лишь наутро вместе с позывами тошноты приходило ощущение, что ты с головы до ног испачкался в чём-то липком и грязном, от чего уже никогда не отмоешься. Когда Модест прочитал своим гостям длинную поэму, которую выучил наизусть за два минувших дня, его одарили такими рукоплесканиями, что он чуть не разрыдался. А уже к утру, когда он, почти обнажённый, валялся на диване и цитировал гомеровскую «Илиаду», к нему подошёл проснувшийся от шума Влад, осуждающе покачал головой и бросил в его сторону рубашку со словами: «Оденься, что ты позоришься!» Иногда Модест, прямо как Маша, грезил о том, что однажды всё это закончится, и они заживут обычной жизнью двух приличных, любящих друг друга людей, но с каждым разом эти мечты были всё дальше и расплывчатее. Не миф ли она – эта приличная жизнь? Он уже так привык к гвалту, трактирной вони, пошлостям, пьяным речам и неустанному кутежу, что отказаться от этого ему было почти так же немыслимо, как от чая или хлеба. – Жди меня здесь, – попросил Модест и, оставив  поцелуй на щеке Маши, вышел из комнаты. Он привык, что со стеной разговаривать и то проще, чем с дедушкой, но этот старый пень всё-таки имел право знать, что происходило с его родной внучкой и внучатым зятем. Чёрт, да при таких связях и деньгах он бы мог определить Калерию и Сергея в лучшую больницу в столице, а после помочь последнему с устройством на другую работу, без постоянных опасностей для жизни и здоровья. Вот только он не был в этом заинтересован. И когда этот всеми уважаемый, сильный и образованный мужчина свернул не туда? Почему на старости лет его жизненная позиция «для меня не существует выражения «не могу». Если мне нужно, я беру и делаю» сменилась на «я ничего не знаю и знать мне не нужно, это ваши дела?» – Дедушка, – начал Модест, ворвавшись в покои своего многолетнего попечителя, – Вы должны помочь Калерии! Умоляю, спасите мою сестру и свою внучку; младшую дочь Вашего единственного сына, мать Ваших правнуков! Она очень больна! Константин Борисович в это время беседовал со своими приближёнными, но при появлении внука жестом приказал им уйти. – Чем больна? – уточнил он, оставшись наедине с воспитанником. – Боюсь, тем же, чем болел наш с Вами обожаемый Кирилл. – Что ж, этого следовало ожидать. Модест широко распахнул глаза. Насколько же растерянным и униженным он ощущал себя в этот момент! Смотрел на дедушку, а сердце разлеталось на осколки. Он уже не чувствовал себя грязным. Да, он весь пропитый и прокуренный, он изменщик, он жил с настоящей стервой, он играл в карты, а иногда влезал в долги и драки, но сидящий напротив него человек – тот самый, который в молодые годы так трясся над своей репутацией,  вёл себя как подобало дворянину и никогда не изменял законной жене – сейчас был намного грязнее. – Неужто додумаешься и в этом меня обвинить? – иронично спросил Константин Борисович. – Нет, дедушка. – Я предупреждал Калерию, что её союз с Сергеем не обернётся ничем хорошим. Этот мужчина изначально был не из её круга, не подавал никаких надежд и ничего не мог ей дать. Но вы, молодое поколение Оболенских, ополчились против меня всем скопом: мол, я, деспот, разрушаю сильную любовь хороших людей! И что в итоге? Кто оказался прав, а кто остался у разбитого корыта? Вот, наука вам на будущее. А то все такие умные, а Константин Борисович, между прочим, самый старший и образованный из всей семьи, видите ли, глупый! – Вы не в себе? Ваша внучка и внучатый зять умирают в холоде, голоде и сырости! А Вы здесь сидите и философствуете! В чём так провинилась несчастная Калерия? В том, что на протяжении всей своей жизни любит одного-единственного человека, не видит рядом с собой никого, кроме него, и даже сейчас хочет разделять с ним каждой свой вздох и каждый ломоть хлеба? – А чем я могу им помочь, Модест? Забрать Калерию? Да разве она со мной поедет? Она зависит от Сергея, а тот не успокоится, пока окончательно её не угробит. Обеспечить их медикаментами? Пусть Калерия в следующем письме напишет, что именно нужно, я всё вышлю. Но, по правде говоря, если болезнь протекает в такой же тяжёлой форме, как у Кирилла, надеяться нужно только на высшие силы. *** – Пап, нам нужно поговорить. Модест в очередной раз закатил глаза. Он боялся этой фразы сына. Точно так же, как боялся самого Влада, особенно после его последней выходки: на дружеских посиделках молодого отца с околосветским бомондом своенравный юноша устроил скандал из-за того, что ему вовремя не подали воду, а после увёл папу в свою комнату. Модест просидел рядом с наследником до глубокой ночи, но наутро сказал, что Влад вёл себя очень недостойно, и что впредь он, как отец семейства, такого не потерпит. Золотой сыночек снова начал истерить, плакать и собирать свои вещи с намерением уйти из дома. Но потом успокоился. Невооружённым глазом было заметно, что Модест тяготился чувствами наследника. Владик обожал его так, как не обожали ни родители, ни сёстры, ни дедушка, ни дочь, ни жена с любовницей. Экзальтированный юнец, в котором Альберт-Иоанн-Модест видел себя пятнадцать лет назад (надо же! Абсолютно ничего от Веры!), не позволял отцу отойти от него и на десять метров, словно после этого непременно должно было случиться что-то страшное; словно с уходом папы отрывалась часть его собственного тела. Модесту хотелось общаться с другими людьми, посещать разные мероприятия. Но даже на этих самых мероприятиях Влад сидел рядом с ним и постоянно возмущался: «Пап, куда ты пошёл? Останься!», «зачем тебе эта сомнительная компания?», «не пей так много!» С таким же упорством Влад вмешивался в личную жизнь отца, указывая тому, с какой девушкой ему следует знакомиться, а с какой – ни в коем случае. – Ты меня слышишь? – Да, – грубовато ответил Модест. – Я тоже хотел с тобой поговорить. Владик, я так больше не могу. Мы должны развязаться друг с другом, – последнюю фразу он изрёк с театральной патетикой, сделав энергичный жест рукой, и добавил по-французски: – De grâce! Je t'en supplie! – Что ты имеешь в виду? – уточнил сын, выпрямившись и приподняв острый подбородок. – Ты прекрасно понимаешь, что. Ты слишком сильно контролируешь мою жизнь. Чего ты добиваешься? Чтобы я остался бобылём? Чтобы мы с тобой до конца своих дней просидели в столовой, глядя друг другу в глаза? Влад, это ненормально. Что за кавардак у тебя в голове? Посмотри вокруг: твои ровесники уже собственные семьи создают, а ты всё от моих штанов отцепиться не можешь!  – Да как ты смеешь?! – выкрикнул парень. Вот чёрт, он даже разговаривал фразами отца! – Я сначала думал, что ты отваживаешь от меня девушек, потому что видишь во мне соперника, – продолжил оратор, – хочешь, чтобы они обращали внимание на тебя, а не на меня. Но со временем понял, что ошибся. Ты ревнуешь не их ко мне, а меня к ним. Сынок, я не хочу выглядеть чудовищем в твоих глазах. Я тоже тебя люблю, но между любовью и одержимостью должна быть чёткая грань. Особенно когда речь идёт о родственных отношениях. – Кого я от тебя отваживаю? – выплюнул сын, чувствуя жгучее бессилие. – У тебя совсем совести нет, в таком меня обвинять? Да я сам привёл к тебе Ирину! – Только потому, что надеялся с её помощью выжить отсюда Машу! – Да я тебе на прошлых выходных со своих собственных сбережений купил дорогущий галстук! – Отлично. Вот на нём я, чувствую, в ближайшее время и повешусь. – Ты – неблагодарный и бесчеловечный хам! – Влада колотило так сильно, что зубы друг о друга постукивали. Он плохо соображал, едва мог совладать с собственной речью, лишь злость плескалась в его красивых серых глазах с невыносимой поволокой. – Я целыми днями подношу тебе таблетки, кофе и одежду! Я учусь, чтобы в дальнейшем зарабатывать много денег и помогать тебе развиваться во всех творческих направлениях. Ибо кому нужна поддержка, если это не поддержка рублём? Отец, я всю свою жизнь трачу на тебя! – Да не нужно этого делать, Влад! Что за дурацкая манера, всем жертвовать, а потом требовать от меня того же? Если бы ты оставил меня в покое сразу после вступления в подростковый возраст и занялся бы своими делами, ты бы сейчас был гораздо счастливее. – Что ты говоришь! Я не верю! – Я говорю правду. – Хорошо. Я всё понял. Хочешь свободы? Она у тебя будет. Модесту показалось, что он ослышался. Сын сказал что-то про свободу? Серьёзно? – Только как долго ты без меня протянешь, пап? Ты ведь всю жизнь находился под чужой опекой. Сначала о тебе заботились родители, после – дедушка, затем – мама и Кирилл, а теперь вот я. Ты абсолютно не приспособлен к самостоятельной жизни. Ты инфантилен м избалован. Я морально взрослее тебя. Модест наморщил лоб. Да, вчера утром он не обнаружил своих денег на прежнем месте и сразу понял, кто мог быть повинен в их пропаже. Сын в ответ на обвинение спокойно ответил, что отныне деньги будут храниться у него, ибо в противном случае отец «накупит всякой белиберды по бешеным ценам». На возмущение Модеста: «Да как ты смеешь мне такое заявлять?! Немедленно отдай деньги, мне нужно купить сладостей к чаю!», отпрыск протянул ему одну-единственную купюру со словами: «На сладости – вот, держи. Необязательно покупать их у самых известных в столице купцов, можно сходить в ту торговую лавку, что на соседней улице, там цены не кусаются. А что ты удивляешься? А если ты в этом месяце уйдёшь в загул и не заработаешь ни копейки? Что мы тогда будем делать? У прадедушки просить? А если он откажет? Хватит жить на широкую ногу». – А почему ты не спрашиваешь, о чём я хотел с тобой поговорить? Тебе всё равно? – Сынок, из меня уже этот наш разговор вытянул все силы. Боюсь, ещё один не потяну. – И всё-таки. Это правда, что моя настоящая мать – не твоя жена, а совершенно другая женщина? – Что? Кто тебе сказал такую чушь? – Модест разом перестал осознавать происходящее. Это больше походило на игру его воображения или на тяжёлый сон. На нечто такое, чего просто не могло быть. Откуда сын узнал?... – Вера Павловна Абрамцева, – обронил Влад и уставился на отца так, словно ожидал, что сейчас тот шокируется и пустится в объяснения. Но Модест умудрился сохранить внешнее спокойствие. Во-первых, его голова была забита более серьёзными проблемами: а именно, обдумыванием болезни Сергея и Калерии, и дальнейших судеб их детей. А во-вторых, он был уверен, что эта новость ничего ни для кого в корне не изменит. Какая разница, кто родная мать Владика, если сам юноша привязан только к отцу? – Ну что, папа, знакомое имя? – Первый раз слышу. – Да ты издеваешься?! Почему ты ко мне так относишься?! Модест едва не заскрипел зубами. «Так относишься»! Да все бы отцы так относились к своим детям! Он почти молился на этого обормота! – Ты виделся с ней? – Да, мы встретились неподалёку от нашей усадьбы. Она мне всё рассказала. Так это правда? – Только этого не хватало. – И ты столько лет молчал? – Как ты можешь, Влад?! – процедил Модест, весь побагровев. – Жизням твоей тёти и её мужа угрожает страшная опасность, а ты пристаешь ко мне со всякими глупостями! Лучше бы молился о здоровье этих замечательных людей! Всего несколько фраз, а у юноши сердце сжалось и все мысли вылетели из головы. Он питал самые нежные чувства к Калерии и Сергею. Даже их дети казались ему настоящими ангелочками, а их история любви – чем-то эфемерным, воздушным и недосягаемым для большинства обывателей. К тому же, Владик ценил то благотворное влияние, которое Калерия оказывала на его временами неуравновешенного отца, и боялся, что её смерть наведет глубокую смуту на всех оставшихся Оболенских. – Угрожает опасность? Но ведь я не знал! Мог бы и раньше сказать! – Как ты со мной разговариваешь?! Бесстыдник и бездарь! – неожиданно закричал Модест и отвесил сыну звонкую пощёчину. Влад вздрогнул и схватился за правую щёку. В его глазах мелькнула непростительная злоба, но отец не обратил на это внимания и продолжил: – Какая разница, кто твоя настоящая мать? В первую очередь ты принадлежишь мне! А уж я-то тебе родной, можешь не сомневаться! *** В следующий раз Модест подошёл к сыну вечером. Удивительно, но тот сразу впустил его в свои покои. Будто всё время ждал; ждал, несмотря ни на что. Отец глядел пронзительно и сочувствующе, так, словно он – самый настоящий преступник. Хотя почему «словно»? Разве поднять руку на собственного ребёнка – не преступление? К Владу уже вернулась внешняя невозмутимость, но в душе ему ещё хотелось плеваться от испытанного утром унижения. – Сын, прости меня, пожалуйста, – чересчур приторно протянул доморощенный «глава семьи». – Я поступил очень некрасиво. Влад приподнялся на расшитых алым бархатом подушках и кивнул отцу в своей подростковой, бунтарской манере. – Возможно, я был неправ, все эти годы скрывая от тебя правду о Вере, – по спине Модеста струился противный холод. – Но я просто хотел, чтобы у тебя было счастливое детство. – Знаешь, что меня больше всего раздражает? То, что ты не умеешь быть настоящим отцом! Фраза наследника намертво отпечаталась в сознании Модеста. Он вскинул правую бровь, но более никак не отреагировал. – Если бы ты увидел в зеркале не своё лицо, а свою душу, ты бы ужаснулся, – заявил Влад и начал ходить из угла в угол; ещё одна дурная отцовская привычка. – Только вдумайся, что ты творишь! То рыдаешь на моём плече, то рассказываешь, как спишь со своими бабами, то выносишь на обсуждение свои психические расстройства. А помнишь, как ты недавно ссорился с мамой прямо посередине коридора? А как во время очередной попойки снял штаны? – Не вспоминай, мне самому совестно! – Представь, что чувствую я, твой сын, наблюдая за всем этим? – Влад ненадолго остановился, но вскоре возобновил хождение из угла в угол с ещё большей энергичностью. – Отец должен быть сильным, заботливым и мудрым. Отец обязан олицетворять собой скалу, защищать своих детей от бед и давать им дельные советы. Отец не имеет права на нервные срывы и пагубные привычки. А у нас с тобой всё наоборот. Я – твой защитник, советчик и гарант твоей какой-никакой уравновешенности. А ты – мой подопечный. Модест и пары слов связать не смог; они физически не шли с языка. Только похлопал себя по карманам в надежде отыскать папиросы. – Но самое смешное, что я тебя люблю, – Влад улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой. Последнее его слово сопроводил щелчок отцовской металлической зажигалки. – Вопреки всему. Люблю беззаветно, восторженно, трогательно. И сам не знаю, за что. Впрочем, если бы знал, это была бы уже не любовь, а пиетет. – Влад… – губы слушателя тронула обезоруживающая улыбка. – Можешь ничего не отвечать. Зато я теперь точно знаю, что нужно делать. Я поеду с Верой. Она живёт в Европе, это мой шанс вырваться. Следующие слова сына Модест не расслышал – они утонули в разлившейся вокруг безысходности. В грудь ударило знакомой с детства болью; что-то подобное он чувствовал, когда пахнущий лекарствами доктор сообщил ему о смерти мамы, и когда облачённый в траурные одеяния дедушка объявил, что Калерия останется в его имении, потому что в Москве у неё отныне никого нет – Ильин Дмитрий Сергеевич, героический супруг Изабеллы, погиб на боевом задании. – Нет, – прошептал Модест, слизнув горьковатый привкус табака с сухих губ. – Сынок, не бросай меня! Не становись предателем! Ты потом сам не сможешь с этим жить! Я тебя растил, ночей из-за тебя не спал! Владик внутренне возликовал. Вот, так-то лучше! А то «это уже не любовь, ты меня душишь»! А что, у прадедушки ситуация лучше? Всю жизнь собачился со своим единственным сыном, не видел от него ни родственного тепла, ни дружеского участия, и на старости лет остался бы совсем один, если бы не внуки и правнуки. – Погоди, – вздохнул сын и, подойдя ближе, приобнял отца за плечи. – Я уеду, но только для того, чтобы выучиться и заработать денег. В Европе возможностей больше. А потом вернусь и вытяну тебя из этого притона. – Глупости! Чем ты там собрался зарабатывать? Ты даже языка не знаешь! Будешь богатеньких старых вдовушек обслуживать? – Папа! Ты можешь хотя бы пять минут побыть приличным человеком? – Да ради бога, это твоё дело. Только давай заранее купим тебе всяких плёточек и верёвок? – Ты думаешь, что говоришь? Что ни слово, то пошлятина! – А ты уже стесняешься своей будущей работы? Сын, это одна из самых древних работ на свете! В ответ он получил уставшую улыбку. Влад не обижался на подобные фразы отца; он любил его даже в моменты, когда тот был абсолютно невыносим. Да и, наверное, кто угодно бы посмеялся над маленьким дурачком с большими планами на жизнь. Но Влад был уверен, что не откажется от своей затеи. Юность – самое подходящее время для новых свершений, полезных знакомств и риска. И второго подобного шанса судьба ему не даст. Если он пошлёт Веру к чёртовой матери, всё останется как есть. И они с папой продолжат сидеть в этой треклятой усадьбе, пока не сдохнут. Нет, хватит. И так «досиделись» до того, что отец от бесконечных проблем и интриг начал спиваться, да и сам Влад в такой атмосфере испортился. – Я пока не знаю, чем буду зарабатывать, – сказал парень. – Но я ничего не боюсь, могу даже полы мыть. Нужно что-то поменять в жизни. – На тебя общение с Машей так повлияло? – уточнил Модест, вспомнив, как любовница действовала ему на нервы примерно в такой же манере. – Ты смеёшься? Я с ней давным-давно не общаюсь. Но неужели ты станешь отрицать, что здешняя атмосфера угнетает, портит характер и укорачивает жизнь? Вспомни, как изменилась Калерия после своего приезда в усадьбу! Пап, мы живём в каком-то притоне! С бесконечными скандалами, интригами, пьянками и снующими туда-сюда продажными девками, вроде твоей любовницы. Тебе это не надоело? Лично мне – очень. Модест продолжал напряжённо курить. Чёлка прилипала к его лицу и лезла в глаза, но он этого нарочно не замечал. Да. Надоело – такое простое и серое слово, как пепел на кончике папиросы. – Мне плевать на Веру, – снова прилетел ему в лицо шёпот с проблеском надежды. – Она для меня абсолютно чужая женщина и останется таковой навсегда. Я воспринимаю её как билет из нашего вертепа. Как возможность обрести самостоятельность и побывать в Европе, а, возможно, и остаться там навсегда. И если у меня всё получится, я клянусь, что заберу тебя с собой, потому что без тебя этот мир ничего не стоит. Мы будем работать, переводить иностранные книги, а может, даже иллюстрировать сказки. Купим небольшой клочок земли с садом, станем наблюдать за жизнью. Это будет очень здорово! Модест молча курил. Он давно не верил ни в какое «здорово». *** Сегодня на море снова разыгрался шторм. Волны то и дело вздымались вверх и с шумом падали обратно, а их края пенились, жужжали и шипели. Возникало ощущение, что всем вокруг разом завладела какая-то злая сила. Однако Калерия уже настолько привыкла к этим звукам, что задремала прямо за столом, положив под голову книгу. И только знакомый кашель рядом вернул её в реальность. – Серёжа, боже мой, – встрепенулась девушка. – Ты же весь промок, быстрее переоденься! И так насквозь простужен! Она сама чувствовала себя лучше, чем раньше, из её лёгких не вырывались хрипы, но каждый тяжёлый вздох мужа ударял ей в грудь болезненным уколом. Она бы отдала что угодно, чтобы он хоть на шаг приблизился к выздоровлению, но этого не случалось. – Лерочка, у нас есть чай? – спросил Сергей, опустившись на стул. – Есть, но он уже остыл. Погреть? – Нет-нет, не суетись. Холодный тоже ничего. – Не выдумывай, – насупилась Калерия и упёрла руки в бока. – Сейчас погрею. А то ты так до морковкиных заговен не поправишься. То работаешь под дождём, то отказываешься от обеда, то пьёшь холодный чай. Руки мужа накрыли её тело, дрожащие ладони скользнули по хрупкой спине, притянули вплотную, буквально вбили в широкую грудь. Лера не знала, сколько они простояли, обнявшись. Она очнулась лишь когда Серёжа снова зашёлся в кашле. – Да что же это такое! – полный отчаяния крик девушки заглушил шум морских волн за окном. Она бросилась к вороху своих привезённых из Москвы вещей, достала шубу – ту самую, белоснежную, пушистую и очень-очень красивую, и набросила её на сведённые судорогой плечи супруга. Сергей не стал противиться. Он привык к тому, что Лера старалась обогреть его всеми мыслимыми и немыслимыми способами: например, вчера она забралась к нему под одеяло, сняла с себя всё до нитки и обнимала его несколько часов кряду, пока его озноб не пошёл на убыль. А позавчера предложила развести на берегу костёр из своих платьев. – Не могу понять, почему нам не завозят провизию, – мужчина сдержал неуместные слёзы и припал губами к бархатистой щеке склонившейся над ним избранницы. – Время уже пришло. – А может, кто-то и приезжал, но мы не видели? – Калерия быстро заморгала широко распахнутыми, болезненными и чувственными глазами. – Серёжа, дорогой мой, я написала письмо в столицу, совсем скоро у нас будут медикаменты. Дедушка, возможно, проигнорирует мою мольбу, но Модест обязательно поможет. Он своеобразный, но очень добрый человек. Скажи, тебе стало теплее? Это очень пушистая шубка, я купила её на случай сильных морозов. – Знаешь, я всегда хотел видеть тебя во всём самом лучшем, красивом, дорогом, – прошептал Сергей. Кто знал, доживёт ли он до зимы? Увидит ли Леру в этой шубке, в шарфе и перчатках, с сияющими на волосах снежинками? – С того дня, как мы впервые поцеловались, я пообещал себе, что после того, как ты станешь моей женой, ты будешь носить только роскошные платья и украшения. Даже лучше тех, что были у тебя в Петербурге, – он замолчал, но тёплая ладонь жены легла на его плечо, словно подначивая продолжить монолог. – Тебе всегда была к лицу богатая жизнь. Ты словно рождена для любви и разного рода великолепий. Но в итоге прозябаешь здесь. – Ну что ты такое говоришь, – Калерия со щемящей нежностью рассматривала трещинки на руках возлюбленного. Как учёные, открывая звёзды и другие космические тела, давали им имена, так и она бы дала имя каждой этой трещинке. – Я не жалею, я должна быть с тобой. – И с того дня, как я приехал в Петербург, – продолжил Измайлов, и в его груди расцвело живительное тепло от воспоминаний, – я жил с мыслью, что ты – лучшее, что со мной случалось за всю мою насыщенную, долгую жизнь. Я тебя очень люблю. И это «я тебя люблю» высекалось, выжигалось прямо в сердце, пока снаружи ревели волны. *** – Ну здравствуй, – голос Модеста врезался в уши уже совсем взрослой Веры противной насмешкой. – Иностранка, мать твою. Жгучая брюнетка ниспослала ему красноречивый взгляд сверху вниз: что-то среднее между «закрой рот» и «иди к чёрту». А потом зачем-то растрепала причёску, вынув из копны волос отливающую серебром заколку. Заколка цапнула её за палец, из-за чего Вера ойкнула; в полупустом помещении этот звук прозвучал особенно громко. – Good afternoon, how are you doing? – поинтересовалась молодая женщина. Её ехидство было слишком сильным, почти капало с кончика языка. Модест помахал курительной трубкой, манерно выпустил дым в сторону собеседницы и закинул ногу на ногу. Грех не «порисоваться» перед бывшей возлюбленной. Вера всмотрелась в его лицо с лисьей насмешкой. Красив, сукин сын! Хотя пьёт и курит как чёрт. – All right, – наконец ответил мужчина. – I envy myself! – после чего продолжил уже на родном языке: – Мой отец был умнейшим человеком. И он часто упоминал, что «не скажет и слова приехавшему на его землю иностранцу, пока тот не поздоровается с ним на русском». А ты едва приехала и уже проявила неуважение. – Ты всё такой же неугомонный. – Что есть, то есть. Но ты ведь за это меня когда-то и полюбила. – Я тебя никогда не любила. Смех Модеста колокольчиком дилинькнул в прохладных стенах гостиничных апартаментов. Вера вправду высоко взлетела, раз остановилась в столь дорогом номере. Интересно, помнила ли она, как он драл её на дешёвом матрасе после их совместной попойки пятнадцатилетней давности? Наверное, помнила. Такое хрен забудешь. – Любила, – глаза аристократа сверкнули неподдельным самодовольством. – А может, и сейчас любишь. Вер, мне ведь стоит только пальцами щёлкнуть, как ты… – Ну давай, – нарочито громким голосом откликнулась Вера. – Щёлкни. Модесту показалось, что если он не уберётся отсюда в ближайшие десять минут, здание обрушится от напряжения между ними. Нужно это заканчивать. – Зачем ты всё рассказала Владу? – Для начала я бы хотела поблагодарить тебя за то, что ты вырастил нашего сына. – Нашего? Ошибаешься. Это только мой сын. И я не позволю тебе вытеснить себя из его жизни. – У меня и в мыслях такого не было! Вера не соврала. Она поняла, что все её потуги в отношении сына будут бесполезными в ту самую минуту, как увидела его. Он – отражение Модеста. Из осинки, даже если побег пересадить как можно дальше, апельсинка не вырастет. Модест через слово острил, Владик делал то же самое. Модест был с ног до головы увешан цепями и кольцами, Влад пошёл ещё дальше и проколол уши и нос. Модест – блондин с серыми глазами, Влад – тоже. И этого не исправить, не отнять. – Я просто посчитала, что он имеет право знать правду. – Да мне плевать, что ты посчитала. Но притащиться без приглашения и сказать парнишке, который видит тебя первый раз в жизни: «Я – твоя родная мать» могла только полная идиотка. Ты же ничего не знала о Владе, о его жизни и здоровье. А если бы у него было слабое сердце? А если бы его после такого потрясения забрали в больницу? Тебе повезло, что ему оказалось плевать, потому что он всегда любил только меня. Нормальная женщина на твоём месте сначала бы разузнала хоть что-нибудь о сыне, а потом уже действовала. А ты как была недалёкой эгоисткой, так и осталась. – Не смей меня оскорблять! – выкрикнула Вера и подошла к несостоявшемуся супругу так близко, что уловила запах табака с его губ. – У меня попросту не было времени на это! Если ты – пожизненный бездельник, это не значит, что все такие. Я приехала всего на пару дней, меня дома ждут муж и дочь! – И, знаешь, если я тогда променял тебя, завидную невесту, дворянку с родословной, на простушку-крестьянку, значит, у меня на то были причины. И они гораздо глубже, чем ты думала. Я всегда замечал в тебе эгоизм и непригодность для семейной жизни. Я многим об этом говорил, но меня никто не слушал. – Почему ты такой дерзкий? – А каким должен быть? Модест кончиками пальцев зацепил свисающую с чужого уха длинную серёжку. Ещё одна недешёвая цацка, которая была Вере очень к лицу. Что отрицать, Абрамцева всегда была симпатичной девушкой, а после того, как похудела, отрастила волосы и сменила яркий макияж на естественный, её образ вовсе заиграл новыми красками. Редкая женщина могла выглядеть так эффектно во время сильного волнения. – Кто твой муж? – полюбопытствовал Модест. – Известный в узких кругах музыкант. – Надо же. Прямо как я. – Ты? Если ты на чём-то и играешь, то только на резинке от нательного белья, когда выходишь на балкон покурить перед сном. Альберт-Иоанн-Модест открыто рассмеялся, а потом вдруг притянул к себе бывшую возлюбленную с такой силой, что они едва не столкнулись лбами. Вера замерла, рассматривая радужку серых глаз напротив. – Я полжизни провела за рубежом, – улыбнулась женщина, чувствуя, как её самообладание начинает трещать по швам, – но не встретила ни одного мужчину, который был бы хоть чуть-чуть похож на тебя. Я не в том смысле, не подумай… Просто это странно. Чего ты смеёшься? В следующую секунду Модест почти болезненно ударился губами о её губы. Вера была не в силах оттолкнуть его, а может, просто не хотела. Поцелуй отдавал привкусом табака и невыносимым цветочно-древесным парфюмом, которым, казалось, была пропитана вся комната. Это было какое-то совершенное безумие. Вера даже не поняла, в какой момент их одежда начала разрываться в клочья от бешеных эмоций. *** – Ну что, папа, рассказывай, – прошелестел Влад, сложив руки на груди. – Что рассказывать? – уточнил Модест. – Где ты был, чем занимался? Ты знаешь, что мама всю ночь из-за тебя не спала? – Ты про Алёну? – Модест с трудом поднял со стола графин с водой и чуть не выронил его на пол. Сил у него было маловато. – Просто твоя родная мама тоже не спала всю ночь. И тоже из-за меня, – и залился звонким смехом. Он всегда хохотал именно так: громко, от души, почти дьявольски. Владик опёрся поясницей о стол и испустил душераздирающий вздох. – Ты был с Верой? – если поначалу юноше было некомфортно обсуждать с отцом его интимную жизнь, то сейчас он воспринимал это как что-то само собой разумеющееся. Сам папа не видел в данной ситуации ничего неприличного или травмирующего, он считал сына другом, и Влад научился принимать это с благодарностью. – Я поражаюсь! Откуда у тебя столько наглости? – Ты разговаривал с Алёной? Она знает о приезде Веры? – Нет. Я считаю, что подобное нужно обсуждать в семейной кругу, а не сваливать всё на подростка. – Ну понятно всё с тобой. Модесту было легче выпить стакан кислоты, чем сесть за стол переговоров с Алёной. Он уже забыл, когда они с женой оказывались в непосредственной близости друг от друга, и отвык от неё. Даже натыкаясь в коридоре на какую-нибудь безделушку супруги, вроде оставленной у зеркала расчёски, молодой дворянин чувствовал неловкость и тоску. Он хотел Алёну. В последнее время – особенно сильно. Но боялся трогать её своими лапами, пачкать в грязи. – Хочешь семейного совета? Хорошо, вечером всё устроим. – Зачем же откладывать? – У меня пока много других дел. Вон, нужно съездить к Бирюкову, отдать ему долг. – Пап, ты издеваешься? – эта фраза родителя так сильно вывела Влада из равновесия, что он забыл и о маме, и о Вере, и о своих собственных планах. – Ты опять влез в долги? – Снова ты со своими упрёками! – возмутился инфантильный отец. – Ты видел, как всё подорожало? У одного моего друга скоро день рождения, мне нужен новый костюм. Я же не смогу пойти на праздник в старом! – Я который раз пытаюсь контролировать наши финансы, а иногда даже прошу для тебя денег у прадедушки, а ты их прокучиваешь или копишь долги. Так нельзя! Да, я обещал тебе помогать… – Да можешь не помогать. Сам разберусь. – Твоё «разберусь» закончится тем, что ты начнёшь продавать вещи из дома! На губах Альберта-Иоанна-Модеста расцвела горделивая улыбка. Какого замечательного парня он воспитал! Да, немного истеричного и навязчивого, но доброго, рассудительного, красивого. Неудивительно, что на последнем мероприятии сразу две девушки обратились к нему, Модесту, со словами: «Какой у Вас наследник! Кому же такое солнышко достанется?» – Ты не видел Машу? – поинтересовался «глава семьи». Владик немного помолчал, а потом молодой отец почувствовал его успокаивающие поглаживания на своей макушке. – Я не хочу тебя расстраивать, но не только ты провёл прошлую ночь в чужой постели, но и она. Выгони эту пакость к чёртовой матери! Зачем нам такое позорище в доме? – С чего такие выводы? Если она не ночевала в усадьбе, это не значит… Владик выругался сквозь плотно сжатые зубы. За какие грехи ему достался такой отец?! Ему хоть плюй в глаза – всё божья роса! – Да вот с чего! – закричал парень, достал из кармана пиджака листы бумаги и бросил на стол. Модест взял их подрагивающими ладонями, но, даже пробежав глазами по первым строкам, ничего не понял; лишь то, что это были письма. Недосып и натянутые нервы не позволяли ему адекватно воспринимать информацию. – Это письма от Александра Ефимова, – пояснил сын. – Любовные письма, пап. Читай отсюда: «милая Мария», «отправляю тебе своё признание в чувствах», «хочу поблагодарить тебе за все объятия, что ты мне подарила», «ты очень много для меня значишь». Вот, – бледный тонкий палец указал на новый абзац, а занявший позицию безмолвного слушателя Модест положил ладонь на лоб, попытавшись унять головную боль. – Если даже это для тебя – не доказательства её гнилой натуры, я умываю руки. Только когда над тобой начнут смеяться все друзья и знакомые, можешь мне не жаловаться, ибо я тебя не поддержу. – Откуда у тебя эти письма? Ты пробрался в комнату Маши? – Да. Собственно, пробраться туда было не очень сложно, да и письма лежали прямо в тумбочке. Она настолько обнаглела, что даже не считает нужным тщательно скрывать ото всех свои похождения. Я понимаю, что это не мои заботы, – Влад употребил данное выражение только для того, чтобы задобрить собеседника. На самом деле, он считал, что всё, что касалось его отца, касалось и его самого. – Но я не хочу, чтобы над тобой потешались! Ты ведь публичная личность! А Маша так тебя срамит! В голове у Модеста было множество мыслей, но все они оборвались, едва в глазах сверкнула слепая ярость, а в грудь ударила по-детски упрямая ревность. Он никогда никого не ревновал! На Веру ему было плевать, а Алёна попросту не давала для этого повода. А вот сейчас, на четвёртом десятке, в полной мере ощутил, что из себя представляло это чувство. Конечно, Модест и раньше знал, что любовница не верна ему, да и сам вёл двойную жизнь. Но одно дело – слышать об этом краем уха, а совсем другое – собственными глазами видеть эти письма! «Очень много для меня значишь», «искреннее признание в чувствах», «думаю о тебе каждую секунду». Тут не просто секс, а глубокая привязанность! – Кто этот Ефимов? – Актёр и музыкант, сын Алексея Сергеевича Ефимова. Он приходил на праздник, устроенный Кошурниковым, сидел неподалёку от тебя. Рыжеволосый, бородатый, лет тридцати пяти на вид. – Я убью этого сукиного сына! – заявил Модест. – Да ты что, папа?! С ума сошёл?! Такой грех на душу брать! Давай просто прогоним Машу? – Прочь с дороги! Фраза – как кодовый сигнал сильнейшего бедствия. Владика затрясло, замутило и бросило в жар одновременно. Ему очень захотелось отмотать время на десять минут назад и не открывать рот. – Не надо! – воскликнул юноша и бросился на родителя наперерез, как воин на амбразуру. – Не наживай себе проблем, умоляю! Подумай о своей семье, о детях! Ещё не хватало тебе попасть в тюрьму из-за какой-то продажной девки! – Нет, он должен за это ответить! – весь мир вокруг Модеста будто плыл, в комнате заканчивался кислород. Да, судьба и раньше подсовывала ему такие «сюрпризы», что мама не горюй, но сегодня был явный перебор. – Он знал, что Маша – моя женщина, он видел нас вместе, раз мы были на общих мероприятиях! И спал с ней за моей спиной! – Почему ты всю вину перекладываешь на Александра? А про Машу и слова не сказал! Но, увы, ни один из аргументов сына не подействовал на отца. И к двенадцати часам того же дня Модест отправился вершить правосудие. *** Владик чувствовал себя кругом виноватым. С какой бы стороны юноша на себя ни смотрел, он – первое звено в цепи отвратительных событий. Если бы он не передал папе записку с адресом гостиницы, в которой остановилась Вера, со словами: «может, вам будет о чём поговорить», тот бы остался дома. А значит, и Маша бы не поехала к Ефимову! Чёрт, чёрт, чёрт! Ну почему всё так? Влад терпеть не мог свою несостоявшуюся невесту, но в любви Маши к своему отцу не сомневался, и знал, что её измены – следствие папиной распущенности. Но не могла она хранить верность тому, у кого была законная жена! Самолюбие не позволяло! Может, если бы папа развёлся с супругой и полностью посвятил себя новым отношениям, Маша стала бы для него примерной спутницей жизни. Но этого не мог допустить уже сам Влад. Еще не хватало, чтобы эта идиотка носила статус его официальной мачехи! – Я выживу её отсюда, – пообещал парень сам себе. – Процесс уже пошёл. Осталось лишь чуть-чуть надавить на папу. Но это всё – потом. А сейчас ему нужно было вызволять родителя из очередной беды. Папа уехал на разборки с Ефимовым ещё час назад и Влад начинал нервничать. Что там можно делать так долго? И зачем он показал отцу письма?! Дурак малолетний! Надеялся, что папа рассердится на Машу, а тот про неё и слова плохого не сказал! – «Может, рассказать обо всём прадедушке? – подумал Владик. – Хотя чем он поможет? И папа будет от этого не в восторге; он и так считает, что у меня язык без костей. Нет, сам во всём разберусь». *** Первым чувством Модеста, когда он увидел Машу – красивую, напомаженную, в красном платье, а подле неё – того самого рыжеволосого Ефимова, оказалась вовсе не ярость, а тоска. Ему показалось, что потолок почти обрушился на его бедную голову, а стены подошли слишком близко. Наверное, из-за этого ему стало нестерпимо душно, а в сердце что-то кольнуло; очень больно и резко, точно шилом. Маша в этот момент сидела на трюмо, качая ногой, но при виде возлюбленного вскочила и зачем-то три раза перекрестила воздух. Модест ухмыльнулся, – раньше он не замечал за любовницей религиозности. – Модест, – залепетала Мария. – Как ты… Откуда ты? Я не верю своим глазам! Молодой дворянин постоял посередине комнаты, а потом опустился в кресло. Что до Ефимова, то он занял позицию молчаливого зрителя. Мужчина неоднократно видел Машу и Модеста вместе и догадывался, что сейчас на его глазах произойдёт семейная разборка, но в то же время он был крайне удивлен, что последний не набросился на него с кулаками. – Милый, скажи хоть слово, – попросила Маша. – Что ты себе надумал? Я не люблю его! Я люблю только тебя! Я спала с ним всего два-три раза, да и то назло тебе! Модест смотрел на Александра и завидовал его спокойствию. Разговаривать с любовницей ему не хотелось, да и смысла не было. – На тебе совсем лица нет, – Марии с каждой секундой становилось всё страшнее. – Что же ты раньше не признавался, что тебя ранят мои измены? Я думала, ты спокойно к этому относишься! Модест, я обезумела! – взвыла девушка и метнулась в угол комнаты. – Я окончательно ударилась в распутство, я погибла! Ради всего святого, спаси меня! Модест закрыл лицо ладонями. Отвратная горечь затопила всё вокруг. – Если у нас настоящая любовь, давай будем друг у друга единственными? – в отчаянии Маша опустилась перед возлюбленным на колени, отняла одну его руку от лица и крепко сжала в своих пальцах. Как ни странно, от этого касания Модесту стало легче. – Найди в себе силы отпустить Алёну, а я порву со своими любовниками. Я мечтаю быть твоей женой! – Я не думал об этом, – промолвил Альберт-Иоанн-Модест. Тоска разрывала его изнутри, уничтожала до основания. – К чему нам свадьба? – Нет, это невозможно! – заявила Маша и дала волю слезам. Она помнила и про Стрелкова, и про Фролова, и про Ефимова, который сейчас наблюдал за её стенаниями с видом ребёнка, которого родители в воскресный день привели на ярмарку, и от этого сильно краснела. Она не любила никого из них, а вот Модеста Оболенского обожала до фанатизма. Поэтому и готова была хоть до скончания времён сидеть в усадьбе в ожидании чего-то лучшего. Лишь бы поближе к нему. – Как ты посмел позариться на мою женщину? – продребезжал Модест, поднявшись на ноги. – Нет, не устраивайте сцен! – взмолилась Мария, уняв неуместный в данный момент трепет в сердце от словосочетания «моя женщина». – Где написано, что она твоя? – уточнил Ефимов. – Я задушу тебя собственными руками! Александр сжал кулаки. Ему не хотелось драться с непрошеным гостем. Во-первых, он думал, что Модест намного моложе него, а бить вчерашнего юношу – очень низко, а во-вторых, не был уверен, что Маша того стоила; но приготовился защищаться на случай, если оппонент первым пойдёт в атаку. Так и случилось. Модест нанёс удар в чужую челюсть, прежде чем Александр успел уйти вправо. – Вот мерзавец! – выругался не ожидающий такой подлянки Ефимов и толкнул противника в грудь. – Сам напросился! Толчок получился не очень сильным, но его оказалось достаточно, чтобы сломленный состоянием глубочайшей тоски и разбитый после бессонной ночи Модест упал на пол, напоследок приложившись виском о дверной косяк. Маша отступила на пару шагов и вжалась в стену; её захлестнула паника, она едва понимала, что произошло. Модест не двигался. – Что это с ним? – тупо спросил Александр. Из коридора послышались приближающиеся к комнате шаги. Через минуту дверь распахнулась и на пороге появился распалённый светловолосый юноша в бордовом фраке. Не взглянув на Машу и Ефимова, он склонился над пострадавшим и принялся трясти его за плечи и умолять таким безнадёжным, полным трепета и жалости голосом, что у кого угодно бы слёзы на глаза навернулись: – Пап, ты что? Не пугай меня! Вставай! Ну же! Пожалуйста! Пап… Поднимайся! Ну не оставляй меня одного! *** Модест насилу открыл глаза. Знакомые лица: жена, дочь, сын, дедушка, Вера… Стоп, Вера?! Она-то что здесь делала? И почему среди вышеперечисленных не было его главной женщины, Маши? – Папа, слава богу! – воскликнул Владик и обнял отца, как вернувшийся к нему смысл жизни. Модест осмотрелся по сторонам. Он находился в своей усадьбе, в гостиной. Но как он сюда попал? И почему у него так болела голова? – Внук, мы очень рады, что ты очнулся, – почти басом заявил дедушка. – Маша… Где Маша? – спросил Модест и ему показалось, что все присутствующие, за исключением Веры, зло лязгнули зубами. – Её здесь нет, – ответил Влад. Под бледной кожей парня заходили желваки и, хорошенько подумав, его можно было понять: он рискнул всем, чем возможно, проник на чужую территорию, спас своего непутёвого отца, а тот, едва придя в себя, обеспокоился местонахождением Маши! Этой лярвы, по вине которой чуть не погиб! Возможно, кто-то назвал бы такое поведение доказательством любви, но Влад считал, что не стоит путать сильные чувства с моральным уродством. – И не будет, – подлил масла в огонь хозяин имения. – Двери моего дома отныне для неё закрыты. Модест поднял взгляд на дедушку; буквально прошил его насквозь болезненными, горящими глазами. Он и раньше не всегда понимал, о чём говорил его многолетний попечитель, а теперь – тем более. Что значит «не будет»? – Вы её выгнали? – наконец сложился пазл в его голове. – Я не хотел такого поворота событий. Я и сам к ней привязался. Но она перешла все грани. Ты чуть не умер от руки её любовника. Хорошо, что Влад вовремя подоспел! Александр не выйдет из тюрьмы до второго пришествия, я об этом позабочусь! А Маше было велено отправляться в свободное плаванье. – Ей давно пора было вернуться в лоно семьи, – поддакнул Владик. – Её родители, наверное, уже истосковались по своей дочурке. Алёна не выдержала и разрыдалась. Но это были слёзы облегчения. Никто из усадьбы её не понимал, а некоторые крестьянки вовсе считали, что молиться о выздоровлении предателя, – высшая глупость. Константину Борисовичу и Владу естественно переживать за кровного родственника, но Алёне-то зачем? Ведь Модест променял её на молодую полюбовницу, да и Лизе уделял мало внимания. Но Алёна не желала мужу зла. Каким бы Модест ни был, он – её первый возлюбленный и отец её единственного родного ребёнка. – Как Вы могли?! – выкрикнул пострадавший. – Без моего ведома?! – Успокойся, – попросил дедушка. – Я всё понимаю, вы с Машей долго были вместе, ты к ней прикипел. Но это уже не шутки; сегодня тебе повезло, но раз на раз не приходится! Неужели ты хочешь, чтобы какой-нибудь из её мужчин однажды зарезал тебя в переулке? – Модест, ты отказался от своей семьи, – напомнила Алёна, и на лицах собравшихся промелькнуло то ли удивление, то ли радость. Они уже забыли, как звучал голос брошенной супруги взбалмошного красавца с тройным именем. – Ты наплевал на своих детей, ты не переживаешь о больной сестре, не интересуешься племянниками, не уважаешь пожилого дедушку. Это ужасно, раньше ты таким не был! Я выходила замуж за совершенно другого человека! Возьми себя в руки, пока не поздно! Покажи всем, что в твоей душе ещё осталось благородство. Модеста вдруг осенило. Он вспомнил, что несколькими днями ранее у него из головы вылетело нечто очень важное. Он так и не выслал лекарства Калерии и Сергею. Сжавшись в комок, Модест закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он должен был трезво соображать и не поддавать эмоциям, но сознание уже обволакивала паника. Кто знал, жива ли ещё его милая сестрёнка? Жив ли её прекраснейший, героический муж? – Однажды это должно было случиться, – промолвил Влад. – Иначе ты бы с этой Машей попал либо в сумасшедший дом, либо в тюрьму! – Почему вы считаете, что я должен оправдываться за свой образ жизни и за свою любовь? Да, мне нравится гулять, веселиться и пить. Да, меня устраивают компании таких же «пропащих людей», как я. Да, я полюбил Машу; а почему бы и нет? Она красивая, страстная и задорная. Это повод, чтобы предать меня анафеме? Вы святых-то из себя не корчите. Не первый день под одной крышей живём, у меня на каждого из вас компромат найдётся. Никто не осмелился возразить; даже Константин Борисович. В присутствии несчастного, оставленного любимой женщиной, полубезумного и покалеченного Модеста всем вдруг стало неловко и горько, как в присутствии скулящей собаки. – Дедушка мне полжизни нотации читал, – продолжил оратор. – Теперь сын повзрослел и стал делать то же самое. – А как иначе, отец?! – выкрикнул Влад. Злость ядовитыми пальцами сжимала его внутренности, он едва сдерживался, чтобы не перейти на нецензурную брань. – На тебя же без слёз не взглянешь! Ты потерял контроль над ситуацией! Тебе нужна помощь! – Да, внук, вы с Машей – страшные грешники, – покачал головой Константин Борисович. – Другие бы в вашем положении сидели дома и дрожали от стыда, а вы жили открыто, весело, шумно, точно гордились своей связью… Слова дедушки не задели струн души Модеста. Единственный сын Владислава и Дарьи Оболенских прекрасно осознавал, что он – самый настоящий подлец. Все друзья и знакомые видели его в пьяном, полуголом виде, слышали, как он резвился, гомерически хохотал и пошло шутил. Он неоднократно отдавал своё тело на поругание, его бесчисленное количество раз обнимали продажные женщины и хлопали по спине их любовники. Значит, оставалось только ждать, когда его разразит гром. – В Маше не было ничего особенного, – продолжил Константин, будто желая убедить в этом не только внука, но и самого себя. – К ней временами было стыдно в комнату войти, такой там царил бардак! Белье на стульях и креслах, стаканы на столе, пятна от косметики на полотенцах! Что это за женщина? Вон, посмотри на свою супругу… – Хватит! – крикнул Модест и разрезал воздух правой рукой. – Я разыщу Машу, мне без неё жизнь не мила! И если вы все против нас, мы уедем. Алёна неожиданно засмеялась и сама этому удивилась, но после решила, что у неё, видимо, начался нервный бзик. – Только через мой труп! – откликнулся Влад. – Отец, я клянусь, что если ты снова свяжешься с Машей, я оборву с тобой общение! Ты не увидишь меня ни через год, ни через пять лет, ни через двадцать! И я стану сам для себя чужим, тряпкой, блядью и скотиной, если нарушу данную клятву! Юноша понимал, что загонял себя в кабалу. Было ясно как день, что без Маши папа полностью пересядет ему на шею, вместе со своими проблемами, вредными привычками, неврозами и инфантилизмом. И в случае чего исправить это положение будет очень трудно. Он – не очередная папина любовница, он не сможет собрать свои вещи и сбежать, – совесть и зов крови не позволят. Но пока его это не пугало. Всех пропащих людей спасти не удастся. Но хотя бы одного – почему нет? Вдруг получится? *** – Влад, нам нужно поговорить. Влад напряг взор, чтобы разглядеть силуэт прадедушки в сгустившейся мгле. Тот подрагивал от осенней прохлады и, по-видимому, чувствовал себя очень неважно. Хотя здесь абсолютно все себя так чувствовали. Неизменная тоска и не менее неизменная вычурность, на деле являющаяся лишь красивой обёрткой паршивого содержимого. Вроде всё такое нарядное, а дверные ручки скользкие от сырости, и в коридорах тьма, хоть глаз коли. Освещение – коптящие керосиновые лампы, которые давно стоило бы заменить. – Этот разговор нельзя отложить до утра? – спросил Владик, приподнявшись на неубранной постели. – Я очень хочу спать. – Нет, это срочно. Нам нужно решить, что делать с твоим отцом. Ты знаешь, как я к нему отношусь, и сколько хорошего для него сделал, – Константин Борисович нервничал и грыз ногти. Влад так и остолбенел от удивления. Ранее он не замечал за прадедушкой столь гадкой привычки. – Но я больше не в силах терпеть его поведение. Войди в моё положение, я старый человек и мне необходим покой. Модест не спит по ночам, слоняется из комнаты в комнату, прячет шкалики с алкоголем в книжных шкафах, иногда плачет так громко, что я пугаюсь. Я в своём собственном доме чувствую себя как в пыточной камере! Его нужно изолировать от нашей семьи. Нет-нет, не говори! Я очень долго был понимающим, добрым и терпеливым. Я делал всё, чтобы ему помочь. Но мои силы иссякли. Если твой отец продолжит здесь жить, меня к концу года вынесут отсюда вперёд ногами. – Изолировать? – переспросил юноша. – Разве это возможно? Какой Вы чудной! – Вполне. Существуют разные больницы, монастыри. В конце концов, он может поехать в экспедицию! А мы вздохнём с облегчением. – Вы забыли, чем закончилась экспедиция для нашего Кирилла? – Ну а что ты хочешь предложить? Говори, я послушаю. Мой милый правнук, ты ведь сам страдаешь от всего этого! Ты хотел поехать в Европу, вслед за своей родной матерью, но был вынужден отказаться от этой затеи, планировал усердно учиться и работать, но засел дома, чтобы присматривать за больным отцом.  Неужто вся твоя жизнь так пройдёт? Словосочетание «больной отец» не выходило из головы Влада, он не думал ни о чём, кроме папиного состояния. Юноша смотрел на валяющееся на полу одеяло, забытые на стуле брюки, на озадаченное лицо прадедушки, и всё это складывалось для него в такую огромнейшую тоску, что хотелось кричать. Но он не давал мыслям разгуляться, и наивно, по-детски верил, что как только родитель поправится, наступит полное обновление. – Я не уехал, потому что мы с папой заключили уговор: он не будет искать Машу, а я останусь рядом с ним. Я держу своё слово, – сказал Влад, в подробностях вспомнив вчерашний день. – И если бы отправите его в больницу, я тоже туда переберусь. – Ох, матерь божья, – вздохнул Константин Борисович, и его душа наполнилась нежностью и грустью. Сейчас Влад был очень похож на его сына, своего дедушку. – Вы не умеете быть главой семьи. Серьёзный тон, тревога на мертвенно-бледном лице, дрожь в руках и укор в трещинках радужки серых глаз – всё говорило о том, что наследник Модеста сам хотел взять на себя данную роль. Он не доверял прадедушке. – «Прости меня, прости», – думал Константин, глядя на него. – Вы держите дистанцию и не хотите объединяться со своими домочадцами. Даже сейчас Вы неоднократно употребили словосочетание «твой отец». Но ведь речь идёт ещё и о Вашем единственном и некогда любимом внуке. Раз такая ноша на наших плечах, давайте вместе тянуть? Я ведь ещё подросток, у меня нет своих денег и влияния. Вы бы поговорили с папой, спросили, чего он хочет... – Известное дело, чего! Быть поближе к Маше! – Это исключено! Поняв, что сна ему сегодня не видать как своих ушей, Влад оставил прадедушку и бросился в комнату отца. Ему было дурно. После дурацкого разговора о больницах и монастырях он был уверен, что вскоре в усадьбу нагрянет новая беда. Нужно спасать папу. В этом разнузданном, непригодном к какому бы то ни было серьёзному делу и запойном человеке для Владика был весь смысл. Ему нравилось воображать себя спасителем и думать, что однажды, пусть даже в глубокой старости, отец оценит его жертву. – Папа, нам нужно уехать отсюда! – заявил юноша, едва увидев своего родителя. Тот снова не спал. Сидел за столом и, накинув на плечи шубу Кирилла, перебирал какие-то письма. Окна были закрыты, никого поблизости не наблюдалось. – Уехать? Куда? Как? У нас нет ни транспорта, ни больших денег. – Прадедушка хочет заточить тебя в больнице, – прошептал Влад и начал медленно цепенеть. Ему показалось, что из угла комнаты на них с отцом двигался вурдалак, оборотень, колдун или другой нечистый, и недолго им осталось жить на этом свете. – Поехали в деревню? Будем заниматься искусством, может, даже откроем библиотеку. – Не выдумывай! На это нужны средства и силы. Модест снова почувствовал себя безнадёжно падшим, замученным, истекающим кровью. Сын почудился ему ангелом, и он порывисто обнял юношу, тепло прижался к его груди. Оба почти рыдали. Влад отстранился от родителя, сел на диван и несколько минут обдумывал ситуацию. – Что же делать? – наконец спросил он. – С какой стороны ни посмотри – засада! Умереть? – Не говори глупостей, – отсёк Модест. Хотя он сам призывал к себе смерть всеми способами. Но та, сука такая, не приходила! Только мелькала на горизонте, улыбалась кроваво-красным ртом, кокетничала, дразнила. В тот миг, когда он ударился виском о дверной косяк, Модест ощутил долгожданное спокойствие. Кажется, он даже улыбнулся. Сергей говорил, что муж Изабеллы в свои последние секунды тоже улыбался; наверное, думал о предстоящей встрече с женой. Твою мать, Сергей! Модест метнулся к тумбочке и достал оттуда лекарства. Противовоспалительные, жаропонижающие, противовирусные, что-то для общей пользы… Так, а это посоветовал дедушка. Хоть бы не крысиная отрава! – Ты ещё не выслал им медикаменты? – ужаснулся Влад. – Я вышлю завтра. – Думаешь, они ещё живы? – Не знаю. Но если нет, я им завидую. – А если нет… Что будет с их детьми? – Скорее всего, малышей заберёт к себе наш дедушка. – Но зачем? Ведь Калерия и Сергей – его главные неприятели. – Да просто так. А может, понадеется воспитать их под себя. *** Калерия смотрела на мужа огромными глазами, робко уточняя: «Ты перевёз несколько тележек с углём? А после приготовил завтрак, пока я спала? Но… Как? Ты же испытывал сильную боль!» Сергей лишь тускло улыбался. Как? Да очень просто. Будто у него был выбор! Вчера Калерия, поднимаясь по лестнице, неудачно отклонилась назад и едва не рухнула вниз, но идущий сзади супруг богатырским рывком подхватил её и все оставшиеся ступеньки нёс на руках. С Лерой всё оказалось в порядке, а вот с ним что-то пошло не так. Видимо, потянул сухожилия, потому что боль в руке не проходила уже сутки. А если учесть, что он до сих пор мучился от кашля, слабости и дискомфорта в груди, его общее состояние возможно было описать фразой «обнять и плакать». Но приходилось жить, работать, заботиться о жене. Лера предлагала обездвижить руку при помощи бинтов. Какой там, господь милосердный! У него было чересчур много дел. Отвернувшись от жены, Сергей спиной почувствовал на себе её жалостливый взгляд. И во взгляде этом читалось: «Ненормальный!» Нет, у него был другой диагноз – он слишком ответственный и любящий. Да ещё и учился жизни у человека, который с пулевым ранением в боку был готов самостоятельно ковылять до больницы. – Поверить не могу, что Модест наконец-то выслал нам лекарства, – произнесла Калерия. Шуршание её изумрудного платья, звон браслетов на тонких руках, дивные пряди светлых волос, что почти касались пола, когда она садилась на стул, ненавязчивый аромат цветочного парфюма – всё складывалось в одну милейшую картину. Лера была единственным островком красоты в этом холодном месте. Сергей не мог на неё насмотреться, трепет в его сердце было трудно описать. – Ещё и провизию завезли! Живём, Лерочка. – Если у нас и дальше всё будет так удачно складываться, после того, как ты поправишься, я съезжу к детям. А то они меня, наверное, совсем забыли. – А меня тогда – и подавно. Калерия выглянула в окно. Порывистый ветер пригнал волны к самому берегу. Вода была тёмно-синей, но не поражающе-чёрной: это хорошо. Значит, шторма сегодня не будет. – Лера, милая, я тебя расстроил? – уточнил Сергей. – Прости, я не хотел. Я уверен, что Вика и Витя живут очень хорошо. Я недавно выслал родителям деньги на их нужды. Да и няня у них появилась. Всё в порядке… И кроватки чистые, и игрушки новые, и одежда… Вот как получилось. Мечтал стать отцом, а в итоге… – Не говори, не надо! – возвела ладони к небу Лера. Нежность её души в этот момент проявилась столь открыто, что Сергей едва подавил в себе болезненное желание схватить в её в охапку и расцеловать от макушки до пяток. – Что рука-то? Ещё болит? – спросила супруга, задев его локоть кончиками пальцев. – Не волнуйся. Скоро пройдёт. Измайлов снова старался сдерживать свои настоящие эмоции, снова не видел в боли ничего неправильного. Наверное, однажды это должно было обернуться против него. Но разве могла боль быть тяжким бременем для того, кто ранее перенёс множество пыток и «очистился»? – Если это твой племянник, ты должен знать, откуда у него кровоподтёк под глазом. Очередной гость логова смотрит на Глеба с недоумением и лёгким испугом, а Сергей мысленно молится, чтобы тот рассказал кому-нибудь об увиденном. Это были первые дни его принудительного заточения, он ещё мог ходить и даже иногда играл в карты с изувером и его визитёрами. Да и выглядел нормально, не считая нескольких синяков. Это позже Глеб перестал отвязывать его от батареи и показывать людям. – Этот кровоподтёк был оставлен мной. За его непослушание, – отвечает хозяин страшного дома и бесцеремонно выплёскивает на Измайлова стакан воды. Парень морщится, но более никак не реагирует. – Пожалуй, я больше к тебе не приду, – ужасается гость. Но он всё-таки пришёл; где-то через пять дней, когда у Сергея появился синяк уже под другим глазом. Но и на этот раз не усмотрел в действиях Глеба ничего, на что можно было бы пожаловаться жандармам. Измайлов не понимал, почему люди вокруг настолько равнодушны; что тогда, что сейчас. И, наверное, уже никогда не поймёт. – Серёж, ты меня слышишь? – Что? Повтори, пожалуйста, – Сергею стало очень стыдно за свою рассеянность. – Извини. Непутёвый я у тебя, Лерушка. Со мной что-то не так, и это уже не исправить, не залечить. Калерия знала, что он имел в виду, и от этого её душа ныла, точно недобитое животное. Можно ли считать личность, на долю которой в молодости выпал настоящий ад, полноценной? Это как считать паралитика обычным человеком. – Давай ладони, – попросила девушка, взяв с тумбочки тюбик крема. – Я хочу смягчить твою кожу, – она решила не развивать сложную для них обоих тему о воспоминаниях Серёжи. Муж сам не любил об этом говорить, а то, что она не считала его непутёвым, знал наверняка. Но, начав смазывать кремом трещинки на его правой ладони, всё-таки добавила тихо-тихо: – Не говори так. Я не могу понять всего, что ты в себе скрываешь. Природа наградила тебя сильной, неустрашимой душой, и в этом твоя особенность. А я вся вылеплена из воздуха, и сердце у меня у меня мягкое, как у птички. Крем обладал охлаждающим эффектом. Это создавало особый контраст с прикосновениями Леры: её руки даже здесь, среди сырости и ветров, были тёплыми, почти горячими. Сергей подумал, что у остальных Оболенских кожа, напротив, всегда была прохладной; когда Модест пожимал ему руку в знак приветствия, его пробирало до костей. Лера во всём была другой. В ней играла жизнь. Возможно, поэтому рядом с ней он пошёл на поправку. – Милая моя девочка, – вздохнул Измайлов. – Дай мне бог действительно стать таким, каким ты меня видишь. Он обнял жену; бережно, даже с каким-то трепетом. Он всегда касался её именно так: словно боялся, что она могла в любой момент исчезнуть. И губы его были ещё нежнее, чем пальцы. Калерия прижалась к нему, всмотрелась в самое родное лицо на свете, и очень скоро поцелуй мужа украл её кислород, а вместе с ним – рассудок. Сергей довольно быстро и умело стянул с неё платье, а сам обнажился ещё быстрее. – Прости, Лера, но к детям мы поедем только вдвоём. Я не смогу тебя отпустить. Каждая секунда без тебя равна для меня пытке. Лера закивала головой. Кому, как не ей, было понимать, о чём говорил Серёжа? Она лишь обхватила его за плечи и потерялась в пространстве. *** Алёна завязывала Модесту галстук, и от этого простого дела на её глаза наворачивались слёзы. Она бы предпочла не трогать мужа, но была не в силах контролировать свои эмоции. Она слишком долго держала его на расстоянии от себя. Ей катастрофически не хватало любви, нежности и тактильных контактов, поэтому сейчас, просто касаясь знакомой бледной шеи, молодая женщина чувствовала, как учащался её пульс и сбивалось дыхание. Проклятье! Какого чёрта всё, что она месяцами подавляла в себе, прорывалось на волю? Что за несправедливость? Модест же оставался спокойным. Прикосновения некогда любимой жены наполняли его падшую душу печалью. Их рассеянные взгляды друг на друга, косые полуулыбки, общая дрожь в руках и смущение на лицах – всё говорило о том, что они потеряли последнюю связывающую их нить. Модест смотрел на Алёну как на Деву Марию (Мария! Снова это треклятое имя!) и прокручивал в голове одно-единственное слово: «Прости». Он был слишком умён, чтобы не осознавать, что его образ жизни был оскорбителен не только для него, но и для его супруги. Он втоптал её в грязь, поступил с ней ещё хуже, чем с Верой когда-то. – Куда ты теперь? – спросила Алёнушка дрожащим голосом. – В деревню. Я уеду туда вместе с Владом. Мне не хочется этого, но в противном случае дедушка закроет меня в больнице или в монастыре. – И что вы там будете делать? – Полагаю, заниматься хозяйством. Давно известно, что физический труд идёт на пользу неврастеникам. – Может, оставишь Влада со мной? – обронила Алёна и, закрыв лицо ладонями, всхлипнула. Расставаться с сыном ей было почти так же тяжело, как с мужем. – Он сам захотел сопровождать меня. – Когда мы увидимся снова? – Не знаю. Остаток осени и зиму я точно проведу в деревне, а дальше буду полагаться на обстоятельства. Но ты оставайся здесь. Дедушка злится только на меня, а не на всю мою семью. Избавившись от меня, тебя он не тронет. Алёна хотела начать умолять супруга забрать с собой и её, но сдержалась. Она и так была унижена донельзя. А Модест желал возобновления их отношений только в двух случаях – если она попадёт в серьёзную передрягу или заболеет. Тогда он обязательно вернётся, чтобы ухаживать за ней, и этим искупит хотя бы часть своей вины. – Ты снова начнёшь общаться с Верой? – На кой чёрт она мне сдалась? Посмотрите-ка, что выдумала! Сына у нас отнять! От жилетки рукава она получит, а не Влада! Модест старался не думать о том, что произошло между ним и знойной брюнеткой в гостиничном номере. Его жизнь была наполнена разного рода грехами, и этот порыв страсти с оттенком ностальгии он попросту не взял во внимание; как, собственно, и Вера. – Но что мне сказать Лизе? – задала новый вопрос Алёна. Она тянула время, чтобы подольше побыть с супругом. – Как объяснить ей отъезд отца и брата? – Я сам с ней поговорю. Наша дочь – умная девочка с чистым сердцем, она всё поймёт. – А если она по вам соскучится? Нам можно будет приехать? – Явно не в ближайшее время, – открестился Модест и не узнал своего голоса: до такой степени он был жалостлив и тонок. – Конечно. Хотя бы недели через три. – Нет, позже. Пожалуйста, Алёнушка, не дави на меня! Я всё понимаю, я ужасный человек, муж и отец, я виноват… Но прошу… Нам с Владом потребуется не меньше месяца, чтобы обжиться, я пока даже не представляю, как мы станем вести быт! – Хорошо, – кивнула Алёна, чувствуя, как её разум, душа, да и вся жизнь распадаются на куски. Ей, как и Модесту, очень хотелось отделаться от ощущения своего присутствия здесь, но она держала лицо. – Если захочешь, сам нас позовёшь. – «Зачем она гнетёт меня своим мнимым великодушием? – думал Модест, не глядя на супругу. – Разве не видит, что мне и так плохо? К чему ищет моего общества, когда нас уже так мало связывает? Нет, я не вынесу. Я повешусь на своём рукаве, как только окажусь в деревне! Чёрт, если бы не Влад…» – Прощай! Долгие проводы – лишние слёзы. Я буду молиться за тебя и за нашего сына. Модест ничего не ответил. Из его души исчезло абсолютно всё. *** Уже на следующий день Модест лежал на скрипучей кровати и прислушивался к деревенской тишине. За окном не было ни пыли, ни толкотни, ни шума большого города. Мужчина то потирал руки, то дёргал плечами, словно ему было тесно в пиджаке из заграничного материала, какого местные отродясь не видели, то что-то напевал себе под нос. Решение уехать в деревню было не то чтобы совсем спонтанным, но довольно непредусмотренным; как минимум, Модест надеялся, что это случится не так рано, и что у него будет время подготовиться. Но если бы он задержался в столичном имении ещё хотя бы на неделю, дедушка бы точно вышел из себя. Хотя… Разве этот старый деспот сейчас «в себе»? В печи потрескивали дрова, в соседнем дворе кричал петух, а старенькие половицы прогибались под шагами Влада. Юноша, в отличие от отца, находился в приподнятом настроении и с интересом осматривал дом, отведённый им в качестве временного пристанища. – Пап, я поговорил с нашими соседями, – сказал паренёк, усевшись за стол. – Здесь на ближайшие пятьдесят километров – абсолютно никакой цивилизации, не считая одной торговой лавки и занюханного богоугодного заведения. О развлечениях и мероприятиях тут никто и не слышал. Что мы здесь будем делать, да ещё зимой, я ума не приложу. К декабрю всё занесёт снегом и даже тропинку никто не расчистит, – но, заметив нарастающий ужас на лице родителя, он добавил: – Но это ничего, главное, что мы с тобой живы, здоровы и есть друг у друга. Придумаем себе дело, чего уж! Я взял карты, шахматы и книги. Если совсем заскучаем, сходим в гости к тем же соседям. Они вроде дружелюбные. – Я, сынок, опасаюсь только, что табак у меня закончится, а взять будет неоткуда, – покачал головой Модест. С некогда любимого внука Константина Борисовича спала беспечность. Мария Антуанетта, прибывая к месту своей казни, наверняка чувствовала то же самое, что он, сидя в этом деревянном домишке, который ранее долго простаивал. В молодости Константин Оболенский ссылал сюда тех, кто был ему неугоден; и вот, возобновил это дело уже в глубокой старости. – «Но лучше здесь, чем в больнице, – попытался успокоить себя Модест. – И еды у нас вдоволь, это хорошо. Я уж боялся, что дедушка принудит меня питаться из одной миски с собаками». В его воображении мелькала чреда серых и суровых дней, вроде застиранного рядна, и он невольно морщился. Но слава богу, что он был здесь с Владиком, а не с кем-то другим. В порыве нежных чувств Модест подошёл к наследнику и прижался к его худому плечу. – Что, папа? – вздохнул Влад. – Это – расплата за угар, в котором ты провёл почти всю свою жизнь. Для человека, который попал в немилость к самому Константину Оболенскому, ты легко отделался. Помнишь, что Кирилл, царство ему небесное, рассказывал о других его постылых? – Господи… Кирилл… Совместные вечера… Как будто сто лет назад всё было! Как же так? Я ведь молод, мне и тридцати пяти нет! Откуда такая безысходность? Неужто у меня отсюда одна дорога – в могилу? – Да типун тебе на язык! Перезимуем здесь, отдохнём, отоспимся, а потом, глядишь, и жизнь красками заиграет. Вернёмся в столицу новыми людьми! Прадедушка от удивления остолбенеет! И потянулись вялые, прохладные и бесполезные дни. В доме было всё для нормальной жизни: вода, дрова, мебель, погреб, запас керосина для ламп, стопки подушек и перин. Дверь и калитка закрывались на хитрую систему замков и шпингалетов, поэтому воров можно было не опасаться. Влад регулярно делал уборку, проветривал две крохотные спальни и кухню, проверял исправность окон и дверей и протирал пыль, из-за чего в жилище всегда было более-менее уютно. Хотя ощущение старины никуда не девалось. Модест же первое время только ходил из угла в угол, напевая пошлые частушки и смущая сына рассказами о своей прошлой жизни. Иногда разговаривал с деревенскими; обычно это случалось, когда мимо их дома проезжал какой-нибудь мужик на лошади. Тогда молодой барин выбегал к нему, чтобы разузнать местные новости, а при случае ещё выпросить табака. Он пробовал чем-нибудь заниматься: вырезать из дерева всякие вещицы, плести корзины, ваять кухонную утварь из глины, и даже рубить деревья, но против этого, по-видимому, протестовала вся его природа. Он – Оболенский. Один из немногих оставшихся в живых представителей выморочного рода; рода, над которым уже несколько поколений тяготела проблема неприспособленности к какому-либо важному делу, апатии и пагубных привычек. Всякий раз, когда Модест брал в руки топор, лобзик или молоток, в его голове начинал пищать противный голосок: «Кого ты пытаешься насмешить? Твоё время прошло, ты не изменишься. Перестань корчить из себя того, кем сроду не являлся. Лучше выпей». И Модест понимал, что этот голос прав. Были ли в его роду достойные люди? Хотя бы среди прадедов и прапрадедов? Вряд ли. Дедушка описывал своего отца как деспота, а прочих родственников по отцовской линии – как трутней. Возможно, род Оболенских захирел бы ещё много лет назад, но в нём внезапно появился Владислав Константинович. Был ли он однозначно хорошим человеком? Нет. Но он обладал куда более важными качествами: силой духа и блестящим умом. Он был единственным, кто не боялся сложностей и труда, и делал всё на благо семьи. Но и его старания пропали даром, и его подкосил злой рок. Умер он, будучи глубоко больным и несчастным, едва ли способным поднять что-то тяжелее бутылки. В Изабелле гнилая натура Оболенских проявилась в юности, когда та связалась с Евой, за которую нормальный человек ломаного гроша бы не дал. И даже последующее благоприятное влияние и забота со всех сторон положительного Дмитрия Сергеевича не смогли изгнать из Белочки придурь. Умерла она в статусе душевнобольной бездельницы. Дмитрий Сергеевич… Модест смеялся, когда думал, что «проклятье» Оболенских настигло и этого человека, – если бы он не был так привязан к Изабелле и опечален её самоубийством, он бы не допустил появления на своём теле множества ножевых ранений. Калерия вобрала в себя лучшие качества своих родителей и обошла стороной плохие; это и позволило ей сохранить рассудок и не пойти под влияние дедушки. Она вышла замуж за любимого человека, но похоронила свои способности и перспективы. Модест был уверен, что Калерия смогла бы стать известной деятельницей искусства, но та бросила друзей, родственников, учёбу и предпочла жить у чёрта на куличках. Зато с мужем. Да и бог бы с ней, её выбор. Тем более, Сергей был этого достоин. За таким человеком действительно можно пойти на край света. Вот только Модест с трудом верил, что супруги выживут в своей клоаке. Они уже заболели и обессилили. И здесь не обошлось без злого языка Константина Оболенского. Если начинать отношения с проблем и чужого злоехидства – откуда возьмётся благополучие? Сам Альберт-Иоанн-Модест казался себе воплощением всех смертных грехов; в нём сплелись истеричность матери, конфликтность отца и сексуальная распущенность дедушки в период молодости. Но кое-что отличало его от родственников: он был удивительно живуч. Он не заразился от Кирилла страшным недугом, не потерял много крови после удара головой о дверной косяк, не угробил печень и лёгкие алкоголем и табаком, не свалился с сердечным приступом, когда раз за разом хоронил близких. Дедушка не позволил ему повеситься, а кабацкие забулдыги не ткнули его ножом под бок. – «Одни умерли, другие уехали, а я остался», – думал Модест, глядя в окно. Ему хотелось, чтобы пришла зима и занесла всё к чёртовой матери, но, как назло, в этом году осень была длиннее обычного. Всё на улице было чёрным, тоскливым, мокрым, непролазным. В тот же день вернувшийся с непродолжительной прогулки по двору Влад застал отца за столом в компании бутылки водки. – Да ты что, папа?! – воскликнул юноша. – Где ты это взял?! С собой привёз? Немедленно отдай мне! Это же отрава, я так за тебя беспокоюсь… – А ты не беспокойся, – ответил родитель уже слегка заплетающимся языком. – Пей со мной. *** На улице, как и прежде, было тихо и спокойно. Если прислушаться, становилось слышно, как деревья во дворе сбрасывали свои последние полусгнившие листья. Туман спускался всё ниже и ниже, срастаясь со светом, льющимся из окон деревенских домов. Но в доме Модеста и Влада царила полутьма. Мужчины сидели на кухне. Владик держался за голову обеими руками; за голову, в которой не было ни одной мыслишки. Сидящий напротив него отец, наоборот, думал очень много, но каждая его мысль была либо о смерти, либо о своём окутанном густым чадом кабаков прошлом. «В чем твоя главная проблема, пап?» – на днях спросил у него наследник. В чём? В родословной. Воздух за окном был пропитан сыростью, дымом и безысходностью. А в их пристанище воняло перегаром, одеколоном и варёной картошкой. Вот что значит совместить несовместимое. Красивое лицо Модеста вдруг начало кривиться, точно от страшной болезни, и через секунду из его нутра вырвался целый поток истерических всхлипов. – Ну что ты мучаешься-то! – воскликнул Влад, умышленно не смотря на отца. Модест вспомнил, что аналогичный вопрос ему неоднократно задавал ныне покойный Кирилл, и от этого ему стало ещё хуже. – Кирилл… Ведь это я его извёл… Я, подлец! Своими истериками и капризами! Будь я проклят за это! Хотя я уже… Разве родиться в нашей семье – не есть самое страшное проклятие? – Ты сходишь с ума, – подытожил Владик, когда родитель затих. – Если я ещё хоть раз услышу от тебя чушь про смерть и загробный мир… Хоть слово, слышишь?! Я сразу уеду в Европу, к Вере! Я буду там учиться и работать, но уже на благо своего собственного будущего! Ещё не хватало мне остаться здесь один на один с умалишённым! Думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Споить меня, накачать адским пойлом до посинения, чтобы я ничего не соображал и не мешал твоему моральному разложению! – Перестань трепать языком! К Вере? Ты общаешься с ней? Отвечай, сын! Ты вправду хочешь променять меня на эту стерву?! Это ты дошёл до ручки, понял?! Вчера разбил тарелку, а сегодня накричал на собственного отца! Это мне нужно бояться твоего общества! Я скоро буду прятать подальше все острые предметы, чтобы ты не натворил дел! – Не валяй дурака! Ты уже на человека едва похож! Творческая личность? Кумир миллионов, да? Светская персона? Смех! Не нравится наша семья? Считаешь, что все должны тебя жалеть? Да ты родился с золотой ложкой во рту, а стал больным алкоголиком! Я – единственный, кто видел в тебе что-то особенное, но ты и меня от себя отвратил! – Как ты смеешь?! – сорвался на фальцет Модест. – И что? Что ты мне сделаешь? – уточнил измученный изоляцией и головной болью Влад. – Ударишь? Покалечишь? Модест поднялся со своего места, но тут же сел обратно. Ничего из перечисленного сыном ему делать не хотелось, но на душе было гадко, словно туда смачно плюнули. – Я не просился в этот мир. Моё рождение – следствие твоей юношеской неосторожности. Если хочешь, можешь забрать мою жизнь обратно. – Да, ты не попросил меня привести тебя в этот мир, но ты и не отказался. Ты не сказал чёткое и однозначное «нет». И кого в этом винить? Юноша испустил протяжный стон. Он так больше не мог. Он не конь-тяжеловоз, чтобы всё вывозить! Раньше у него была уйма надежд на отца, а сейчас он радовался уже тому, что этот чудак самостоятельно вставал с кровати. Зачем Влад вкладывал в него столько сил? Парень думал, что это окупится, что они будут счастливы. Прошло много лет, но счастья не предвиделось. Ну почему у всех нормальные родители, а у него – кошмар в человеческом обличии?! Влад был готов поддержать любой интерес отца, но тому ничего не было нужно; только лежать, пить и жаловаться на жизнь! Любую помощь папа отвергал, на любые замечания огрызался. Пробовал вырезать фигурки из дерева, но забросил. Плетение корзин тоже не потянул. Влад терпеливо ждал, когда всё это пройдёт, но ситуация, наоборот, усугублялась. Отцу уже перевалило за тридцать, а он жил как беспризорник! Сын старался сохранять с ним доверительные отношения и быть другом, но в итоге об него же вытирали ноги! – Пойдём спать, – сказал Влад и поднялся со стула, чтобы уйти в свою одинокую берлогу. – Может, завтра сходим в гости? – вдруг предложил Модест; так просто, словно между ними не было вышеописанного отвратительного разговора. – Для этого нам придётся привести себя в нормальный вид и заново обучиться манерам! – в подтверждение своих слов парень провёл ладонью по отросшей щетине на своём подбородке. Что говорить, они с отцом быстро перестали ухаживать за собой. Да и зачем? Кому это нужно вдали от цивилизации? – Мы ведь уже длительное время только и делаем, что спим, пьём и орём друг на друга. – Ну да. Скорее всего, и в гостях без ссор не обойдёмся. Только чужих людей напугаем. А раньше я очень любил навещать своих старых приятелей. И они с удовольствием меня принимали! Мы пили, пели песни и целовались с красивыми дамами… – Отец, ради бога! Мне противно это слушать! – Раз противно, не слушай. Но не мешай мне предаваться воспоминаниям! – Да замолчи ты! – Нет, я хочу говорить и буду говорить! Влад схватил со стола кружку с явным намерением бросить её в стену, но отец испуганно замахал на него руками: – Прекрати! Иначе нам снова придётся убирать осколки! Сын, держась за поясницу и кряхтя, пошёл к обшарпанной двери, а его компаньон ещё несколько часов сидел, глядя в одну точку. *** Утром Влад сделал уборку на кухне, заварил чай, умылся, побрился и почувствовал себя немного лучше обычного. Он не видел смысла подражать Ярославне и плакаться. Это отец от пьянства и недосыпа начал вести себя неадекватно; не бегал вокруг дома в тапках, размахивая над головой нательным бельём, не раскрашивал котов и воробьёв масляными красками, не разговаривал с диваном или шкафом, и слава богу. Это у отца не было сил подолгу рассуждать на какую-либо тему, а иногда и отлепить голову от подушки. А что до самого Влада, то он оставался здоровым и выносливым. Значит, именно ему нужно было продолжать контролировать ситуацию. Закончив дела, юноша пошёл в комнату отца, сел на край кровати и долго перебирал чужие волосы. Папа проснулся лишь в десять утра и первым делом обратился к наследнику с просьбой: – Дай-ка мне стакан. – Нет, мы сегодня не пьём, – улыбнулся Влад. – Что кривишься? Плохо тебе? – А сам как думаешь? – Вставай, будем завтракать. Да и переодеться тебе нужно. На твою рубашку посмотришь – мама дорогая, на свалке и то лучше валяется! – Чего ты со мной возишься? – просипел Модест, удерживая сына нетипичной для него мягкостью взора. – Неужели тебе больше нечем заняться? – А может, и перестану возиться, – ответил тот, бессознательно подражая тембру отцовского голоса. – Женюсь на хорошей девушке, уеду от тебя подальше и начнётся у меня жизнь! – Это как повезёт. Иногда несчастная судьба – это клеймо до конца дней. – Ох, не жалеешь ты меня! – А что мне тебя жалеть? Я в твои годы тоже не бог весть как жил. Мой отец, твой дедушка, так за воротник закладывал – куда уж мне до него! – но в ту же секунду Модест стушевался и слабо улыбнулся: – Но он был хорошим. И очень меня любил. А пить начал, когда мамы не стало. На кухне, на покрытым глубокими царапинами столе уже стояли горячий самовар и кастрюля с приятно пахнущей пшенной кашей. – Знать, после мяса и рыбы непривычно пшеном питаться? – засмеялся Влад, встав у подоконника. – Да что ты всё паясничаешь! – возмутился отец, налив в свою кружку крутой кипяток. – А каша выглядит аппетитно. Ты сам сварил? – Я теперь всё сам делаю, никакой помощи в этом доме. Модест зевнул и стал рассматривать зайца на сахарнице. Влад смотрел на керосиновую лампу. – Давай ближе к обеду поиграем в шахматы? – предложил последний. – Что ж, можно. Неожиданный стук в двери прервал редкое для мужчин спокойствие. Влад вспомнил, что вчера забыл запереть калитку, и пожалел об этом. – Кого там черти принесли? – буркнул Модест. – Может, мою смерть? – Оставайся здесь, а я пойду, посмотрю. Юноша, накинув пальто, вышел из дома, но уже через пять минут вернулся, держа на руках пушистого рыжего котёнка с двумя большими бусинками-глазами и бело-розовым носиком. Маленький комочек доверчиво жался к совершенно чужому, но тёплому и доброму человеку, мурлыча и жмурясь. – Вот, дети принесли, – сказал Влад. – Ходили по домам, хотели пристроить животинку. Я решил взять. Пусть с нами живёт, веселее в доме будет. *** Страхи Модеста и остальных Оболенских не сбылись. Сергей и Калерия преодолели свой общий недуг. Возможно, дело было в их молодости и в отсутствии хронических заболеваний, которые могли бы ухудшить общее состояние организмов, возможно, в том, что они неустанно заботились друг о друге, а, возможно, и в том, что у них была огромнейшая воля к жизни, призывающая бороться с болезнью всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Если Кирилл говорил: «Я чувствую, что не смогу продержаться, но не вижу в своём положении ничего ужасного», то Сергей – «да ерунда, сейчас прокашляюсь и снова примусь за работу». Как бы там ни было, уже летом супруги, здоровые, красивые, причёсанные и умытые, смотрели на лазурное море, чьи огромные волны изредка бились о скалы, будто демонстрируя наблюдателям свою недюжинную силу. Как славно было после свирепых зимних морозов чувствовать тепло солнечных лучшей! Казалось, что теперь все неприятности точно позади. Сегодня Калерия сидела прямо на полу, у окна маяка, с книгой в руках. Она давно не носила шляпок, и теперь солнце ласкало её непослушные волосы, щёки и часть шеи. Девушка, которую изредка появляющиеся в этих местах знакомые Сергея уже окрестили дитем моря и русалкой, находилась на последнем месяце беременности, ей становилось всё труднее подниматься по лестнице, она много спала и почти не ела из-за непрекращающейся тошноты. Уже завтра ей нужно было отправиться в Москву, чтобы родить в комфортных условиях. При мысли об этом Лера вдруг разжала пальцы, и книга упала на пол. Неожиданно для себя девушка, закрыв лицо руками, протяжно зарыдала. Она и раньше была эмоциональной, а сейчас – и подавно. Ей не хотелось оставлять мужа. Но спорить с оным было бесполезно, поэтому оставалось только сдаться. За прошедшие месяцы Лера около пяти раз приезжала к свёкрам и детям, проводила с ними время и оставляла им немало подарков. Она так же вела активную переписку с Модестом, Алёной и Владом, но при этом с каждым днём убеждалась, что никого в своей семье не любила так, как Сергея. Алёна не понимала, как можно было принять решение жить вдали от своих сына и дочери, Светлана Игоревна и Фёдор Иванович наверняка считали её непутёвой матерью, а Модест утверждал, что она и Сергей очень похожи на Дарью и Владислава Оболенских: те тоже в первую очередь любили друг друга, а уже потом – детей. Нет, Лера питала самые нежные чувства к Вике и Вите, но Серёжа был её смыслом, опорой, огнём. Она так любила его, что даже немного боялась своих чувств. Он стал для неё не только супругом, но и лучшим другом, мудрым наставником, настоящим целителем, и всем, кем только мог стать для неё другой человек. – Лера, ты подготовилась? – спросил поднявшийся на маяк Сергей, а затем крепко обнял и поцеловал супругу. – Ты сегодня много времени провёл на улице. – Да, мне нужно было закончить все дела. К вечеру на землю опять спустится туман. А ещё чёртов антициклон снова принёс с собой осадки и ветер, – буркнул мужчина и, поцеловав жену ещё раз, повторил свой вопрос: – Ты подготовилась к отъезду? – Может, я всё-таки останусь? – прошептала Калерия. – Моя хорошая, не начинай всё сначала. – «Вот засада!» – совсем по детски подумала Калерия и разве что ногой от возмущения не топнула. – Ладно, принимайся за ужин, пока он ещё не остыл. – Спасибо, но я пока не голоден. – Что же такое случилось, что ты потерял аппетит? – Думаю, я просто устал. Стёкла снова запотели и мне пришлось смазывать их глицерином. Ну ничего, зато теперь свет будет виден даже за тридцать километров. И прервалось бы ненадолго безусловное счастье супругов, и уехала бы Калерия в Москву, и не увидел бы Сергей своего ребёнка новорождённым, если бы не разыгравшийся вечером шторм. Он дал о себе знать сразу после сумерек тяжёлой зыбью на воде и резким снижением атмосферного давления. И вскоре море уже начало катить на маяк огромные волны, а горизонт стал совсем невидим. Кошка забилась в угол и стала беспомощно завывать, Калерия закуталась в пальто и закрыла уши, а Сергей вдруг вспомнил, что не успел забрать с берега оставленную там сушиться треску. Он не мог допустить, чтобы рыба сгнила, долгие годы у моря научили его ценить провизию, поэтому, накинув верхнюю одежду, он тотчас отправился на улицу. – Что ты творишь?! – воскликнула Лера. – Чёрт с ней, с этой рыбой, останься здесь! – Ничего, я уже бывал в таких ситуациях. Да и море не так сильно разыгралось. – Это ты называешь «не так сильно»?! Серёжа, ты сведёшь меня с ума! Сергей слился с бушующей стихией, когда под небесами, словно пушечный снаряд над мирным городом, разразился гром. Калерия встала и принялась ходить взад-вперёд, то замедляя, то ускоряя шаги, в зависимости от хода своих мыслей. Она была уверена, что рыбой всё не ограничится, – Серёжа найдёт ещё какое-нибудь незаконченное дело снаружи, и останется там, пока шторм не достигнет максимального балла. Через десять минут девушка покинула маяк и нашла любимого мужа лежащим неподалеку от берега и промокшим до последней нитки. В руках у него была та самая треска. Калерия не запаниковала, но, не видя иного выхода, начала пытаться поднять Сергея и привести в чувства. Тот очнулся уже когда жена тянула его в укрытие. Измайлов не знал, что именно произошло, и помнил только, что незадолго до потери сознания у него сильно закружилась голова. Казалось бы, он привык к штормам, но его прошлое «сухопутной крысы» нет-нет да давало о себе знать. Он не рос среди водных просторов, он не бывал на корабле, ему не суждено было стать капитаном и даже боцманом. Как говорил прошлый смотритель здешнего маяка, он «просто погнался за большим рублем». Нет, Сергей ничего не страшился, знал устройство всяческих механизмов и ценил бескрайнее море, но иногда с ним приключались неприятности. – Ты переутомился, бедный, – заплакала Лера, когда они оказались в своей уютной каморке. – Я ведь говорила, нельзя столько работать. Садись на кровать, я тебя сейчас укрою. Но от нагрузки у девушки сильно потянуло живот. Такое случалось и раньше, поэтому она решила не показывать вида и попробовать на что-нибудь отвлечься. Но боли внизу живота и в пояснице становились всё сильнее, и вскоре приобрели тянущий характер. – Внутри словно всё каменеет, сжимается в комок, а после расслабляется, но ненадолго, – так она описала свои ощущения мужу. – Пожалуйста, не отходи от меня ни на секунду, будь рядом! – Нет, что ты, я не отойду, – заверил Сергей. Он плохо представлял, чем сможет помочь Лере, но был отдать ей последний ресурс, оторвать кусок от своей психики. Не в силах сидеть на одном месте, Калерия начала наворачивать круги по их тесному, но уже ставшему родным пристанищу. Ей не пилось, не думалось, не разговаривалось, а все эмоции, казалось, исчезли безвозвратно, оставив после себя лишь лёгкий шлейф страха. Телом попеременно овладевали то жар, то дрожь и озноб. – Ну что ты мечешься туда-сюда, – натянуто улыбнулся охваченный тревогой Сергей. – Иди ко мне, я сделаю тебе массаж. – Боже, а если я рожу прямо здесь?! – запаниковала Лера. Сергей предпочёл ничего не отвечать. Да и что он мог сказать? Что неоднократно просил жену уехать в Москву пораньше и поберечь себя? Едва ли ей станет от этого легче. Он просто подошёл к Лере и подвёл её к кровати. – Постарайся расположиться как можно удобнее. – Удобнее? Да у меня сейчас поясница отвалится к чёртовой матери! Ой! Какая я некультурная! *** – Лера, послушай меня, прошу! Постарайся дышать как можно глубже, вдыхая носом и выдыхая ртом! Ты обязательно справишься! Калерия облизнула пересохшие губы. Если её первые роды прошли довольно быстро, несмотря на то, что она производила двойню, то этому малышу понадобилось куда больше времени, чтобы появиться на свет. Одни только схватки длились более пяти часов. Лера постоянно просила то попить, то приложить к её лицу полотенце, то впустить в помещение немного свежего воздуха. – Сожми мою руку! Ну же! Не успел Сергей это крикнуть, как Калерия изо всех сил, до хруста, сцепила его пальцы и издала протяжный крик. – Ты отлично справляешься! Ещё немного… И когда Лера заплакала – то ли от боли, то ли от счастья, вместе с ней заплакал и её новорождённый малыш. Измайлов поспешно взял ребёнка и перерезал пуповину ножом, который предварительно обработал спиртом. Он совсем не готовился к процессу, не читал полезную литературу, но всё это оказалось не так уж сложно. Это в юности он тушевался от одних только мыслей о том, что когда-то ему придётся менять пелёнки и слушать младенческие вопли. – Лера, милая, поздравляю, у нас сын! Осознание того, что он помог появиться своему ребёнку на свет, вызывало у Сергея неописуемые эмоции. Он смог, он не испугался… И самое главное, с Лерой всё в порядке! Сергей запрокинул голову, и его смех колокольчиком прозвенел в небольшой кубатуре их пристанища, за окном которого ревело море и громыхал уже удаляющийся гром. – Как мы его назовём? – прошептала Калерия, в душе у которой тоже колыхнулось чувство гордости; и за себя, и за Серёжу. Они не сговаривались. Просто в одну секунду посмотрели друг на друга и всё поняли без слов. – Димой, – ответил Сергей. – Дмитрием. *** – Добрый день, Владислав Альбертович. Мы от Константина Борисовича. День и правду был добрым – погожим, солнечным, тёплым. Вот только Влад – нездоровый, худой и одетый во всё чёрное, будто недавно вернулся с похорон, смотрел на гостей отнюдь не добро. – С проверкой, стало быть? Что ж, проходите. – Почему с проверкой? Это дружеский визит. – Бабушке-соседке про это расскажите. Может, она поверит, – фыркнул юноша и пошёл вглубь дома. – Почему прадедушка не захотел почтить нас с отцом своим личным присутствием? – Он неважно себя чувствует, – пояснил один из незваных гостей; он был явно смышлёнее и общительнее своего компаньона. – Мы все, право слово, в страхе! Хоть бы он не того… Ну… – Да что ему, коню такому, сделается! – Влад завернулся в старый папин пиджак. – А чего вы так на меня смотрите, гости дорогие? Некрасив? Ну уж каков есть. – Да здоровы ли Вы, Владислав Альбертович? Юноша только махнул рукой в ответ. – А отец здоров? – Отец… – на долю секунду на лице Владика промелькнуло странное выражение, но после он улыбнулся: – Да. Цветёт и пахнет. – Пьёт? – продолжал наседать переговорщик. – Типун тебе на язык! С января ведёт совершенно трезвый образ жизни! – А сомнительные «друзья» к нему ходят? – Нет, мы никого не впускаем. Лица обоих визитёров вдруг приняли ехиднейшие, полные недоверия выражения. Влад почувствовал, что дело запахло жареным, но решил не сдаваться. – А вот Алёна Игоревна говорила, что ещё в мае по приезду застала его в пьяном виде. – Алёна Игоревна? – Влад будто впервые услышал имя собственной матери. – Смотрю, у мамы язык за зубами не держится! Я не помню, что было в мае! Возможно, папа и выпил пару бокальчиков в честь… – парень попытался припомнить все весенние праздники, – в честь дня памяти святого великомученика Георгия Победоносца! Но разве это страшно? Вы сами по праздникам – ни капельки, да? Посмотрите, мы же хорошо живём! В доме чисто, тепло, светло. – Жильё в нормальном состоянии, да. Но почему, например, окно всяким барахлом заставлено? И вон, одна дверца шкафа того и гляди отвалится. – Это я расшатал дверцу. Искал рубашку, нервничал, и вот… Папа обещал починить. Просто у него пока много других дел. – Какие же у него дела? И где он сейчас? – Он фигурки из дерева мастерит, корзины плетёт. И местных ребят к этому приучает; они очень довольны – хоть какое-то развлечение в глуши! А ещё мы с папой по грибы и ягоды часто ходим. Влад говорил, и с каждым словом его лицо приобретало не менее ехидное выражение, чем у визитёров: нет, мол, черти, не проймёте, я подготовлен! И всё равно нашли, к чему придраться! Окно, видите ли, заставлено! Да он только вчера сделал в доме уборку! Папе-то, как обычно, ничего не было нужно; просыпался – и сразу принимался за курение и чтение газет. Не мог ни шторы раздвинуть, ни крошки со стола убрать. Так бы и сидел в темноте среди бардака. – Прямо мастер на все руки! – присвистнул непрошеный гость. – А это что? – взгляд чужих карих глаз остановился на разбитой стеклянной дверце серванта. – Как это случилось? Кто постарался? – А это сосед заходил и случайно разбил, – сболтнул Владик, но почти сразу понял, что подвёл себя под монастырь. – Вы же говорили, что никого не впускаете? – Да, но… Это было давно… Слушайте, давайте лучше выпьем чаю? – Нет, Владислав Альбертович. Спасибо, но чай ни к чему. Правнук Константина Борисовича вздохнул как-то… измученно. На душе у него кошки не просто скреблись, а уже повесились и пахли тухлятиной. – Да чёрт с ним, с сервантом, – вдруг высказался второй мужчина, до этого занимавший позицию безмолвного наблюдателя. – Разве это проблема? Лучше посмотри, что я здесь нашёл. Сердце Влада упало вниз, а потом застучало то ли в горле, то ли в затылке, когда мужчина достал из-под шкафчика полупустую бутылку красного вина. Влад привык к тому, что здесь его отец полюбил совмещать несовместимое, – а именно, вино и сладкие булочки. Он постоянно держал «припасы» за шкафами или под подушками, и сын далеко не всегда мог это контролировать. Вот и накануне, видимо, не уследил. – Это остатки с праздника. – Со дня памяти святого великомученика Георгия Победоносца? – Нет, со дня Святой Троицы. Что Вы ко мне прицепились? Чего Вы добиваетесь? Чтобы я начал рассказывать, какой плохой у меня отец? – Нет, Владислав Альбертович, мы просто… – А я не буду этого делать! Потому что знаю, что мой папа – хороший человек. Даже здесь, вдали от цивилизации и родных, он не упал духом! У него каждый день есть какая-нибудь работа! Он и наши одежды стирает, и полы моет, и мебель ремонтирует! И это в его-то звании! Да, он может выпить с горя, но даже в пьяном виде не теряет человеческого лица. – А как Ваша дальнейшая учёба? Чем Вы планируете заниматься, как выстраивать свою жизнь? Неужто просидите здесь до скончания времён? – нежданно-негаданно перевёл тему переговорщик. – Вы ведь всегда были толковым юношей, Константин Борисович на Вас надеялся. А сейчас он очень огорчён. Мы даже думаем, что его болезнь – следствие… – Ох, ничего себе! Блудный правнук, значит, виноват? Не нужно ему было на меня надеяться. Я – Оболенский, а из нас никогда ничего путного не вырастало. – Простите, но судя по всему, вам с отцом ещё рано возвращаться в имение. – Да ради бога. Мы туда и не рвёмся. Влад чувствовал себя очень плохим и давно прекратил любые попытки стать лучше. У него налицо были все признаки «отравления» принадлежностью к выморочному роду. Мало того, что его душевное здоровье шаталось всю его сознательную жизнь, так в последние месяцы ещё и физическое резко ухудшилось. Смотря на себя в зеркало, Владик без каких-либо эмоций замечал, что он уже не просто повзрослел, а постарел. Неудивительно: то недоедал, то недосыпал. Да и студёная деревенская зима при плохом отоплении в доме сыграла свою роль. Благо, его неизменный макияж скрывал и круги под глазами, и ввалившиеся щёки, и несовершенства кожи. А папа, как не парадоксально, оставался таким же красивым. Точь-в-точь  Аполлон Бельведерский! Иногда Владу казалось, что родитель выглядел свежее и моложе него. Прав был Кирилл, называя оного «белобрысым дьяволёнком». Такое только дьяволу под силу! И даже его харизма под воздействием алкоголя никуда не девалась, а лишь приобретала особый оттенок. Отец вернулся домой ближе к обеду в компании двух приятелей и местной распущенной женщины; обзывать оную потаскухой и прочими обидными словами Владу не хотелось даже мысленно, ибо она была очень полезна – ни разу не приходила к ним в гости с пустыми руками, всегда приносила либо соленья и варенья, либо сухари и рыбу. – Владик, сынулечка мой, – улыбнулся молодой родитель, приобняв понурого юношу за плечи. – Красавец мой неписаный! А мы вот как раз гадали, кто сегодня пойдёт за бутылкой. Влад терпеть не мог, когда отец обращался к нему так ласково. Но вовсе не потому, что ему было противно, а потому, что это был чистой воды подкуп! – Сын у Вас и вправду красавчик, – промурлыкала гостья. – Весь в отца! Кому же такой бриллиант достанется? Только под глазами у него всё чернее черного! Печень больная? Или почки? – Это макияж, – объяснил Влад, прижав к себе уже взрослого рыжего кота, которого они с отцом назвали Изюмом. – Да, – захохотал Модест и небрежно плюхнулся на стул. В подвыпившем виде он, наипаче, всё делал с этой невыносимой изящной небрежностью! – У меня ещё и дочка очаровательная! Что и говорить, мастер делал! Показать, чем? Гости залились смехом, а Влад прижал ладонь ко лбу. Ему хотелось плакать. Юноша ненавидел папино окружение – и здешнее, и петербургское. Папа никогда не был алкоголиком, но всегда был ведомым и слабым человеком. Зимой, когда он ещё не успел познакомиться с местными маргиналами, всё было хорошо. Влад был вне себя от счастья, когда они с отцом вместе готовили ужины, играли в шахматы и карты, читали журналы, сочиняли и записывали разные истории. А весной, как только снег оттаял, началось. Если папа шёл к соседу за табаком или крупой, то непременно возвращался пьяным. Если его кто-нибудь приглашал на рыбалку или, боже упаси, на праздник, история повторялась. Вот мама или Калерия из-за своей природной необщительности не завели бы здесь друзей и за несколько лет, а папа без людей жить не мог; и те тоже к нему тянулись. Наутро, хватаясь за гудящую голову, отец утверждал, что всё ещё может остановиться, и Влад верил. Верил как-то абсолютно по-детски, как в волшебство накануне рождественской ночи, и продолжал обожать родителя безразмерно, неприкрыто, как кот Изюм обожал свежих карасей. Но к полудню снова приходили гости, и отец, поначалу отнекивающийся от выпивки фразами: «У меня на сегодня запланировано много дел», «я болен» и «я обещал сыну провести с ним время», сдавался. У него было немало положительных качеств, но силы воли среди них не затесалось. Влад писал письма в Петербург, но у прадедушки снова семь бед – один ответ: определить своего бывшего любимчика либо к душевнобольным, либо к закоренелым пьяницам. – Меня – в лечебницу для алкоголиков?! – кричал внук Константина Оболенского, перечитывая послания своего многолетнего попечителя. – Да я – чистокровный дворянин, актёр и музыкант! У меня такие способности, что ему и не снилось! И, в конце концов, я отец его правнуков! Сына своего загубил, теперь до меня добрался! Владислав Оболенский – какой человечище был! Ни дня не прожил для себя, всё делал ради творчества, семьи и любви. А папочка его что в молодости плясал вокруг собственного эго, что сейчас! Эгоисты не нужны нормальному обществу, они – язвы, следующие внутреннему убеждению «все умрут, а мы останемся». Скандалы, разврат и преступления – вот что всегда выливалось из «жизни для себя и ради себя!» Но наш прадедушка этого не понимает! Владик осознавал, что отец немного лицемерил, но и назвать его законченным эгоистом не мог. Бывало, что папа приползал домой, почти ничего не соображая, но в руках всегда держал какой-нибудь гостинец для сыночка. А вот прадедушка вправду оскотинился. Не ровен час, и маму с Лизой из усадьбы выживет, чтобы провести остаток жизни наедине со своими костюмами и украшениями. – Так что, сходишь за бутылкой-то? – вывел Влада из задумчивости самый родной голос на свете. – Схожу. Только давай услугу за услугу: починишь дверь шкафа? – Ну сейчас, – усмехнулся отец. Разве что с кончика языка желчь не закапала! – А у тебя самого руки не из того места растут? Возьми инструменты да примись за дело! У меня в твои годы любая работа спорилась! Я ух каким был! – Да ты в мои годы ничего тяжелее расчёски не поднимал, – укор прозвучал беззлобно. Обиды на отца если и были, то прошли. Влад научился принимать ситуацию такой, какой она была, и жил с ней, надеясь, что однажды всё улучшится. – А я работаю как вол. Весь дом на мне. Не злись, починю я эту дверь! – Вот и почини! Не валяй дурака! Вырастил себе удава на шею! – на этих словах Модест упал лицом в стол и продолжил уже глухо: – Меня… Из усадьбы выгнать! Как щенка позорного! Да я, может, эту треклятую усадьбу больше жизни любил! Я там вырос, влюбился, женился, с Кириллом познакомился! А об меня вытерли ноги! Ещё и с любимой женщиной разлучили! Вот судьба-то! Влад, что ты стоишь как на выданье?! Иди за бутылкой! Мы ведь ждём! Владик тяжело вздохнул и поплёлся к двери. *** Утром Влад застал своего бедового отца на кухне, пересчитывающим неизвестно откуда взявшиеся деньги. В доме было прохладно, из окна виднелось подёрнутое туманной дымкой небо, сквозь которую пробивались рассветные лучи. – Ты чего тут делаешь, пап? – хрипловато поинтересовался Владик и потянулся к банке с водой. – Как себя чувствуешь после вчерашнего? – Лучше не спрашивай, сынок, – ответил Модест. От недавнего пьянства у него болела голова и дрожали руки. – Совсем меня с пути эти черти сбили! Всё, сегодня, если придут, точно скажу, что отныне им сюда дорога закрыта! Но есть и хорошие новости: посмотри, мы снова разбогатели! – Откуда деньги-то? Надеюсь, не украл? – Да ты что?! За кого ты меня принимаешь?! Я ни разу ни у кого… Ни рубля… Ни копейки! Это дедушка прислал. Влад на несколько шагов отскочил от родителя и неуклюже споткнулся о край старого ковра. Или о пустую бутылку на полу? Он не поверил в то, что услышал. Это был какой-то кошмар наяву! Либо отец пропил остатки разума, либо решил над ним поиздеваться! – Папаааа, – начал парень, неприятно растягивая «а». – Послушай-ка меня, пожалуйста. Ты от этого самодура не примешь ни копейки, понятно? – Не начинай очередной спектакль, – спокойно отозвался отец, не глядя в побледневшее, как при сильном отравлении, лицо наследника. – Снова мнимое благородство, неподкупность… Кому это нужно? Кому от этого станет легче? Он же мне не целое состояние прислал. Подумаешь, несколько десятков рублей! Я лучше отодвину на задний план своё задетое самолюбие и возьму эти несчастные бумажки, чтобы купить нам чего-нибудь вкусного и красивого, чем оставлю всё как есть! Неужели тебе самому не хочется поесть сладостей и обновить гардероб? – Мне много чего хочется. Но не такой ценой. Мы сегодня же вышлем эти деньги обратно. И пусть прадедушка подавится своими подачками. – Да ты с ума сошёл! – лицо Модеста перекосилось от злости. – Чего ты добиваешься?! Чтобы мы по миру пошли?! Как я могу отказаться от помощи?! – Молча, папа. Возьмёшь и откажешься. Что этот деспот себе позволяет?! Сначала изгнал нас в глушь, как каких-то отбросов, а теперь захотел подкупить своими грязными грошами! Ни извинений, ничего… Где такое видано?! А вчера ещё своих шавок сюда прислал! С проверкой! Ходили тут, рассматривали, где что разбросано и разбито! И даже обувь не удосужились снять! Мы им что, сопливые мальчишки, которых глава семьи оставил без присмотра?! Я не стал тебе сразу рассказывать, побоялся расстроить. Но теперь просто не смог промолчать! – Подожди, сынок, – теперь настала очередь Модеста не верить услышанному. – Ты говоришь правду? Дикость какая-то! – Кривду, – огрызнулся наследник и провёл ладонью по лицу, размазав не смытый с вечера макияж. – И мама во время своего майского визита вела себя ничуть не лучше! Помнишь? «Ой, а что тут у вас? Солёные огурцы? А кто их принёс?», «а почему полки в ванной такие грязные?», «занавеска на кухне старая, нужно заменить». Ревизор местного разлива! – Мама просто волнуется. И хочет, чтобы нам здесь было уютно. – Возможно. Вот только прадедушка после каждого её визита выпытывает у неё всё, вплоть до мелочей! А она никогда не умела врать. Модест почти заплакал, когда сын схватил его за плечи и впечатал в свою грудь, крепко обняв. Непутёвый отец уткнулся носом в воротник чужой рубашки. Господи, от Влада пахло клубничным вареньем! Это чудесный парень! А может, все сыновья так пахнут? – Этот самодур тебя искалечил, – заговорил Влад, не размыкая объятий. – Воспитание детей и внуков – это очень нелёгкая работа. Зачем же он забрал тебя к себе, если ничего в этом не смыслил и всегда презирал понятие семьи? Подарками тебя задаривал, а научить самостоятельности так и не смог! Внук – это ведь не игрушка, не домашний питомец, не приложение к дедушке! А тебе при нём всегда были отведены именно эти роли. Папа, неужели ты не понимаешь, что он будет совать нос в наши жизни до тех пор, пока мы не станем независимыми? А для этого нам нужно прекратить брать у него деньги! – Не знаю, Влад… Не знаю, – Модест, очевидно, сильно колебался. – Как у тебя всё просто! «Прекратить брать у него деньги»! А как мы жить станем? Давай тогда хотя бы закупим продукты первой необходимости? А то мало ли что. От последней фразы отца Владу стало физически тошно. Вот так у них вся жизнь и проходила: по принципу «а мало ли что». А вдруг завтра закончатся средства к существованию, а вдруг снова придётся переезжать, а вдруг болезнь одолеет, а о помощи просить некого… И это очень выматывало. На миг Владик позавидовал тёте – рядом с ней-то всегда был человек, на которого можно положиться! Возможно, и ему однажды посчастливится найти надёжную, не боящуюся трудностей супругу? Но когда это ещё будет… – Ладно, пойду я, – сказал парень. – А деньги отправь обратно. Нам чужого не нужно. – Куда ты? – насторожился отец. – Да появилось тут у меня одно дело. *** В полдень на полпути к дому Влада встретил не на шутку испуганный сосед. – Владислав, мальчик мой дорогой, – подозрительно ласково обратился к парню уже немолодой мужчина. – У вас во дворе, пока тебя не было, чёрт знает что творилось! Такой скандал! Отец твой так кричал, мне даже дурно сделалось! Я хотел сам прибежать, но потом решил тебя дождаться. Влад закрыл рот ладонью, сдержав то ли истеричный крик, то ли хриплый стон. Этого ещё не хватало! А если отец пострадал?! Он со всех ног бросился в дом, но внутри, к счастью, не обнаружил никаких следов бойни. Отец, живой и здоровый, сидел на кухне, в позе мыслителя, подперев голову кулаком и глядя на пустой стакан с трещиной посередине. – Господи, пап, ты в порядке? – быстро-быстро забормотал Влад, присев перед родителем на колени и взяв его бледное лицо в свои ладони. – Сосед сказал, что слышал, как ты кричал. – Кричал, да, – кивнул Модест, оторвав взгляд от стакана и тепло посмотрев на взволнованного, как городничий перед встречей с ревизором, сына. – А как иначе? Я задремал за столом, а этот пёс… Ну тот, рыжеволосый, не помню, как его зовут, начал с моей руки кольцо снимать! Я его и огрел по голове тарелкой. – Урок тебе на будущее! Если продолжишь напиваться до такого состояния, с тебя не только кольца, но и нательное бельё снимать начнут! Тоже мне, нашёл себе компанию! Таких друзей – за яйца да в музей. – Сегодня и тебе нужно выпить, – заявил Модест и наклонился, чтобы взять стоящую на полу бутылку с остатками водки. – Повод есть! – Даже слушать не хочу! У тебя каждый божий день – новый повод! – На этот раз всё серьёзно. У Калерии и Сергея родился третий ребёнок, сын. Мой племянник и твой двоюродный брат. Влада тотчас пробрало необъяснимыми огоньками радости. Он стряхнул с себя остатки злости на отца так быстро, словно их никогда и не было, и широко улыбнулся. – Как здорово! И как они его назвали? – Димой, – ответил отец, наполнив стакан водкой. Ему было весело и горестно одновременно. Весело – от того, что Калерия и Сергей выздоровели и снова стали родителями, а грустно – от того, что всё было как-то не так, не по-людски. Уже больше года в их семье царила настоящая война. Дедушка поссорился и с внуками, и с правнуком, и с внучатым зятем. Не поссорился только с сыном и невесткой, потому что те давно умерли! Наверное, очень страшно остаться к глубокой старости в одиночестве. Может, младшему поколению Оболенских стоило быть терпимее к своему многолетнему попечителю, попытаться принять его таким, какой он есть? Пожилые люди не меняются, злиться на них нет смысла. Возможно, дедушка и сейчас отсылал деньги и старался всё контролировать из добрых побуждений? Хотел проявить заботу, но не умел делать это иначе? – В честь погибшего наставника Сергея? – Да. Он ещё и Калерию непродолжительное время воспитывал. Хороший был человек. Его даже я уважал. Светлая ему память, – на последних словах Модест опустошил стакан и скорчил гримасу; желудок скрутило острым спазмом. Организм протестовал, отказываясь без боя принимать всё новую и новую отраву. – Да ты хоть закусывай! – ужаснулся сын, подвинув к отцу блюдо с помидорами. – А ты-то что в стороне остаёшься? Не желаешь отметить рождение двоюродного брата? – Пап, я не могу. У меня ещё много дел, да и завтра нужно встать пораньше. – Ну что ты у меня такой замученный? – рассмеялся Модест и залихватски хлопнул наследника по плечу. – Как маленький старичок! – А каким мне ещё быть, если я справлюсь и со своими обязанностями, и с твоими? На мне двойная ответственность, – как можно спокойнее пояснил Влад, но при этом до хруста бедного дерева сжал спинку стула. – Зато ты – по-прежнему как ребёнок! – Солнышко моё, ты же знаешь, что я не умею жить иначе! Раньше за меня всё решал дедушка, потом – жена, твоя мама, теперь – ты. Я вижу, что у тебя всё отлично получается, что ты – совсем взрослый и умный, и ещё больше привыкаю на тебя опираться. – Да я знаю, папа. Поэтому с завтрашнего дня выхожу на работу. Должен же хоть кто-то из нас двоих заниматься делом! *** Теперь Влад поднимался с постели с первыми лучами солнца. Работа на стройке оказалась очень нелёгкой, особенно для него, болезненного, изящного, как стеклянный сосуд, юноши, который доселе не поднимал ничего тяжелее корзины с фруктами. Конечно, при других обстоятельствах Владик бы на такое не пошёл. В деревне можно было зарабатывать и менее изнуряющими способами: например, сбором ягод и грибов, разводом домашнего скота или выращиванием овощей; да, приятного в таком времяпровождении тоже маловато, но зато работа на себя. Но отец четко и ясно сказал, что возиться в навозе и земле не собирается, а своими силами Владик бы не справился с хозяйством; мало того, что весь дом был на нём! Вот и пришлось идти на стройку. Строили склад для хранения сельскохозяйственных инструментов. И пока Влад только таскал ящики да ловил на себе сочувствующие взгляды других рабочих. И во взглядах этих читалось: «вот дохляк! И что он здесь забыл?» Дабы казаться более взрослым и важным, юноша часто сквернословил, сплёвывал через зубы и даже изредка курил папиросы. Дни его тянулись удивительно однообразно, были похожи друг на друга, как близнецы, но Влад старался не плакаться, а на вопросы из разряда: «И не тяжело тебе? Не надоело?» отвечал: «Да ничего, зато при деле». Если же сердобольные приятели изъявляли желание помочь ему деньгами, дабы он пораньше ушёл домой, отказывался: «Мне благотворительность ни к чему, я как-нибудь сам». Влад плохо понимал, грустно ему или весело, плохо или терпимо. Откровенно говоря, он вообще мало что понимал. Он хотел оказаться вдали отсюда, но не мог бросить отца. Пробовал продать свои вещи из «прошлой жизни», дабы после купить что-нибудь полезное, но дорогостоящие украшения, сюртуки с накрахмаленными воротниками и расшитые каменьями плащи здесь никого не интересовали. Парень много спал, довольно часто провалился в дрёму на ходу, но отдохнувшим себя всё равно не чувствовал. И вскоре ему начало казаться, что всё вокруг него – не явь, а лишь липкий сон, плод его больного воображения. Влад часто разговаривал с отцом; не жаловался, лениво отвечал на все вопросы, а если папа с тревогой замечал, что сын похудел и, в целом, стал выглядеть неважно, отмахивался: «Я нормально, держусь. Ты, главное, себя береги». В этот день Влад, как обычно, пришёл домой поздно, когда солнце уже готово было клониться к закату. Ему снова хотелось спать, мысли были вязкими. Каждый доносящийся с кухни звук – будь то чужой смех или обрывок пошлой частушки – отдавался ударом в голове. С папой он уже здоровался утром, видеть пьяных гостей ему не хотелось, поэтому юноша сразу пошёл в свою комнату. Мучительная процедура снятия верхней одежды заняла полчаса, после чего Влад, окончательно обессилев, повалился на диван. В желудке засосало от голода. Но никакой еды, кроме хлеба, овощей, а иногда рыбы, в этом доме давно не водилось. – Вы, батенька, мало того, что алкоголик, так ещё и изверг, – тем временем выговаривал Модесту на кухне один из гостей. – Не только на себя рукой махнули, но и сына забросили! Такой юноша замечательный, работящий, надёжный! Ему ведь наверняка родительского внимания хочется. Да и подарков каких-нибудь… – Я ему сделаю очень хороший подарок, – ответил Модест, поднеся к губам горлышко бутылки. Ему очень льстило, что все собеседники обращались к нему на «Вы», ценя в нём дворянское звание. – Вот вернусь в столицу, получу большую роль, выручу много денег и первым делом куплю что-нибудь своему драгоценному мальчику. Я ведь совсем недавно был одной из самых известных персон Петербурга! Как я Марка Антония играл! А жениха Филимона! Ух! На меня вся столица любоваться ходила! Модест сильно преувеличил, но доля правды в его словах всё-таки была: зрители любили его за привлекательную внешность и за то, что он именно играл, а не вертелся и гримасничал. Вот только беда: во-первых, напарники по сцене открыто презирали его за отсутствие актёрского образования, а во-вторых, даже в эпизодах ему доставались роли, где нужно было либо плакать, либо кричать. Делать это на публику было крайне неловко, поэтому после окончания спектакля Модест закрывался в гримёрной и прикладывался к стакану. – Повезло Вам с сыном-то, – улыбнулся гость. – Другой бы от такой жизни давно на кривую дорожку свернул. Пришёл, бедный, с работы, а в кастрюле пусто. Целыми днями ходит голодный, как бы ноги не протянул. – А вот так получилось, – Модест обвёл комнату взглядом. Знакомо ли ему это помещение? Где он? С кем? Мама дорогая, неужели у него ум за разум зашёл? Мужчина покачал головой и вдобавок начал размеренно и глубоко дышать. Постепенно состояние улучшилось. – У меня, морального урода, родился умный и деятельный парень. А у моего отца, благороднейшего и надёжного семьянина, родился тот самый моральный урод. Эх, ладно! Давайте следующий тост! Влад зашёл на кухню где-то через час, потирая заспанные глаза, и сразу закашлялся от заполнившего пространство табачного дыма. Вся папина компания курила не в меру крепкие сигареты, которые в холодное время года для пущей крепости ещё подсушивались над печкой. – Пап, у нас хлеб остался? – спросил парень, сев на свободный стул и опустив руки на колени. – О, Владик пришёл, – возрадовался молодой отец. – Кормилец мой! Хлеба у нас нет. Зато в булочной – есть. Может, сходишь, купишь? Заодно за бутылкой зайдёшь. Я бы сам сходил, но меня ноги не держат. Сегодняшним утром он долго бродил по спальне, ища чистую одежду, и очень удивился, когда увидел своё отражение в зеркальной поверхности старенького трюмо: как оказалось, он всё это время не ходил, а ползал по ковру, пригнув голову и выбрасывая перед собой руки. Но даже этот случай не вызывал у Модеста никаких эмоций, кроме смеха. Ну допился до помутнения рассудка, с кем ни бывает! – Я плохо себя чувствую, – ответил сын, поёжился, сунул руки в карманы пиджака и свёл плечи, словно это могло спасти его от сегодняшней промозглой погоды и от самого себя. Модест посмотрел на наследника своими печальными, задумчивыми глазами. – Отдыхать тебе нужно почаще, а то что-то впрямь сдавать начал. Сходи за хлебом да ложись спать. Мы постараемся вести себя потише. Влад поднялся со стула. В голове у него точно осы поселились и жужжали – такой же противный звук. А в груди всё болело, словно туда забили гвоздь. Сердце… Парень знал, что всё дело в этой ущербной мышце, что тыкалась ему в рёбра, будто ища выход из тесной костяной клетки; с ней что-то было не так. – А завтра я обязательно что-нибудь приготовлю, – донеслось от отца. – Владик, помнишь, как мы вместе пекли пироги, когда ты был маленьким? Юноша не смог ответить; во рту пересохло, а язык стал тяжёлым, неповоротливым. Он направился к выходу, но не успел сделать и пяти шагов, как рухнул на пол. Холодная темнота поглотила сознание и забила уши ватной тишиной. Он больше ничего не чувствовал и не хотел; исчезло даже ощущение собственного тела. Лишь где-то очень далеко, на границе между сном и явью, прозвучал с трудом различимый голос: «Влад! Влад, что с тобой?! Господи, ему ведь однажды уже было плохо с сердцем!» *** Влад открыл глаза и сразу почувствовал себя очень слабым, беззащитным и маленьким. Состояние как после длительной болезни. Парень приподнялся и стал отчаянно глотать воздух, чтобы подавить приступ подступившей тошноты. – Владик, мальчик мой, тебе получше? – Отец? – откашлявшись, юноша напряг взор, чтобы разглядеть узнаваемый силуэт. – Со мной что-то не так… Я умираю, да? – Ты что глупости болтаешь? Каждую свою фразу к сыну Модест произносил с трепетом на губах и болью в душе; эта самая боль утаскивала его на дно тёмного омута и выжимала слёзы из глаз. «Вы не только алкоголик, но ещё и изверг», «повезло Вам с сыном-то», «это ты называешь поведением мужа и отца?», «папа, я для тебя всё делаю, а ты меня в ответ – в грязь лицом!» Нет, Модест не хотел быть настолько отвратительным человеком. Может, ещё не поздно всё изменить? – Влад, мне очень жаль, что всё так вышло, – заговорил Модест. Ему хотелось подобрать красивые слова, утешить своего мальчика, дать ему честное слово, призвать всех покойных родственников в свидетели своего скорого исправления, но из груди вырывался лишь жалкий лепет. – Я не хочу быть причиной твоих болезней. Я признаю свою неправоту и надеюсь, что… – Папа, не надо, – прервал отца Влад, который уже абсолютно ни во что не верил. В глубине души он даже жалел, что недавний приступ его не убил. Судьба словно поиздевалась: сначала дала ему шанс вырваться из замкнутого круга, а потом забрала: ан нет, тебе ещё рано уходить, живи и мучайся. – Хочешь, завтра поедем в посёлок? В тот, что за пятьдесят километров отсюда? – Модест взял сына за руку. Боже, какая холодная кожа у его бедного мальчика! Почему? Ведь на дворе стояла середина лета, да и в доме было тепло. – Влад? Я тебя развеселю, я тебе что-нибудь куплю. Хочешь новую шубу? Я возьму у кого-нибудь денег в долг… – Пап, ты издеваешься? В доме еды нет, а ты хочешь залезть в долги, чтобы купить шубу! Нет, спасибо, мне такие подарки ни к чему. Я к концу месяца получу жалование и сам куплю всё, что нужно. И тебе новую обувь справлю. А то у твоих ботинок уже подошвы отклеиваются. Модест смотрел на сына, слушал его серьёзные речи и чувствовал своё смущение перед ним. Как оказалось, до отъезда в деревню он плохо знал Владика и сейчас не мог понять, почему у его наследника сложился столь странный, но до одури прекрасный характер. В кого Влад такой? В дедушку? И почему он не показывал своей хозяйственности и рассудительности в усадьбе? Потому, что не чувствовал надобности в этом? Или потому, что, как все, находился в тени великого и ужасного Константина Борисовича? – Влад, мне горестно на тебя смотреть! Ты так рано повзрослел и так нуждаешься в любви! Я больше не буду пить! Честное слово! Поверь мне в самый последний раз! И будь я проклят, если подведу тебя и снова всё разрушу! Влад улыбался грустно и немного насмешливо. Ему так и хотелось сказать: «Поздно, голубчик, ты не выберешься». Завтра, вернувшись с работы, он снова застанет папу в компании собутыльников, а в ответ на упреки услышит лишь: «ты как с отцом разговариваешь? Ишь, воспитатель нашёлся!» или «я боролся с тоской, но она взяла надо мной верх!» – Я знаю себя… Я чувствую, что для меня ещё не всё потеряно. Вот мой отец, твой дедушка, тоже смог взять себя в руки и бросить пить; очень резко, в один момент. Но он был серьёзно болен… Всё вздыхал да за грудь хватался; сильно любил, сильно страдал, вот сердце и пошаливало. Совсем скоро богу душу отдал. И я… Я не хочу закончить так же. Влад прикрыл глаза и уткнулся макушкой в чужое плечо. В его голове носилось очень много мыслей, но они уже не мешали, не царапали и не приносили боли. Если его шрамы не затянутся, он будет носить их с гордостью. Если его доля – сидеть у чёрта на куличках, заботиться об отце, протирать пыль и убирать пустые бутылки, он примет это с уважением. – Я на работу пойду, – продолжил Модест, перебирая пахнущие мылом волосы наследника. – Я и деревья готов рубить, и полы мыть, лишь бы ты ни в чём не нуждался! От догоравшей на тумбочке свечи на стене играли загадочные блики. За стенкой застрекотал сверчок, а после всё затихло. Деревня медленно погружалась в сон. *** Даже перенесённый приступ не позволил Владу хоть сколько-то отлежаться дома. Утром он снова отправился на работу, а когда вернулся – как обычно, изнурённый, голодный и с ног до головы покрытый строительной пылью, то застал на кухне непривычную для слуха тишину, которую нарушало лишь мурлыканье спящего на стуле Изюма. На столе не было ни пыльных стаканов, ни пустых бутылок. Зато стояла кастрюля, доверху наполненная свежими щами. Владику захотелось ущипнуть себя за руку. Уж не снилось ли ему это? – Пап! – крикнул парень. – Папуль, ты дома? – Ты чего кричишь? Конечно, дома. Где мне ещё быть? Отец зашёл на кухню; он выглядел немного болезненно – его донимали тошнота, мигрень и прочие симптомы похмелья. Но зато был трезв как стёклышко! – Папа! Ты ли это? Я не верю своим глазам! Вот, хоть на человека стал похож! – Я же обещал исправиться. Пожалуй, даже бог не знал, каких нечеловеческих усилий стоил Модесту сегодняшний отказ от алкоголя. С каким бы наслаждением он снова потянулся к бутылке, пробежал взглядом по полкам в поисках быстрой закуски, а потом… Но нет. В последнее время он зашёл слишком далеко. Ещё не хватало променять родного сына на дары Бахуса. Влад-то в чём виноват? Разве этот замечательный юноша должен страдать от пагубной зависимости своего отца? – Я очень рад, – осторожно, словно боясь спугнуть свою долгожданную радость, прошептал Влад и, подойдя ближе, коснулся отцовской руки. – Какой ты честный и благородный человек, как держишь своё слово! Модест вздрогнул, когда глаза сына распахнулись с новой, неизвестной доселе эмоцией. Влад смотрел так пристально, что молодому родителю стало жутковато. – Думаешь? Скажи ещё что-нибудь хорошее, – засмеялся Модест, стараясь не обращать внимания на ползающие по спине мурашки и тянущую боль в груди. – Я не знаю, сойдёт ли это за «хорошее», но у меня есть новость. Я пришёл не один. Владик прошёлся по кухне и сел за стол. Его движения были неловкими и суматошными. Модест решил не торопить сына; облокотившись о дверной косяк, он терпеливо ждал, когда тот сам будет готов продолжить. – Со мной девушка, пап, – Влад буквально слизнул эту фразу с собственных губ. – Она ждёт меня на крыльце. Я побоялся приглашать её в дом; не знал, в каком ты расположении духа. Думал, сейчас быстро переоденусь, а потом мы с ней пойдём гулять. – Как видишь, я в порядке: трезв, здоров и весел, – Модест следил, как с каждым его словом в серых глазах наследника загорались крохотные искры. – Можешь смело звать свою подругу. Негоже оставлять даму на улице, как какую-то собачонку. – Дело в том, что она мне очень нравится, и… Ох, я совсем не умею говорить о таких вещах! Возможно, я даже влюблён в неё. И я хочу попросить: пожалуйста, не отнимай её у меня. Я понимаю, что ты привлекательнее и опытнее меня, но… Модест щёлкнул зажигалкой; в воцарившейся ненадолго тишине этот звук прозвучал особенно громко и демонстративно. – А помнишь, как я просил тебя не забирать у меня Машу? Как говорил, что влюблён в неё до безрассудства? Как злился, когда ты вмешивался в наши дела? У Влада опасно закружилась голова. Слова отца ударили ему в грудь болезненным уколом. Нет, нет, только не это… Папа не мог… Или всё-таки мог? Проживая эти дни в тесном, но уютном мирке, под одной крышей с родителем, юноша стал забывать, кого тот представлял из себя на самом деле. Его отец – не безобидный и беспечный повеса. Его отец – хитрый, продуманный и часто агрессивный мужчина; человек, рождающий конфликты и побеждающий в них. – Хочешь мне отомстить, да? – как можно спокойнее спросил Влад. – Нет, сын, не хочу. Но что касается твоей девушки… Тут всё не только от меня зависит. Если она порядочная, то сама не станет на меня засматриваться. А если станет, то зачем тебе такая? По сути, я делаю доброе дело: отсеиваю от тебя профурсеток. Тебе благодарить меня нужно. – Спасибо, папа, – фыркнул Владик. Он чувствовал себя отвратительно. Мозги – будто кипящая манная каша. И что ему теперь, сидеть и гадать, переспит ли его новая подружка с его отцом или нет? А если переспит – ещё и поблагодарить последнего за то, что тот «отсеял профурсетку»? Вот жизнь-то! – Владусик! – вдруг раздался женский голос из коридора. – Ты скоро? – Не заходи, я уже готов, я сейчас выйду! – откликнулся Влад, но девушка его не послушала. Высокий каблук отбил ритм по старому дощатому полу, и в поле зрения мужчин появилась невысокая, худая и очень женственная дамочка лет двадцати. У неё было почти детское личико с большими серо-зелёными глазами и растрёпанными тёмно-русыми волосами. Розовое платьице в виде перевёрнутого бутона тюльпана и лёгкий макияж добавляли её образу невинности. – «Очень похожа на Алёну в юности. Разве что цвет волос другой», – подумал Модест, закурив. – Отец, это Елена, моя подруга, – промолвил Влад. – Елена, это Альберт-Иоанн-Модест Владиславович, мой отец. – Просто Модест, мне так привычнее, – поправил своего смущённого отпрыска молодой мужчина. Владик едва не застонал в голос. Улыбка… Та самая папина улыбка: развязная, чарующая, крепкая, сравнимая с вином столетней выдержки. Маша, к слову, терпеть не могла, когда он улыбался так кому-то, кроме неё. – Елена, я сразу задам Вам вопрос. Что Вы забыли в этой глуши? – П-простите? – пролепетало юное создание. – Девушка Вы красивая, молодая. Платье у Вас недешёвое. На местную совсем не похожи. Приехали к кому-то в гости? – Д-да, – Елена чуть заметно кивнула. – К тётушке. А сама я из Казани. – Надолго приехали? – Папа! – не выдержал Владик. – Перестань! Это уже не знакомство, а допрос. – Да я-то перестану, мой хороший, – в том, как Модест обратился к сыну, было что-то слащавое, вот только младшего Оболенского уже выворачивало наизнанку от подобной медоточивости, поэтому он устремил на отца взгляд, полный чужеродной злости. – Но ты мне прежде скажи, когда ты стал таким балбесом? Виданное ли дело, закрутить роман с отдыхающей! Елена сегодня – здесь, а завтра её днём с огнём не отыщешь! Развлечётся с тобой, денег да подарков побольше вытянет и вернётся в Казань. И всё, поминай как звали! Казань! Да ты хоть знаешь, дурья голова, где находится этот город? Ты же там ни разу не был! И не побываешь! А у Елены там, наверное, и жених есть. Да, дорогая гостья? – Я… – пискнула Елена. – У меня никого нет… – Отец, что ты говоришь! – выкрикнул ошеломлённый Влад. – Лена не такая! – Конечно! Все они… Другие. Уж поверь, жених у неё имеется. И такой, что не чета тебе, опальнику и работяге! Ты хочешь, чтобы после её отъезда над тобой вся деревня потешалась? Влад не мог понять, что нашло на отца. В какой момент тот стал так похож на прадедушку? Всегда нормально относился к приезжим, а тут набросился на Елену, как на своего личного врага! С чего он взял, что у неё есть жених в Казани? – Вы всё неправильно поняли, нас с Владом не связывают романтические отношения, – Елена посмотрела Модесту прямо в глаза, как человек с правдивым сердцем. – Мы и познакомились-то совсем недавно, мы просто дружим… – Да, дружите. Близко и глубоко, – засмеялся внук Константина Борисовича. Ему было тошно. Да, что говорить, у Владика был вкус. Елена – красавица. Вот только что из этого выйдет? Где гарантия, что она не разобьёт Владу сердце? – Видимо, ты так решил поквитаться со мной за то, что я раньше всех от тебя отваживал, – высказал предположение сын. – Хочешь, чтобы у меня не было ни девушки, ни друзей. Я от тебя такого не ожидал. Пойдём, Лена. Елена часто дышала и шокировано открывала и закрывала рот, как рыба на суше. Она не могла поверить в то, что увидела и услышала сегодня. Разве в каком-то доме положено так встречать гостей? Разве в какой-то семье сыну можно разговаривать с отцом в таком тоне? – Я тебе попозже всё объясню, – сказал Влад, заметив удивление подруги. – Давай уже наконец отправимся на прогулку! А то скоро стемнеет. *** Как ни странно, очередная горячка пришла к Модесту уже в его трезвом виде, где-то на третий-пятый день после окончания запоя. Вот такая реакция привыкшего к алкоголю организма на отказ от оного. Слыханное ли дело! Больше полугода хлестал: то по случаю рождения племянника, то из-за тоски по Маше, а летом ещё и из-за невыносимой жары; иногда даже ночью ходил к соседям, чтобы попросить самогона, утихомириться и уснуть где придётся, а тут вдруг перестал. В тот вечер Модест сидел за столом на кухне, как вдруг в его голове что-то щёлкнуло, и он перестал узнавать Владика, который, как обычно, крутился рядом и с озабоченным лицом то следил, как запекался в печи наскоро замешанный пирог, то протирал стол, бормоча себе под нос: «одним пирогом сыт не будешь, нужно ещё кашу сварить» и «не забыть бы картошку в погреб спустить, а то мешок уже неделю на улице стоит». – Влад, ты передо мной или не ты? – спросил Модест нетипично мощным для него голосом. – Да что с тобой опять? – насторожился Влад и щёлкнул пальцами прямо перед знакомым с детства лицом, что было почти как две капли воды похоже на его собственное. Немногочисленные приятели говорили юноше, что ему стоило бы опасаться отца, ведь тот «не всегда нормален» и «мало ли, что ему на ум придёт», но Владик не чувствовал страха. Он прожил с папой больше, чем с кем-либо на свете, и любил его, как чайка – рыбу, как кот – сметану, как нищий – хлеб и как пчела – мёд. И даже когда родитель горячился за рюмкой или кричал на него, эта любовь никуда не девалась. – Нехорошо мне, – пробубнил Модест и, встав из-за стола, побрёл в свою комнату. Там он остаток вечера то плакал, то смеялся, то катался по матрасу. Он знал, что сын ничего не видел, но зато всё слышал, и ему было очень стыдно. На фоне принудительного затворничества и отказа от единственного лекарства для души признаки его душевной болезни, наипаче, вылезали, точно крысы из щелей. Забаррикадировавшись от всех и вся подушками, Модест то вспоминал, как приносил в театр вино и закуску, за что напарники по сцене смотрели на него с презрением, а после даже написанные его рукой мемуары о Владиславе и Изабелле Оболенских не принимали, считая их «графоманией от запойного бездаря, который хочет нажиться на хлипкой известности покойных родственников». То снова и снова прокручивал в голове случай, когда ради эпизодической роли согласился разбить стакан об голову, а потом в гримёрной останавливал кровь. Через неделю, когда все игравшие в том спектакле актёры собрались вместе, чтобы отметить премьеру, в самый разгар гуляния Модест сделал вид, что ушёл подышать свежим воздухом, и уже не вернулся обратно. То думал о Маше, которая никогда не интересовалась его здоровьем, но зато всегда норовила залезть рукой в его штаны, а языком – в рот. А ведь он её любил. Действительно любил. «Маша, зависимость от тебя проникает глубоко в мою душу, во все принадлежащие мне вещи. Ты знаешь обо мне то, чего не знают другие. Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. В нашем предпоследнем разговоре ты назвала меня моим полным, тройным именем. Ах, чёрт! Как ты могла сказать такое? Как холодно это прозвучало из твоих уст!» – Пап, ты в порядке? Модест поднял голову и подошедшему Владу стало дурно от увиденного в чужом взгляде отчаяния. Да что же это такое?! – Ты сидишь здесь весь вечер и половину ночи, – юноша не всегда понимал, насколько тяжело бывало на душе у папы. Но всегда пытался понять. – Может, хватит? Пойдём пить чай? – Я не такой, каким ты меня видишь, сын, – сказал Альберт-Иоанн-Модест и согнулся пополам от подступившей тошноты. – Другие… Все те, которым ты не веришь, говорят правду. Я – пьяница, бездельник и моральный урод. Я не заслуживаю внимания и заботы. – Чего ты добиваешься? – с нажимом уточнил Влад. – Чтобы я сказал: «да, ты прав» и оставил тебя? А ты сам этого хочешь? Вот положа руку на сердце? Если да, кивни, и я завтра уеду. А если нет, то к чему это всё? Что за театр одного актёра? Родная кровь – не водица. Мы связаны на всю жизнь, хотим мы этого или нет. – Я совершил слишком много ошибок и слишком часто отдавал своё тело на поругание. Даже сейчас я мучаюсь от того, что в новой жизни мне не хватает гвалта и чада кабаков, пошлых шуток, сальных комплиментов и порочных объятий. Наверное, для меня единственный шанс исправиться – это искупление перед богом. Раньше я боялся, что дедушка упечёт меня в монастырь, а сейчас думаю, что мне бы там стало легче. – Ещё чего не хватало! Модест не мог поверить, что довёл свою жизнь до такого. Ему был дан прекрасный старт, он жил в большом городе, носил роскошные наряды, читал умные книги, да и денег у него было – дай бог каждому. Какой чёрт надоумил его жениться и обзавестись детьми? Какой чёрт не позволил ему вовремя отдалиться от дедушки? Теперь у него не было ничего своего. И это на четвёртом десятке! А он хотел себя ценить. Но куда там! Вместо любимого Петербурга – глухая деревня. Вместо великолепной усадьбы – захламлённая избушка (зато, твою мать, с погребом и кладовкой!) Вместо выходных в ресторане – выходные на кухне. Вместо изящного макияжа – круги под глазами. Это яма, из которой не было выхода. Яма, которую Модест сам себе вырыл. – Давай выпьем чаю и ляжем спать, – по тону Владика было понятно, что он из последних сил сдерживался, чтобы не наговорить лишнего. – Мне в семь утра вставать на работу, а ты тут ревёшь, как белый медведь в жаркую погоду! Никакого покоя! Опять не высплюсь! – Влад, ты – мой единственный, верный и прекрасный друг, – Модест перебирал пальцы и тяжело дышал. – Без твоего участия в моей жизни всё было бы намного плачевнее. Ты такой родной, ты стал для меня и сыном, и братом, и покровителем, и личным врачом… Владик наклонился и убрал мокрые от пота волосы со лба отца. – Если ты хорошо это понимаешь, то почему позволяешь себе так обращаться со мной? Я ради тебя оставил прадедушку, маму, сестру, а также свои мечты об учёбе в Европе. Я переехал вслед за тобой в этот, прости господи, Мухосранск, чтобы горбатиться на стройке. Я стоически выискиваю тебя по притонам, успокаиваю тебя во время истерик и прикрываю перед людьми прадедушки: говорю, что у нас всё хорошо, что ты не пьёшь уже несколько месяцев, что постоянно занят… А ты приходишь сюда со своими вечно пьяными приятелями; которые, к слову, ненавидят меня за то, что я прошу тебя не пить. Ты оскорбляешь не только меня, но и моих гостей. Ты смеёшься над моими переживаниями и открыто говоришь, что готов переспать с девушкой, в которую я влюблён… – Я этого не говорил, не придумывай! – с хрипом возразил отец. – Я даже не удивлён, что ты взял во внимание только мою последнюю фразу, – ядовитый тон правнука Константина Борисовича мог бы вывести из равновесия кого угодно. Но, к счастью, Модест не относился к «кому угодно». – Ты всегда слышал только то, что хотел слышать. Да и не нужен тебе никто, кроме себя самого. Говоришь, что я – твой единственный настоящий друг? А откуда же возьмутся другие, пап? Кому захочется быть рядом с инфантильным потребителем? Слова наследника выжигались глубоко в сознании опального отца, колючей нитью вплетались в и без того истерзанное сердце. Но Модест слушал. Слушал и молчал. А Влад продолжал: – Не говори мне о любви. Какая любовь, если ты так и не научился быть отцом? Тебе просто удобно со мной; настолько удобно, что ты испугался, когда я сказал, что в моей жизни появился ещё один важный человек. Как же! Ведь теперь у меня будут другие заботы… – Вот ты как был дурным, так и остался. Если я чего-то и боюсь, то только того, что эта девчонка разобьёт твоё сердце! Думаешь, я не замечаю, что с тобой происходит? От зеркала не отходишь, скоро все глаза проглядишь, деньги на букеты тратишь… – А почему тебя это задевает? Я зарабатываю, я и трачу. – Эх, Владик! Благодари судьбу за то, что твой отец – я, а не кто-то другой. Потому что другой бы давно отхлестал тебя по мягкому месту так, чтобы ты потом сидеть не смог! Ты хоть что-нибудь знаешь об этой Елене? Из какой она семьи, какие у неё взгляды на жизнь? Ты знаком с её тётей? Снова вопросы, заставляющие мелко дрожать; и ни на один из них Влад не мог ответить положительно. Он не был знаком с родственниками Елены и очень мало знал о ней. Но уже любил её. А может, думал, что любил. – А не завидуешь ли ты мне, папа? Ты ведь всегда хотел, чтобы я на твоём фоне был неприметным дурачком. Кольца мне носить запрещал, уговаривал не делать макияж. А тут вдруг я расцвёл и завёл себе юную подружку… – Ты не расцвёл, а распустился, подлец такой! И выглядишь ты по-прежнему как бледнолицая, длинная хтонь, совсем недавно вылезшая из могилы. Когда мы с тобой рядышком стоим, нас за братьев принимают; да еще задумываются, кто старший, а кто младший! Владик в ответ лишь недовольно вздохнул и ушёл пить чай в одиночестве. *** Был выходной день. Погода на улице снова оставляла желать лучшего – было пасмурно и сыро, как в середине осени. Модест курил и читал газету, а Влад готовился к очередному свиданию с Еленой, за что отец изредка смотрел на него как на классового врага. – Пап, помой мне голову, пожалуйста, – вдруг попросил сын, на секунду отвлекшись от своих полевых сборов. – Я уже воду нагрел. – Ну сейчас, разбежался, – лениво отозвался родитель, перевернув страницу. – Больше тебе ничего не помыть? – Ну пожалуйста. Мне самому себе на волосы из ковшика поливать не очень удобно. Да и воду везде расплещу, ты потом будешь жаловаться на сырость. – Кабы мне не видеть этого безобразия! Как выходные наступают, так только и делаешь, что намываешься, наряжаешься и в зеркало смотришься. Парень-то ты красивый, нечего сказать! Но не для этой приезжей крали! – Ну зачем ты меня ругаешь, папуль? – голос Влада немного изменился, но на губах по-прежнему играла добрая, глуповатая улыбка. – А что мне тебя, по головке гладить? Про тебя и так сплетничали все, кому не лень, а теперь – и подавно! – закатил глаза Модест, уперев руки в боки. – Неужели ты думаешь, что от местных что-то возможно скрыть? Да здесь же все друг у друга как на ладони! Елена-то скоро уедет, а тебе оставаться! И что люди скажут? «Вот молодец казанская девчонка! Хорошо нагрела этого олуха: и на камешки, и на денежки! Сидит теперь, брошенный, сопли на кулак наматывает!» В душе у Влада зашевелилась злость. Может, если бы отец и прочие родственники в своё время уделяли ему побольше внимания, он бы так легко не потерял голову сначала от Маши – первой встречной стервы с медовым голоском, но змеиными глазами, а потом от Елены, миловидной девочки-припевочки; увидел её на пути с работы, когда она рвала цветы на обочине дороги, и всё, прощай, рассудок! Настоящую любовь от отца Влад чувствовал только в раннем детстве, родная мать его, как оказалось, бросила, а названная всегда была слишком занята обслуживанием мужа. Прадедушка ценил в нём дворянское звание и принадлежность к династии, но не личность, а бабушек и дедушек у него вовсе не было. С другими родственниками юноша почти не общался, настоящих друзей не имел. Вот и приходилось восполнять недостаток тепла в жизни всеми мыслимыми и немыслимыми способами. – Я тебя всегда любил, – застонал Влад, уткнувшись лицом в ладонь. – А ты отмахивался от меня и просил свободы. Маму любил – так ей, кроме тебя, никто никогда не был нужен. Машу полюбил – она переметнулась к тебе. Теперь вот появилась Лена… Я очень надеюсь, что в этот раз мне повезёт, а ты, мой отец, друг, единственный, с кем я провожу все свои дни, вместо того, чтобы поддержать меня, сказать, что я буду счастлив… – То есть, ты хочешь, чтобы я тебе врал? – не дослушал своего отпрыска молодой родитель. – Счастье, сынок, с неба никогда не сваливается. А если свалилось – значит, это вовсе не счастье, а так, пшик. А от любви вообще одни беды. Вот твой прадедушка почти всю свою жизнь прожил холостым, безо всякой любви. И что, скажешь, плохо прожил? До сих пор здоров, свеж и доволен. А где сейчас твои бабушка и дедушка, которые любили друг друга до умопомрачения, напомнить? А Дмитрий Сергеевич? Вот и делай выводы. – Но у Калерии и Сергея, например, всё хорошо, – сказал Владик. – Что хорошего? Сидят у чёрта на рогах, наверное, уже плесенью от скуки и сырости покрылись, развлечений не видят, своих детей не видят… Прямо мечта, а не жизнь! Да и я тоже… Если бы я не полюбил Машу, то сейчас не торчал бы здесь! Юноша обнял себя обеими руками, но это не помогло избавиться от накатившего озноба. Каждое слово отца резало его без ножа. Ему даже показалось, что он почти физически ощущал, как метафоричная кровь пачкала его надетую по случаю предстоящего свидания новую рубашку, тонкой струйкой стекала по рёбрам и капала на пол. – Глупости это всё, – отрезал Влад, понимая, что если начнёт обдумывать услышанное, то у него начнётся истерика. – Ты всегда видел мир в тёмных тонах. Лучше посмотри, какой подарок я выбрал для Лены. Целую композицию из цветов, фруктов и ягод! – А она тебе будет что-нибудь дарить? – Мне? Да у меня всё есть. Зачем деньги на это тратить? – «На это» – это на тебя? Как интересно ты излагаешь свои мысли! – Ну зачем ты всё переворачиваешь? Просто у меня вправду всё есть. Если бы мне чего-нибудь и хотелось, то не для себя, а для дома. А Лене будет приятно, девушки любят цветы. – И в кого ты такой… Не такой? Лена появилась через десять минут. Предшествующий её появлению стук в двери упал на слух обоих мужчин, и они как-то грустно переглянулись. Влад грустил от того, что знал, что сейчас отец устроит очередное представление, а Модест – от того, что у него один сын, да и тот блаженный. – А почему она приходит за тобой, а не наоборот? – поинтересовался последний. – Уж не потому ли, что она не хочет знакомить тебя со своей тётей? Не сказать, что эти вопросы сильно выбили Влада из колеи, но ему всё равно стало немного не по себе. Отец был прав, Елена действительно не спешила знакомить его со своими родственниками. Но разве это так важно? Юноша, напротив, думал, что это добавляло его возлюбленной очаровательности. Она же такая порядочная и стеснительная, ей сложно признаться семье, что у неё появился друг. – Папа, я тебя умоляю! Пожалуйста, хотя бы пять минут побудь приличным человеком! Лена вошла в дом уверенно, почти по-хозяйски, что сразу не понравилось Модесту. Хотя… Она теперь являлась хозяйкой сердца Влада, так почему бы ей не вести себя соответствующе? На ней было свободное тёмно-зелёное платье с присборенным на ленту низом и нетипичные для сельской местности украшения. Влад на неё откровенно пялился, а Модест качал головой и понимал – всё, каюк, приехали. Его золотой сыночек втрескался по уши. Да хотя и немудрено. Что этот бедный мальчик видел в жизни? Пьянки да скандалы. Вот эта пигалица ему голову и задурила. Наверное, наплела с три короба, подкупила обещаниями быть с ним «и в горе, и в радости, до самой старости». Нет, Модест не мог это так оставить. Достаточно того, что Маша в своё время связалась с Владиком только из-за его происхождения и щедрости! – Сынок, сходи, пожалуйста, в булочную, купи чего-нибудь к чаю, – попросил мужчина. – Угостим нашу милую гостью. – Отец! – выплюнул Влад. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ему тотчас захотелось начать кидаться в папу всем, что под руку попадётся. Но в то же время он понимал, что в случае чего никак не сможет повлиять на Лену. Вернее, на её выбор. Ну куда ему тягаться с человеком, о котором столичные женщины говорили: «когда же его возьмут на главную роль в какую-нибудь постановку? Невероятной красоты молодой человек, таким только любоваться!», а мужчины – «до чего же харизматичен сукин сын! Даже больно смотреть, насколько!» – Чего ты боишься? До булочной – рукой подать. – Да я совсем не голодна, – пролепетала Елена, стараясь не встречаться глазами с чудаковатым хозяином дома. – Мы с Владом, наверное, пойдём… – Пойдёте, да, – Модест статно расправил плечи и запустил пальцы в волосы, растрепав и без того непослушные пряди, давно не видевшие геля для укладки. – Но только после чая. Владик, чем раньше ты отправишься в булочную, тем быстрее вернёшься обратно. – Я тебе это припомню, – проскрежетал юноша и побежал к двери, пока отец смотрел на него, гордо вздёрнув подбородок. Но Модест не собирался кокетничать с Еленой. Он устал от женщин и всего, что с ними связано. Ему просто хотелось узнать побольше об избраннице своего сына и о её видах на будущее. Как только за Владом захлопнулась дверь, красавец с тройным именем потянулся за пачкой папирос и внутренне настроился на разговор. – Елена, проходи, садись за стол. Лена зачем-то поправила подол платья и почувствовала себя очень маленькой и несуразной. Ей не хотелось здесь оставаться. От отца Владислава не исходило опасности, но тем не менее, всё это было как-то странно. – Скажи, ты любишь Влада? – задал свой главный вопрос Модест. Девушка сфокусировала взгляд на чужих пальцах, что бессмысленно чиркали зажигалкой. – Он очень милый, интересный и вежливый юноша, – ответила она, когда молчание стало угрожающе-бесконечным. – Я разве попросил тебя перечислить его положительные качества? Я спросил, любишь ли ты его? – Он мне нравится. Елене не внушали доверия ни тон собеседника, ни его изучающий взор, под которым она чувствовала себя букашкой под лупой. Она не понимала, что Модест Владиславович надеялся услышать. Что она до зарезу обожала его сына? Глупость! Они с Владом совсем недавно познакомились, у них даже отношений пока не было; только совместные прогулки. – А почему ты не знакомишь его со своей роднёй? – У меня здесь только тётя. И я… А разве нужно знакомить? Это обязательно? А если тётя неправильно меня поймёт? – Нет, – как ни странно, Модест немного успокоился. Елена не была похожа на стерву. Как и не была похожа на невинного, эфемерного ангела, с которыми тоже нужно держать ухо востро. Она была обычной девушкой – в меру скромной, спокойной и даже рассудительной. – Просто Влад слишком серьёзно относится к вашим отношениям. И меня это пугает. – Но я не давала ему повода. Мы просто гуляли, общались… – Так объясни это ему. Спусти бедолагу с небес на землю. А то он бегает, влюблённый до чёртиков, ног под собой не чует. Над ним уже все деревенские смеются! – А им больше нечем заняться? – Лена искренне порадовалась тому, что румянец на её щеках не был виден из-за царившей в помещении полутьмы. Модест снова забыл раздвинуть шторы и впустить солнечный свет. – Работали бы с утра до ночи, как Влад, и не оставалось бы времени на сплетни. Модест Владиславович, я ничего не скажу Вашему сыну, я не хочу его обижать. Что плохого в том, что он меня любит? Мне кажется, это гарантирует его безопасность. Другие девушки могут быть для него более опасны, и вообще, он – взрослый парень, и сам разберётся, что к кому чувствовать. – Так-то оно так, – постановил Модест, которого одновременно позабавила и взбесила детская непосредственность собеседницы. – Вот только что ты будешь делать, если он предложит тебе выйти за него замуж? – С чего Вы взяли, что предложит? Я скоро уеду… –… И перестанешь поддерживать с ним связь? Елена прикусила губу и пожалела, что сегодня не осталась дома. – Модест Владиславович, чего Вы добиваетесь? Да, я гуляла с Владом и принимала от него подарки. Но что мне теперь, непременно нужно выйти за него замуж и нарожать кучу детей? Да мне всего девятнадцать лет! Я приехала в деревню, чтобы отдохнуть, и не ожидала, что меня здесь будут сватать! Модест, прикрыв глаза от удовольствия, наконец-то затянулся папиросой. Он не осуждал Лену. Более того, ему даже нравился такой подход к жизни. Зачем растрачивать свои лучшие годы на серьёзные отношения? Но проблема была в том, что Влад, его единственный сын и лучший друг, как раз хотел этой самой серьёзности! – Я сам с ним поговорю, – улыбнулся мужчина, выдохнув серую дымку после затяжки подальше от девушки. – Мне не хочется, чтобы он страдал из-за своих же иллюзий. Когда Владик влетел в дом с двумя свежими булочками, его отец и «невеста» уже закончили разговор и сидели по разным углам кухни. – А что у вас случилось? – спросил парень, восстановив дыхание после незапланированной пробежки. – Неужели успели поссориться? – Ничего, Влад, – ответила Лена, взглянув на него с каким-то гложущей жалостью. – Может, мы лучше завтра погуляем? Мысли Влада тут же разбились о каменную стену страха. Что папа наговорил его избраннице?! – Почему завтра? Мы ведь планировали пойти на ярмарку, а она только сегодня. – Сынок, можно тебя на пару слов? – спросил Модест. – Папа, ты меня пугаешь, – Влад хватал губами воздух и внимательно смотрел на дурацкого зайца на сахарнице, которого видел уже тысячу раз. Ему необходимо было на чём-то сфокусировать внимание, чтобы рассудок не поплыл. Когда юноша повернул голову влево, то увидел, что Елены на кухне уже не было. Чёрт, да в чём дело-то? Не мог же папа охмурить её за десять минут! – Слушай, я прощупал твою подружку, – выдал отец. – Да ты охренел?! Я же просил… Что ж тебя вечно тянет кого-то щупать! – Не в том смысле! Я поговорил с ней, узнал, что она за человек. – Боюсь представить, что ты ей наговорил, – у Влада немного отлегло от сердца. – Она сейчас смотрела на меня волком! – Владик, Елена – неплохая девушка. Она не стерва, не злыдня и даже не охотница за деньгами, как я сначала подумал. Но строить планы на дальнейшую жизнь с её участием тебе не стоит. Она относится к тебе как к другу, общение с которым скрашивает её деревенские будни. Смотри на свою влюблённость как на книжную историю. Вот – ты и твоя семья, а вот – Лена. Отделяй эти два мира друг от друга. – Знаешь, что на этот счёт говорил Сергей Измайлов? «Добиваться нужно в том случае, если у девушки тоже есть к тебе интерес, но она стесняется сделать первый шаг. Зерно должно упасть в подготовленную почву». Так вот, у Лены есть ко мне интерес, а всё остальное приложится. Было бы странно, если бы она говорила мне о любви, когда мы так мало знакомы. Она ведь не легкомысленная дурёха! – Угу, – кивнул Модест. Он был уже достаточно разозлён, чтобы не смотреть в сторону собеседника. – Сергей, значит… Чувствую, у меня с ним будет отдельный разговор. Владик, а может Сергей возьмёт тебя под свою полную опеку? Будет ежедневно с тобой общаться, учить тебя житейской мудрости, которой у него самого – воз и маленькая тележка? Он вообще, как я погляжу, ум, честь и совесть нашей эпохи! – А что ты так взбеленился? Чем тебе Сергей не угодил? – А ты не догадываешься? Пусть он своих детей растит и вбивает в их в головы что угодно! А к моему сыну нечего лезть! Ennuyeux! Я не знаю, в какую почву у него там падали зёрна, и боже упаси мне это знать! Но зато я знаю кое-что другое: если женщина изначально посчитала тебя другом, а не предметом воздыхания, то всё. Ты навсегда останешься для неё именно другом, и не будет никаких методов, которые смогут это изменить. У меня огромный опыт в общении с женщинами разных возрастов и типажей. А весь опыт Сергея – это Калерия. Владик не захотел дослушивать. Вот и настал очередной день, когда отец чуть ли не плюнул ему в лицо! Да кто бы сомневался! *** – Лера… Лерочка. Калерия вяло приоткрыла глаза. Она сидела на кровати, держала на коленях сына, и изредка выплывала из липкого, тяжёлого, как изъеденный молью зимний тулуп, сна, чтобы посмотреть на прелестное личико крохотного человечка с голубыми, словно морская гладь, глазами, розоватой кожей и пухлыми щёчками. Море за окном сегодня было спокойным, тихим и прозрачным, будто большое зеркало. Лёгкий ветер создавал небольшие, переливающиеся похожими на звёзды блёстками, волны, которые время от времени пронзали солнечные лучи. Маленькие рыбёшки стайками забавлялись возле берега. И Калерия мысленно молилась, чтобы так и было и во все ближайшие дни. – Лера, милая, тебе нужно поесть. Сергей поставил на тумбочку тарелку. Чувство вины в его глазах читалось так явственно, что Лере стало неловко; она знала, что муж считал, что недостаточно помогал ей. У самой же Калерии не было к нему совершенно никаких претензий. Она не могла нарадоваться на своего спутника жизни, ибо раньше таких мужчин – верных, порядочных, готовых целыми днями трудиться на благо семьи, любящих своих детей и не раздражающихся от младенческих криков и грязных пелёнок – встречала лишь в книжках; и чаще всего, в тех, которые сама писала. – «Повесть мне понравилась. Но только это не романтика, а утопия. Муж у твоей Софии Вербицкой – не мужчина, а золото. Будь я женщиной, сам бы от такого родил. И на прогулки с сыном ходит, и игрушки для него мастерит, и пюре готовит. Таких не бывает, сестрёнка», – сказал Модест, прочитав одно из её произведений. Но, к счастью, он ошибся. Такие всё-таки бывали. – Это рыба в чесночно-лимонном маринаде, запечённая на углях, – улыбнулся Сергей. – Десерт будет чуть попозже. Как наш малыш, спит? – Да, слава богу. Хоть кто-то сегодня спит спокойно, – ответила Калерия. Стараясь не разбудить ребёнка, она протянула руки к мужу и погладила его прохладные пальцы. Внутри что-то сжалось: она очень соскучилась. Сергей постоянно находился неподалёку, но из-за бесконечных забот о Димуле – так молодые родители ласково называли сына – они едва ли могли уделять время друг другу. – А мой сон очень тревожен, – продолжила Лера. – Это странно, потому что раньше рядом с тобой я всегда засыпала как праведник. А теперь, как только закрываю глаза, вижу всякие ужасы. Мне кажется, это неспроста. – У тебя слишком бурная фантазия. И, думаю, тебе не стоило бы читать перед сном остросюжетные романы. Сергей смотрел на молодую жену с всепоглощающей любовью. Да что говорить, он всегда смотрел на неё именно так. Никак иначе; нежно, но с огоньком, за который Калерия смогла бы без раздумий прыгнуть с обрыва. Растрёпанные волосы, памятное, доставшее от Изабеллы шифоновое платье, подживающий синяк на правой руке – накануне Лера неосмотрительно стукнулась об угол книжного шкафчика, лёгкий румянец на скулах… И, конечно, неизменные чернильные пятна на пальцах и запястьях… Маленькая Елена Ган. – Нет, это что-то другое… Я знаю, это непроста. Белла говорила, что нашего папу в детстве называли Нострадамусом, потому что он умел предсказывать разные события. И если он думал о чём-то, это непременно сбывалось. И я уверена, что мне это передалось! – Тогда думай о хорошем, – Сергей погладил жену по голове. Мягкие волосы, вобравшие в себя запахи солёной воды и мокрой древесины, приятно защекотали ладонь. – Ешь, а то рыба остынет. – Ну Серёжа! Какая рыба! Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму! Помнишь, как я сказала тебе, что хочу поехать в столицу на день рождения брата? – О, ту твою поездку я никогда не забуду! – Я тогда заранее чувствовала, что там что-то не так… – А там хоть когда-нибудь что-нибудь было «так»? – уточнил Измайлов и добродушно рассмеялся. – Да я серьёзно! Я будто знала, что с Модестом случилось что-то плохое. И оказалась права. И сейчас у меня похожее чувство. Нужно написать Владу, спросить, всё ли у них в порядке, не болеет ли его отец. Я переживаю… Каким бы Модест ни был, он – мой единственный брат. Я до сих пор помню, как он заботился обо мне во время моей первой беременности, как ссорился из-за меня с дедушкой. Он хороший… Сергей знал, что жена права; странно, но он, человек, с юности подвергающий себя опасностям и тяжёлой работе, не презирал бездельника Модеста и верил, что все проблемы оного были следствием сиротства и дурного воспитания. Сергею и самому в ранней молодости хотелось покутить и подурить, но он не мог себе этого позволить, потому что дома у него был требовательный отец, а на службе – Дмитрий Сергеевич, который то заставлял его со всей щепетильностью заполнять бумаги, то тащил из корчмы на постоялый двор, то одёргивал фразами: «Серёжа, над чем ты смеёшься? Вот объясни мне хоть раз. Мне бы с такой весёлостью относиться к жизни!» А у Модеста в самый важный период не оказалось рядом человека с твёрдой рукой и правильными жизненными ценностями. Отец умер очень рано, а дедушка… Константин Борисович до сих пор являлся для Измайлова загадкой: бывший жандарм не понимал, как можно дожить до глубокой старости, но так и не научиться ценить свою семью. Конечно, каждому хотелось бы видеть рядом с собой успешных детей, работящих внуков и жизнерадостных правнуков. Но далеко не всегда всё получалось так, как нам хочется. Нездоровый, странный внук – всё равно твой внук. И выслать его в деревню, да ещё когда он находился на пике душевной болезни… На тебе, боже, что мне негоже! Нет, у Сергея это в голове не укладывалось! – Ты хочешь съездить к Модесту? – Я… – Калерия откровенно замялась. Она давно не чувствовала себя такой глупой, если не сказать – пришибленной. Хотелось ли ей ехать к брату? Нет. Хотелось ли оставлять всё как есть и делать вид, что плачевное положение Влада и Модеста её совсем не волновало? Тоже нет. – Одна я точно не поеду. Мне боязно. А вот… – Хорошо. Ближе к зиме съездим вместе. *** По-видимому, Влад упустил момент, когда его и так невесёлая, полная трудностей, скандалов и чужих пьянок жизнь покатилась к чёртовой матери. Любовь к Лене забирала у него очень многое – силы, время и деньги, но взамен не давала ничего, кроме ярких эмоций, которые были расплывчаты, словно туман, и рассеивались сразу после того, как он прощался со своей избранницей. Казалось бы, он совсем недавно бранил отца за его чрезмерную увлечённость Машей, а теперь сам складывал всё на алтарь преклонения русоволосой, улыбчивой девушке в тёмно-зелёном платье. Всё своё последнее жалование Влад спустил на сладости, цветы и безделушки, вроде красивой копилки и шкатулки для украшений. При этом сама Лена смотрела на все его знаки внимания так, словно ей это было не особо нужно. Наверное, правду говорят люди: в паре всегда один любит, а другой – позволяет себя любить. «Лена, если вчера ты была просто красива, то сегодня ты – обворожительна! Ты хорошеешь с каждым днём, я жду не дождусь, когда наступит завтра! На улице прохладно, а ты без пальто. Вот, возьми моё. Да неважно, что я сам замёрзну! Главное, чтобы ты была в тепле. Я уже не могу представить своих дней без тебя, ты снишься мне каждую ночь…» Сегодня Влад пришёл с работы ещё более вымотанным, чем обычно. Ещё и простудился до кучи! Неудивительно, ведь целый день таскал и разгружал ящики по дождём в одной рубашке. Пальто Лена ему так и не вернула. Умом парень понимал, что он – дурак, каких свет не видывал. Елена ему ничего не обещала, просто гуляла с ним, общалась, смеялась, однажды подарила ему книгу и пару раз разрешила поцеловать себя в уголок губ. А он уже мысленно женился на ней и завёл детей. Сам себе всё придумал, теперь самому и разочаровываться придётся. В самом деле, что он хотел услышать от Лены? Какого откровения жаждал? Чтобы она сказала, что любит его? Но это будет неправдой. Но вместе с тем в глубине его души теплилась надежда: а вдруг? Его никто никогда не любил по-настоящему: так, как об этом писали в книгах… – Владик, переодевайся скорее, ты же весь промок! – вывел Влада из задумчивости голос отца. – Я пока чай сделаю. – Нет, пап, я чаёвничать не буду, – от тяжкого вздоха Влада едва не завял единственный цветок в доме. – Я отогреюсь и пойду к Лене. Сегодня отец выглядел пугающе-нервным. Вроде бы ничего особенного, но юноше стало не по себе. Неужели ему придётся вынести очередной нравоучительный спич? – Значит так, Влад, – начал папа, и глаза его блеснули как-то… Не зло, нет. Сочувствующе. – Послушай меня ещё раз. В общем… – Да что «в общем»? Ты ещё ногой топни. Сколько можно говорить об одном и том же? Я люблю Лену и хочу быть с ней. И если ты произнесёшь ещё хоть слово против – я уйду от тебя! Модест застыл с отрешённым лицом, глядя в стену. – Дурак ты, сынок. Я в детстве тебя не лупил, а сейчас начинать уже поздно! Уехала твоя краля. Уром зашла, принесла твоё пальто и сказала, что возвращается в Казань. Я хотел тебе об этом как-то помягче сообщить… – Погоди! – закричал Влад, чувствуя, как в горло заползает неприятная сухость. – Уехала? Как? И ничего не велела мне передать? Никакой записки? Больше юноша ничего не смог спросить. Он впал в оцепенение и попросту не верил в происходящее. Будто смотрел на себя со стороны; или даже не на себя, а на другого худощавого светловолосого дурака с широко распахнутыми и горящими, как в лихорадке, глазами ,– плод фантазии какого-нибудь писателя. – Ну, почему же. Передала конверт, – как можно небрежнее ответил отец, и в следующую секунду сын едва не задушил его в своих костоломных объятиях. – А что ты молчал?! Папа, это она мне свой адрес оставила! Я поеду к ней, в Казань! – Я бы на твоём месте порвал эту цедулку! – Как ты можешь такое говорить? О, я сейчас люблю весь мир! Влад быстро-быстро забегал глазами по строкам. Модест настороженно следил за каждым его движением, но вздрогнул, когда письмо белой птицей с подрезанными крыльями спикировало вниз, а сам сын согнулся над столом и крепко сцепил зубы, будто очень хотел закричать, но мог позволить себе только стонать. – Что, сын? – тихий шёпот знакомого голоса не привёл парня в чувства. «Дорогой Влад, мне искренне хочется поблагодарить тебя за проведённое вместе время. Ты скрасил мои унылые деревенские будни и подарил мне множество ярких воспоминаний. Пусть твоё добро вернётся к тебе сторицей. Жаль, что нам не удалось попрощаться лично. Надеюсь, ты мне это простишь. Не забывай меня. Крепко обнимаю и желаю тебе всего от Господа бога. Прощай». – Я ведь тебя предупреждал, – вздохнул Модест. – Выдумал! Романы с отдыхающими крутить! Всё жалование спустил на подарки этой кулёме, а сам в старых ботинках ходишь. Вот она, доброта… До чего тебя довела! – Папа… – тихо-тихо, будто неживой, прошептал Влад. – Я хочу тебя попросить. Давай сделаем вид, будто ничего не было? Но сердце как по команде ухнуло вниз, а в груди расползлась ноющая боль, которая вскоре почувствовалась и в шее, и в левом плече, и даже в челюсти. Что-то было не так с этой ущербной мышцей. Снова. *** – Влад, ну сколько можно лежать? Парень открыл глаза. Он и вправду лежал уже полдня, с самого утра, бездумно смотря в стену. Больше ему ничего не хотелось: ни гулять, ни есть, ни пить, ни даже спать. – Сынок, послушай меня, пожалуйста, – отец осторожно сел на край кровати. – Я не такой мудрый, как Сергей Измайлов, но кое-что сказать могу. У твоей старшей тёти, которую ты, к сожалению, застал в живых лишь в раннем детстве, был замечательный муж: он готовил для неё обеды, расчёсывал её волосы по утрам, зашивал её платья и чулки, покупал ей лекарства, фрукты, книги, художественные принадлежности, украшения… Я уже всего не вспомню. Стоически терпел её истерики и капризы. Словом, он её почти боготворил, – рассказчик изломанно улыбнулся. Было заметно, что воспоминания давались ему тяжело. – А она его не любила. Уважала, заботилась о нём по мере сил, благодарила за предоставленные блага, но не любила. Всегда относилась к нему как к надёжному другу жизни. Модест потянулся к кружке с чаем, которую принёс сюда для Влада. Погрел руки, заглянул в отражение на дне коричневого напитка с комбинацией травинок и листиков. Возможно, он сейчас врал. В прощальной записке к Дмитрию Изабелла написала, что всё-таки любила его. А перед смертью не врут. Впрочем, Владику об этом было необязательно знать. – А вот я никогда не готовил для твоей мамы обедов и ужинов, не делал ей причёсок и не зашивал её платьев. Я всегда был по отношению к ней немного небрежен и равнодушен, и не давал ей забывать, что она заинтересована во мне сильнее, чем я – в ней. Но она меня до сих пор обожает. Да и не только она. Та вот, к чему я это. Жизнь, сынок, – очень несправедливая штука. Положительным во всех отношениях мужчинам – таким, каким ты был рядом с Леной – очень часто отводится роль друга. Они заслуживают огромной любви, но получают лишь крохи. К ним не испытывают ни сильного интереса, ни бешеной страсти. А к таким, как я, – испытывают. Владику стало невообразимо тошно. Неужели отец прав? Он всегда вёл себя с девушками как добрый и весёлый парень, который мог и забавную историю из своей жизни рассказать, и на свидание в ресторан сводить, а если нужно – и по хозяйству помочь. Получается, нужно было вести себя как мерзавец, который гвоздя в стену не вобьёт, но зато зуб выбьет? Тогда бы у него всё получилось? Но Влад не хотел быть таким! – Да и с женщинами – та же история, – засмеялся папа. – Твоя мама всегда была покорной, женственной, хозяйственной и ласковой, но я изменил ей со стервозной, крикливой и ругающейся матом Машей. Человеческие отношения – очень сложная, многогранная вещь. Пойми меня правильно, я не советую тебе становиться бесчувственным ублюдком. Но и услужливый, открытый и простенький работяга – тоже не самый выигрышный образ. Нужно быть в меру отстранённым, загадочным и серьёзным. И ни в коем случае не растворяться в девушке до основания; иметь свои дела, свои увлечения и свой круг общения. Иначе закончишь как твой дедушка, земля ему пухом: жена умерла, а он сразу отправился вслед за ней. Влад сжал руки в кулаки и зажмурился до ярких пятен перед глазами. Ему до безумия захотелось приласкаться к отцу, уткнуться ему в шею, но тот не был настроен на телячьи нежности. – Поступай либо хорошо и правильно, либо никак. Достаточно, что из меня ничего путного не выросло! Не будь таким, как я, будь лучше! То, что ты сейчас делаешь, – это очень плохо. Чего ты расклеился, чего разлёгся, как пакость какая-то? – Не глупи и не ссорься со мной, Модест. Будешь дельным человеком, буду тебе помогать, пока силы есть. А будешь слабохарактерным бездельником, продолжишь рыдать и пугать Владика своими истериками, закончишь жизнь в психиатрической больнице. Ты меня понял? Модест засмеялся. Да, именно так его, своего любимого внука, воспитывал дедушка. Нельзя плакать. Нельзя лежать и не отвечать на вопросы. Нельзя кричать. Иначе снова посыплются угрозы: «попадёшь в психиатрическую больницу, приедет доктор и поставит тебе укол, отберу у тебя сына, разлучу с женой…» – Ты хочешь меня расстроить? – Модест говорил неестественным для него голосом: словно не хотел так выражаться, но какая-то неведомая сила заставляла его это делать. – Хочешь отцу больно сделать? – Не хочу, пап, – ответил Влад и прикрыл голову, словно ожидая страшных побоев. Юноша не обиделся на отца, да и вообще, сомневался, что слова оного были способны кого-то по-настоящему задеть. Сам папа вряд ли хотел обидеть обывателей своими речами, ибо не был плохим человеком. Но и хорошим тоже не был. Он просто был личностью, лишённой серьёзных поступков и нравственного мерила. Он был дьявольски красив, но красота ему ничего не давала. Он был неглуп, но никто не интересовался его мнением касаемо важных вопросов и не просил у него советов. Он с удовольствием тратил деньги, но не нажил имущества. Он помогал слабым, заботился о родственниках и на равных общался с простолюдинами, но его никто за это не хвалил. Он был честен, и потому признался сыну в своём романе с Машей, но и эту черту характера никто не записывал в его достоинства. – Если станешь с юношества всем показывать, как тебе плохо, люди постоянно будут бить в твои слабые места, – прошипел Модест, и напряжение между ним и сыном натянулось, словно тетива. – Почему ты думаешь, что все на свете хотят друг другу навредить? – Я не думаю, а знаю. Это – мой жизненный опыт. И я хочу тебя защитить. – Да у меня от твоих слов мурашки по коже бегают! Это не Сергей забил мне голову абы чем, а ты, мой родной отец! Ты хочешь, чтобы я так же неприязненно ко всем относился и не имел друзей? Я и так после каждого нового знакомства заранее надумываю себе самый дурной сценарий! Мне лезут в голову разные мысли… – Значит, у тебя слишком много свободного времени. Как говорит дедушка, все плохие мысли – от безделья. Найди себе увлечение или вторую работу. – Ну папа! – Я уже давным-давно папа. Всё, не зли меня! Пойдём, поужинаем вместе. Я картошки нажарил. Поешь, немного полегчает. *** Модест находился в своей комнате. Как только дом покинули приехавшие впервые за долгое время Алёна и Лиза, он сразу поспешил забаррикадироваться в этой конуре от всего мира. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Сидел и смотрел на лежащую рядом книгу; сосредотачивался на её обложке и мысленно проговаривал название по слогам, в жалких попытках удержать разум на месте. Наверное, Модесту стало бы гораздо легче, если бы он увидел, что Алёна и Лиза его ненавидели, презирали и осуждали. Тогда бы всё было закономерно, заслуженно, правильно. Хоть что-то правильное в его паршивой жизни. Но жена и дочь по-прежнему относились к нему с нескрываемой любовью; заботились, сочувствовали, говорили ему добрые слова, при этом почти полностью игнорируя Влада: «Владик, ты же здоровый, самостоятельный, ты можешь сам себя чем-нибудь занять. А твоему папе очень плохо, поэтому мы хотим помочь ему, провести с ним побольше времени». Модест засмеялся. Его недавние слова сыну подтвердились на практике – достойным людям доставались лишь жалкие крохи любви, а всякие мерзавцы жрали её ложками, урча и причмокивая. Из-за этого на душе у мужчины скреблись уже не простые кошки, а чёрные коты Плутоны из фантазий Эдгара По. Зачем Алёна приезжала сюда? Зачем уговаривала его вернуться в усадьбу? Зачем обнимала его, гладила по волосам, говорила, что всё наладится? Что, мать твою, должно было наладиться? Это как отхлебнуть мочи из стакана, выплюнуть, покривиться, но через секунду отхлебнуть снова с надеждой, что в первый раз тебе показалось, и на самом деле там морс. Но для Алёны, надежда, видимо, умирала последней. Она даже новую причёску на встречу с нерадивым мужем сделала. Причёска, правда, «я упала с сеновала, тормозила головой», но зато новая! Бедная женщина никак не могла принять тот факт, что прошлое – прошло. Это раньше их любовь горела ярким пламенем, устремляя танцующие хвосты к самому небу. Сейчас же от неё осталось пепелище. Да, конечно, дети, узы брака, ответственность, целая совместно прожитая жизнь, и всё такое… Но каждый человек имел право на свободу. И Модест предпочёл бы сидеть здесь в скуке, но спокойствии, а не возвращаться в усадьбу и там каждодневно смотреть на плаксивую, иссохшую супругу. Он любил Машу. До сих пор. Алёну – нет. Раздавшийся стук в дверь показался Модесту барабанной дробью. Он подумал, что пришли либо его собутыльники, либо цепные псы дедушки. Влад сейчас был на работе, да и не стучался, когда приходил, а больше ждать было некого. – Сейчас всех пошлю к чёртовой матери, – пробормотал мужчина, поднимаясь на затёкшие ноги. – Никакого покоя нет,  – с дверью, как обычно, пришлось повозиться. Она была хлипкой, но открывалась всегда с трудом. – Интересно, сколько нужно заплатить дедушкиным оболтусам, чтобы они больше здесь не появлялись? Хотя, сколько бы я ни заплатил, дедушка после даст вдвое больше! Если не втрое! Ну здравству… Маша?! *** Тёмные волосы, такие же тёмные глаза с дьявольскими крапинками в радужке, потёкший макияж, нездоровый цвет лица, ссадины на локтях и немного измятое красное платье… Перед Модестом стояла та, кому он не так давно посвятил строки: «Я по тебе очень скучаю, постоянно думаю о нас, вспоминаю тебя в своих объятиях, и изгибы твоего тела, по которым скользили мои ладони». – Можно войти? – хрипловатым после долгого молчания голосом спросила Маша. – Ты? Как ты здесь оказалась? Откуда… – зашептал потрясённый Модест, но всё таки сделал шаг назад, открыв бывшей любовнице путь в своё скромное пристанище. Мария вела себя так, словно с трудом понимала, куда и к кому пришла. Не сняв туфлей, она прошла в коридор и села на полку для обуви. – Да… Небогато тут у тебя, – едва разборчиво прошептала незваная гостья. Потом она, по-видимому, попыталась поправить причёску, но промазала и угодила ладонью в вешалку. – А я тебе пирожки привезла. С капустой. Будешь? Модест с трудом верил своим глазам, но Маша была настоящей, из плоти и крови. – Маша, как ты меня нашла? Как сюда попала? – На поезде. Наши общие столичные знакомые сказали мне, что ты в деревне. В какой именно, никто не знал, но я воспользовалась своими связями, начала рыть землю носом… Модест глубоко задумался. Наверное, все его предыдущие вопросы были глупыми. Найти его – это не такая сложная задача, особенно для столь целеустремлённой девушки, как Маша. Вот Веру было бы отыскать сложно – она за рубежом. Калерию – тоже: она вдали от мира, среди морских просторов. А его-то… Но тогда напрашивался другой вопрос: почему Маша озаботилась этим сейчас, когда с момента их разлуки прошёл почти год? Что послужило поводом? – У тебя что-то случилось? Тебе нужна помощь? – Не совсем, – Маша поднялась на ноги. – Мне нужен ты. Я тогда переспала с тобой в гостинице… И с тех пор я очень тебя люблю. Модест нервно засмеялся. От Маши не исходило запаха алкоголя, но она точно была не в себе. – С тех пор? А раньше ты утверждала, что и до этого любила меня на протяжении трёх лет. – Да. Всё верно. – Маш, тебе лучше переночевать в соседнем доме, а утром уехать. Там живут приличные люди, они тебя не обидят. Если что, надави на жалость, скажи, что заблудилась. Ты… Ты зря меня искала. Мария с интересом следила, как красивое лицо её бывшего любовника становится похожим на гротескную маску смерти. И дурак бы понял, что Модест говорил всё это неохотно, борясь со своими внутренними демонами. – Я люблю тебя, – Модест закусил губу, стараясь держать голос на ровной ноте. – Но мы не сможем быть вместе, между нами произошло слишком много плохого. К тому же, я дал слово сыну… Кстати, он скоро придёт. Прошу, не подводи под монастырь ни себя, ни меня, уходи. – Уходить? Куда? Мне некуда идти. Родители меня выгнали… Наверное, это правильно. Зачем им такая дочь? Я делала всё то, что обо мне говорили сплетники и недоброжелатели. Я спала со всякими… – Маша заплакала. Её сердце заныло так, словно его пронзили крюками для подвешивания мяса. – Они обещали, что я прославлюсь… Что они дадут мне роли. Но они никогда этого не делали. Они просто пользовались мной. Я такая отвратительная! – Не говори так. – Нет, не переубеждай меня! Я отвратительна! Наверное, поэтому я третировала твою сестру. Я завидовала ей, ведь она – порядочная и сильная. – Маш… – Модест не знал, что сказать, да и сомневался, что Марии могли помочь какие-либо слова. Но ему было искренне жаль её. Он подошёл ближе и сделал то, что давно хотел, – запустил руку в чужие тёмные волосы и погладил бескровную щёку с потёками косметики. – Далеко не всем дано быть сильными и благородными, – прошептал мужчина, стараясь не смотреть в глаза гостьи, в которых застой слёз мешался с невыносимой безысходностью прошедших месяцев. – Слабые люди тоже нужны миру. – В середины весны я узнала, что беременна. Но не догадывалась, от кого. Да это было и неважно, потому что я не хотела этого ребёнка. Пошла к бабке-знахарке. Она всё выскребла и отправила меня домой. Пришлось идти три километра по грязной дороге. Я добралась, легла спать. А проснулась уже в больнице. Отец голосил так, что у меня чуть уши не заложило, – то ли от жалости, то ли от стыда за такую дочь. Сказал, что утром зашёл в мою комнату и увидел, что подо мною расползлось красное пятно. Матрас тяжёлый стал, весь кровью пропитался. Если бы отец зашёл чуть позже, меня бы уже не было. – А сейчас-то ты как себя чувствуешь? Поправилась? – Поправилась, – Мария махнула рукой. – Вот только детей уже никогда не заведу. А в июне меня к себе позвал Стрелков. Написал из Астрахани: «Я Машенька, сейчас в гостях у одного известного деятеля искусства. Приезжай, тут и для тебя местечко найдётся, а потом вместе вернёмся в Петербург. Только алкоголя побольше возьми, а то у меня с деньгами беда, а угостить нашего нового друга надо». Я, идиотка, на радостях у знакомых по закупочной цене справила двадцать бутылок водки, – рассказчица снова расплакалась, не в силах совладать с судорожными вздохами. – Ещё взяла с собой побольше вещей и поехала. От сумки этой, от её тяжести, что-то внутри порвала, снова кровотечение открылось. А по приезду застала Стрелкова в объятиях другой актрисульки. Вот и весь мой путь к славе. – Бедная ты… Бедная. Что ж, пойдём чай пить. *** Когда Влад вернулся с работы, Модест так и наглаживал Машу по голове, приговаривая: «Бедная ты моя, бедная». Они уже были достаточно пьяны и разгорячены воспоминаниями, чтобы забыть все прошлые обиды и потеряться во времени и пространстве. Оглушённые водкой сердца бились часто и тяжело. – А вот тогда меня никто не пожалел, – сказавши это, Маша тихо рассмеялась. – Когда я на пропитанном кровью матрасе загибалась. Когда тащила эту треклятую сумку с водкой… Когда увидела, как мой любовник обнимал другую. Модест, тебе хорошо, у тебя есть дети, сестра, дедушка. А у меня – никого. Я вопиюще одинока! Модест долго вглядывался в свою бывшую любовницу, как в совсем незнакомую. Сейчас рядом с ним сидела не та бойкая, кипящая неизрасходованным буйством молодости девушка, с умелым макияжем на милом лице, блеском во взгляде с поволокой и со смоляными локонами на изящных плечах, в которую он когда-то влюбился без памяти, а тщедушная бродяжка с впалыми глазами и щеками, с искривлённой, будто придавленной грузом спиной, и с разбитой губой. Даже её волосы выглядели как тоненькие ниточки, а синяк под правым глазом лиловым пятном выделялся на мертвенно-бледной коже. – И детей у меня нет. И уже не будет, – Маша уронила голову на стол и зарылась лицом в ладони. – С малышом мне бы повеселее было! Обучала бы его всему, забавляла… Зря я тогда у знахарки скреблась. Дурой я была! Всё боялась, что родители не поймут, прогонят… Так они и без ребёнка меня прогнали! Надо было уехать в глушь да родить! В деревнях меня никто не знает, сказала бы, что вдова. – Да погоди ты крест на себе ставить, – попросил Модест. По сравнению с Марией, он выглядел и чувствовал себя неплохо, только на груди у него будто сидел кто-то большой и тяжёлый; и всё давил, давил… – Может, ещё и родишь. Знаешь, чудеса иногда случаются. – Правда? – наивное уточнение, но Маше было важно, чтобы с ней вели хоть какой-то диалог. Она испытывала небывалое счастье от того, что с ней в кои-то веки разговаривали спокойным тоном, а не кричали; от того, её гладили по волосам, а не били под пьяную руку; от того, что она услышала два заветных слова «чудеса случаются». – Да. Вот я, например, пил и курил как чёрт, но не сдох. И даже не заболел. Чем не чудо? Мария рассмеялась, но буквально через секунду залилась слезами. В мыслях она ещё месяц назад выделила себе год для решения проблем и прощания со всеми, кто был ей дорог, а по истечению этого времени намеревалась покончить с собой. У неё не было ощущения связи с собственной жизнью и ей очень хотелось наконец-то отдохнуть. – А что здесь происходит? В дверном проёме кухни стоял шокированный и белый, как лепесток магнолии, Влад. Увиденное показалось ему дурацким розыгрышем. Будто это не папина бывшая любовница сидела за столом, а настоящий огнедышащий дракон! – У нас гостья, – ответил отец и снова присосался к стакану. – Неспроста мне прошлой ночью говно приснилось. Вот оно, явилось! – юноша указал рукой в сторону Марии, но та и не шелохнулась. – Как ты нас нашла? Папа, а ты зачем её впустил? Погоди, ты опять пьёшь?! Да что же это такое! У нас ведь только всё наладилось! – Не кричи, у меня и так голова болит, – попросил Модест, пока незваная гостья, смотря в окно, продолжала горько рыдать. – А ты, Маша, прекрати сырость разводить. Приехала, и молодец, милости просим. Место у нас есть – живи! – В уме ли ты? – затравленно взглянул на него сын. – Что болтаешь! Или забыл о нашем уговоре? – Влад, если очень хочешь – уезжай. Мне тоже невелика радость думать, что ты делаешь мне большое одолжение, оставаясь рядом. Если я настолько плохой отец, найди себе другого. Вон, к Сергею Измайлову беги, под тёплое крылышко. Он у нас – не человек, а оплот доброты и нравственности, он тебя примет. – Папа, ты меня режешь без ножа! Уехать к Сергею? Да Влад с удовольствием бы уехал к нему и Калерии! Помогал бы им по хозяйству, возился бы со своими двоюродными братьями и сестрой, читал бы повести тёти и слушал рассказы Сергея о море и службе в полиции. Но они жили у чёрта на рогах и неизвестно, когда собирались возвращаться в цивилизацию. Да и зачем он нужен счастливой молодой семье? Не сын, не брат, не сват, а всего лишь нерадивый отпрыск ещё более нерадивого Модеста Владиславовича. Инородное тело. Лишнее. К тому же, если он покинет деревню, что станется с папой? Да тот через месяц либо сопьётся, либо умрёт с голоду! Да ещё рядом с этой мерзавкой! Маша – три рубля и наша, видимо, не успокоится, пока не уложит своего «самого любимого человека на свете» в могилу! – Маша обездоленная, несчастная, больная, – продолжил Модест. На улице стемнело, и это стократно ухудшило и без того паршивое состояние всей компании. – Может, она хоть какое-то утешение здесь найдёт! В быту нам станет помогать, обеды готовить… – Да как ты себе это представляешь? А если дедушка обо всём прознает?  Мы же сразу отсюда вылетим! Вместе с этой кралей! Вот не было печали, так черти накачали! – Ничего страшного, значит, будем жить в другом месте. Родовая старинная усадьба в Москве для кого простаивает? Раньше там Калерия с детьми жила, а сейчас – кто? Я бы давно устроил дедушке разнос по этому поводу, если бы не был так болен! Он, видимо, боится, что я превращу имение в харчевню и пропью оттуда всё имущество! Бред! Я ещё не так низко пал! Влад задумался. История с московской усадьбой всегда казалась ему странной. Ладно, раньше Оболенские всем скопом жили в Петербурге. Но теперь, когда внук и правнук Константина Борисовича попали в опалу, почему… Может, у папы бы мозги на место встали, если бы он вернулся в своё родное гнездо. А если прадедушка запретит… Да штаны у этого дурака полопаются! С такими мыслями Влад оставил Машу и отца в компании друг друга и ушёл в свое логово. *** Утром Владик застал вчерашнюю гостью на кухне. Маша готовила омлет, по виду больше напоминающий несъедобное месиво; видимо, горе-кухарка забыла взбить яйца. Руки у неё тряслись, и вся она металась от плите к столу, точно преследуемая котом мышка. – Маша, давай поговорим, – вяло предложил взъерошенный после сна юноша. – Хватит, Влад, – ещё более вяло отозвалась Маша, даже не глянув в сторону своего неприятеля. – Я не хочу с тобой ссориться, у меня нет на это сил. – Ссориться я тоже не хочу. А вот договориться – хочу. Ты знаешь, что я теперь работаю. Так вот, я готов отдавать тебе половину своего жалования в течении двух-трёх месяцев при условии, что по окончанию этого срока ты навсегда исчезнешь из жизни моего отца. Я понимаю, это не баснословные деньги, но на первое время тебе их хватит. Маша схватила тарелку со стола и с грохотом швырнула её в раковину. Вот до чего она докатилась! Какой-то сопливый мальчик считал, что её положение настолько безвыходно, что она позарится на его жалкие копейки! – Мне ничего не нужно. – Как так, Маш? А дальше-то что? У тебя есть хоть какие-то планы на жизнь? – Если честно, нет. Я плыву по течению и меня всё устраивает. Влад недоумевающе чесал в затылке, а Мария ухмылялась. Она была взрослее своего оппонента и расчётливее по природе, поэтому ясно осознавала, для неё не было смысла ставить перед собой какие-либо цели. Быть танцовщицей и покорительницей мужских сердец она уже не могла из-за подорванного здоровья и возраста. Как ни странно, за последний год она постарела лет на десять. Её столько раз били под пьяную руку, утыкали в подушку, обвиняли во всех грехах, обзывали… Она слишком много курила, плакала, кричала, недосыпала и недоедала. А рядом со своим последним любовником – вспыльчивым и нечистым на руку жандармом по фамилии Чернов – ещё и приучилась пить как в последний раз. Сам служитель закона говорил, что водкой глушил нервозы от своей «треклятой службы». Если Маша отказывалась идти у него на поводу, он страшно оскорблялся и заявлял, что она его «не уважает». Маша, морщась и плача, опрокидывала стопку за стопкой и думала, что рассказы Модеста о муже его покойной старшей сестры – высокопоставленном жандарме и добрейшей души человеке – лишь побасенка. У неё с тех пор все блюстители правопорядка ассоциировались с чем-то гнусным, лживым и порочным. Сразу после разрыва с Черновым (Маша была почти уверена, что именно он являлся отцом её неродившегося ребёнка) её взял под опеку мелкий служащий Рудковский. Он оказался щедрее и спокойнее, но вот только Маша к тому времени окончательно опустилась, а сверх того начала подозрительно кашлять и сильно уставать даже от простых дел. Спина у неё разгибалась только с хрустом, а внизу живота изредка возникали ноющие боли. Мария очень часто вспоминала Модеста и не могла понять одного – как так вышло, что беспечный повеса, прозванный среди Оболенских позором семьи, относился к ней лучше, чем все эти организаторы мероприятий, служащие и другие деятельные и образованные мужчины? Почему он единственный был человеком? А забыть о прошлом и начать хозяйничать девушка тоже не могла. Куда ей копаться в земле, мыть полы и стирать бельё, если она еле-еле передвигалась по комнатам? Значит, нужно было просто жить. Вернее, доживать. – Ты осознаёшь, что однажды угробишь моего отца? Я едва отучил его от пьянства, а рядом с тобой он снова начнёт хлестать! Тебе-то потом будет всё равно, ты себе нового полюбовника найдёшь, а вот я до конца жизни останусь безотцовщиной! – Кому я нужна? Посмотри на меня. Меня сейчас только на огород, чтобы я там вместо чучела своим видом ворон распугивала. – Значит, есть бог на свете. Влад не испытывал жалости по отношению к этой ведьме. Он верил, что все проблемы оной были лишь следствием её собственной глупости, злости и распущенности. Было бы неплохо, если бы все стервы и блудницы так заканчивали. А то как спать с семейным мужчиной, обижать его жену, сына и сестру – так она была мастерицей, даже совесть не взыграла. А сейчас, поглядите-ка, плакалась посильнее Ярославны. – Я больна, Влад. И телесно, и душевно, – о своих болезнях Мария всегда говорила сначала хладнокровно, как о чём-то незначительном, но после постепенно переходила в жуткий, горячий тон, начинала плакать, стонать и ругаться, и «господи, прости меня, грешницу!» – Недолго уж мне осталось. Но ладно, не об этом сейчас речь. Просто позволь мне остаться здесь. Я хочу быть поближе к единственному человеку, который меня искренне любил. *** Больше всего Марию убивало то, что Модест не приглашал её в свою постель, хотя спали они в одной комнате. Маше было отведено место на старом сундуке, застланном разным тряпьём. Модест хотел любезно предоставить ей кровать, но девушка отказалась. Какая разница, где ворочаться, вздыхать и мучиться от неудовлетворённости – на перине или на сундуке? Ей хотелось засыпать в объятиях любимого человека, а всё остальное – ерунда. Модест, в целом, вёл себя холодно и отстранённо, и Маша догадывалась, что дело было в его желании угодить сыну. А может, он просто ею брезговал, что небезосновательно. Он её не оскорблял, не упрекал, намеренно не игнорировал, но играл роль владельца постоялого двора, к которому прибилась бродяжка с улицы. Но Маша не жаловалась. Могла вечером, сидя на полуразвалившемся крыльце, горько порыдать над своей полностью развалившейся жизнью и «господи, прости меня, грешницу!», но уже через несколько минут заходила в дом с гордо поднятой головой и слабой улыбкой на губах. По возможности помогала мужчинам с готовкой и уборкой. О том, что ей довелось пережить ранее, не рассказывала, да никто и не спрашивал. Маша и Модест понимали, что всё ещё любили друг друга, но были слишком истерзаны, чтобы показать это, загореться и привнести в свои отношения что-то новое. Своими уставшими физиономиями, бранными словами и циничными насмешками они излучали и, как следствие, притягивали что угодно, но не новизну и романтику. Обречённость, грусть, злость на самих себя, сожаления о прошлом и вредные привычки – это то, во что они были погружены по самые брови. И из чего тут выжигать искру? Однако следующим утром Маша не смогла встать со своего сундука. Очень болели спина и живот, и какая-то гудящая тяжесть расползалась по всему телу. Когда начало темнеть в глазах, девушка застонала, приняв это за смертельную пелену, однако вместо ангела или скелета с косой к ней подошёл Модест. – Что с тобой? – спросил он, случайно или нечаянно коснувшись её руки. – Занемогла я, – ответила Маша и чуть не расплакалась, но не от боли, а от того, что настал новый день. Она всегда радовалась приходу ночи и сна: в этот период от неё отступали боль и тяготы, становилось легко и свободно. А утром приходилось снова выныривать в мерзкую реальность. – Может, чаю? Я вижу, что тебе плохо, Маш. Но ты держись. И тут Машу прорвало. Она приподнялась и залилась слезами; слезами нелюбимого ребёнка, слезами отвергнутой женщины, слёзами человека, потерявшего огромную часть своей жизни. – Успокойся, – попросил Модест, сжав её предплечье. – Твоё положение не так уж безвыходно. У тебя есть еда и крыша над головой, тебя здесь никто не обижает. А хочешь, завтра за грибами сходим? Конечно, это не очень весело, но всё равно прогулка, свежий воздух. Модест смотрел на Марию и понимал, что эта несчастная, поруганная женщина – его единственный родной и незаменимый человек. Конечно, не считая сына, но Влад мог уехать в любой момент. А вот Маша… Наверное, они останутся друг у друга до самого конца их бесполезных, жалких жизней. Он порывисто обнял её, прижал к своей груди, осыпал поцелуями её лицо, волосы и колени, и когда она обняла его в ответ, тоже расплакался. – Больна я… Очень больна, – забормотала Мария, тряся головой и хватаясь за рубашку Модеста, как за последнюю ветку в вязком болоте, которое вот-вот должно было её поглотить. – Я ведь сюда умирать приехала… – Больна – вылечу! Не хочешь жить – заставлю! – Нет, ты не знаешь всего! Это прерывание беременности... Я потеряла слишком много крови и с тех пор у меня внутри что-то не так... Наверное, какое-то воспаление. Доктора запрещали мне пить, но я всё равно регулярно напивалась. Мне даже сидеть больно. Но теперь Маше хотелось жить. Очень хотелось. *** После вышеописанного дня Влад потерял всякую охоту возвращаться домой. Во-первых, зачем идти туда, где никому не нужен, а во-вторых, что там делать? Чинить кровати после брачных игрищ отца и Маши? Он не вписывался в их пространство, стал третьим лишним. Хотя почему «стал»? Он им всегда был. Юноша подсознательно во всём винил себя и ничего не мог с этим поделать. Не нужно было ему приводить эту змею в усадьбу и знакомить её с папой! Он ведь тогда даже не любил эту чёртову Машу! Просто хотел с её помощью почувствовать себя более взрослым и самостоятельным. А теперь для него каждый день – как эшафот. Влад очень боялся часа, когда останется один, ведь раньше все его мысли и планы были связаны с отцом и семьёй, а теперь… Папа сосредоточен на Маше, а мама – на своей родной дочери. И ругать их за это, наверное, несправедливо, ведь всё могло получиться иначе, если бы он, Влад, был нормальным, а он – какой-то бракованный. Даже Лена его оставила! Яркий диск раскалённого солнца клонился к закату, изнурительный зной сдавал свои позиции, все сильнее удлинялись тени домов, кустарников и деревьев. Влад сидел на берегу реки и наслаждался лёгким ветерком, что остужал его разгорячённое и огрубевшее от тяжёлой работы лицо. Рядом щебетали птицы, в отдалённых дворах лаяли выглянувшие из своих будок собаки. – «Трудно, конечно, сил больше нет, – пожаловался сегодня Владик одному своему знакомому на стройке. – Раза четыре уже думал найти кого-нибудь, кто довезёт меня до посёлка, а там купить билет до Петербурга, и ну его всё… Только и удерживает, что папу оставить не на кого. Да и кому я где нужен, дурак малолетний? У меня ведь тоже – ни накоплений, ни образования, ни здоровья. На днях прадедушка письмо прислал, плачется: «Бедный мой правнук! Сколько горя принёс тебе родной отец! Он тебе жизнь искалечил! Ты из-за него бросил учёбу, превратился в работягу. Надеюсь, хоть пить не начал!» Советует мне уговорить папу лечь в богоугодное заведение, а я не могу! Отец ненавидит подобные беседы, он меня проклянёт!» Влад ещё немного посидел, а потом поднялся и зашагал в другую сторону от дома, минуя детвору с рогатками и баб с вёдрами. – Милок! Юноша завертел головой по сторонам. Из одного двора его звала старушка лет семидесяти: немного сгорбленная, седовласая, опирающаяся на палку, что держала промеж колен. – Вы мне? – уточнил Влад. – Тебе, милок, тебе. Может, зайдёшь ко мне, поужинаешь? Владик подошёл ближе, смущённо перебирая пуговицы на рабочей рубашке. А старушка продолжила, глядя на него добрыми, подслеповатыми глазами: – Я тебя частенько вижу, но ни разу не здоровалась, не разговаривала… – Да, я тоже видел Вас раньше. Меня Владом зовут. – А я – Антонина Петровна. Баба Тоня, значит. Так что, зайдёшь? Я сегодня пирожков напекла. Влада едва не вывернуло наизнанку от чувства брезгливости к самому себе. Было очевидно, что бабушка пригласила его потому, что пожалела. И немудрено: ходило по деревне бледное и худое нечто, гремело костями и смотрело на всех безучастным взором. Обычно пожилые люди его боялись, принимали за наркомана или тяжелобольного, но баба Тоня оказалась смелее. – Я даже не знаю. Как-то неудобно. – Ничего-ничего, не смущайся! Малец-то ты, вижу, неплохой, ни с кем не путаешься и всегда каким-нибудь делом занят. Да, Влад действительно ни с кем не путался и до сих пор любил Лену. Папа советовал ему «прекратить дурить и начать уважать себя», но этот совет был не только бестактным, но и абсолютно неуместным. Влад не пытался выбить клин клином, был честен с собой, нашёл силы открыться и просто жил с этим чувством, пусть и безответным. И поэтому имел самоуважение и стальную волу. Уж лучше так, чем пускаться во все тяжкие в попытках что-то доказать самому себе и окружающим. – Только украшения у тебя страшнючие, – вздохнула Антонина Петровна. – Я таких отродясь не видывала! Где ты их взял? И родители разрешили носить? – Скажем так, мне никто не запрещал. А то, что не запрещено, то разрешено. Влад понимал, что дерзил, а так со старшими разговаривать не принято. Но с другой стороны, Антонину Петровну никто не просил подзывать его к себе и задавать провокационные вопросы. – Возможно, ты прав, – вдруг согласилась старушка. – Ты прости, одичала я немного. Как деда своего схоронила пять лет назад, так почти ни с кем не общаюсь. Вот понадеялась, что хоть ты мне сегодня компанию составишь. Влад снова хотел отказаться и уже окончательно, но его желудок издал протестующее урчание. Он не ел с самого утра, а дома вряд ли найдётся что-то, кроме вина и нехитрых закусок. Значит, нужно было идти в гости. *** И вот уже через десять минут Влад сидел за накрытым узорчатой скатертью столом, изредка смущённо отводил взгляд на резные оконные ставни и ел пирожок с картошкой и мясом – здоровенный такой, мягкий и приятно пахнущий. Кусал его в бок, а там хруст, сок – вкуснотища! И запивал травяным чаем, не вынимая ложки из кружки. – А как же ты, милок, на такую тяжёлую работу решился? В твои-то годы! Нужда заставила? – тем временем поинтересовалась сидящая напротив Антонина Петровна. – Можно и так сказать, – уклончиво ответил Влад. Старушка смотрела на него слезящимися глазами. И в глазах этих читалось: «Как оголодал-то, бедный! Неужто тебя дома не кормят?» – А родители что ж? – Я с папой живу. Он тоже много работает, – скривил душой юноша. – Откуда же вы в нашу глушь приехали? – Знаете, я, наверное, пойду, – внезапно засобирался Влад. – Куда же ты, милок! Прости меня, старую, если что-то не спросила. Я тебе ещё хотела жареной рыбки предложить. А то как и до ночи оставайся. Если хочешь, можешь мне по хозяйству похлопотать, я тебе заплачу. – Вот с этого и надо было начинать, – буркнул Владик, хотя осознавал, что «похлопотать по хозяйству» – просто предлог для денежной помощи. Не ровен час, скоро в деревне откроют сбор средств для несчастного Влада Оболенского! Местные жители ведь не дураки, видели, сколько он работал и что носил. Жалость… Это слово невозможно было выкинуть из головы, хоть стукнись лбом о стену! Он жалок. И это в самом начале жизненного пути! При дворянском звании и богатых родственниках! Владу захотелось заплакать. Он был сыт этой дрянью по горло. – Я могу помочь Вам по хозяйству, – произнёс парень, пока Антонина Петровна сплетала и расплетала тонкие узловатые пальцы на скатерти. – Но денег не возьму. – Зачем же ты отказываешься? Как-никак лишняя копейка. – Нет-нет, я ни в чём не нуждаюсь! Брать у старушки деньги… Как можно! – Влад едва сдерживал слёзы, а хозяйка дома смотрела то на него, то в окно, за которым уже сгущалась темнота. – Я пойду, а то папа будет переживать. У нас очень хорошая семья. Мы всегда заботимся и беспокоимся друг о друге… – Постой, голубчик! Крики и причитания Антонины Петровны уже летели Владу в спину. Бедолага выскочил из гостеприимного дома, словно ошпаренный, едва не споткнувшись о ковёр на крыльце. И уже на улице застыдился. Что на него нашло? Старушка-то, наверное, обиделась. Разве так можно? – «Совсем опустился, дурак, – подумал юноша. Досада и грусть затопили нутро, ему захотелось скулить. – Из-за каждой мелочи истерить готов! Завтра, наверное, зайду, извинюсь». Домой он пришёл, когда на остуженный небосвод выкатился серп полумесяца, и наступила такая тишина, что можно было услышать дыхание земли. Папа и Маша были дома, как и всегда в это время. Они не были пьяны, но на их лицах была заметна угрюмость. Влад ухмыльнулся. И что случилось у этой сладкой парочки? – Ты где был? – спросил отец. – Пап, у меня хорошее расположение духа, – снова соврал сын. – Не порти мне его с порога! – А почему оно у тебя такое хорошее? – Меня одна бабушка пригласила на пирожки, – Влад снял верхнюю одежду и подошёл к рукомойнику. – По этой причине я и задержался. Маша захихикала, а Владу захотелось приложить её головой о дверной косяк. Стерва! Наверное, теперь будет думать, что его в гости только бабки и приглашают! Вся больная, измученная, пропитая, прокуренная, а всё равно находила в себе силы язвить! – Ты до каких пор будешь меня позорить? – отец бессмысленно чиркнул зажигалкой. – Бабушка его на пирожки позвала! У тебя своего дома нет? Ходишь по дворам, соседей объедаешь! – А что ты так разозлился? – А ничего! Ты о родном отце подумал?! Что обо мне люди скажут? «Модест Оболенский не может прокормить собственного сына!» – Так ты и вправду не можешь. – И что, об этом нужно трубить во все трубы? – Модест закурил. Густой дым придал его образу ещё более болезненный вид, и это вытянуло из Влада последние силы. – Или ты думаешь, что я втихомолку ем телятину и устрицы, а для тебя и куска картошки жалею? Да я сам с хлеба на воду перебиваюсь! Но тебе готов последнее отдать! Владик снова почувствовал себя самым неблагодарным отпрыском на всём белом свете. Отец, как и многие «плохие люди», имел свою правду. Например, сегодняшним утром он сварил целую кастрюлю каши, но поделил её между сыном и Машей, а сам пил пустой чай. А он, Владик, паразит такой, наелся пирожков в чужом доме и ни одного не принёс отцу! – Ладно, папуль, успокойся, – парень выдавил из себя улыбку, пока его глаза кричали: «не делай такого! Ты же знаешь, как сжимается моё сердце от твоих бранных слов! Прости, что я такой ужасный ребёнок! Прости!» – Я не думал, что ты так отреагируешь. Подожди немного, я скоро блинов напеку. Модест повернул голову, и сыну показалось, что в тусклом свете единственной лампы его глаза отдавали каким-то нечеловеческим блеском. Доморощенному главе семейства было очень паршиво. Одно утешение – Маша вернулась. Но надолго ли? – Родной отец его, видите ли, не устраивает! Пьяница, бездельник! Да ты других не видел! Я вкладывался в твоё воспитание поболее мамы и прадедушки. Ночей из-за тебя не спал, во всём себе отказывал! И вот результат! Модест умолк, но зато снова нервно щёлкнула зажигалка. Влад с трудом сдержал теперь уже не слёзы, а злость. А кто ещё, ёшкин кот, должен был вкладываться в его воспитание?! Мама, как выяснилось, его даже не рожала! А прадедушка – сбоку припёка! Он не просил своего внука кувыркаться с какой-то Верой! – Да не кричи ты на него, – вдруг вступилась Маша. – Взбеленился на пустом месте! – Лучше бы попробовал проникнуться ко мне сочувствием, – продолжил Модест. – Ты же знаешь, какая у меня сейчас ситуация! – Сколько лет у тебя «такая ситуация»? – уточнил Влад. – Да всю твою жизнь! – Влад, не хами отцу, – снова влезла Мария. – Что вы как кошка с собакой! Давайте посидим, вина выпьем, поболтаем. У Влада болела душа – нестерпимо, физически; её словно распяли на кресте, прибили к дереву, разрушили до основания, да и это самое «основание» тоже потрескалось и сдвинулось, и теперь каждое движение отдавалось терзанием в уголках тела. Влад не мог сидеть за одним столом с отцом и его любовницей, он боялся, что однажды это закончится уголовщиной. – Замолчи, мне противны звуки твоего голоса! – вскрикнул парень. – Ты хочешь нас обоих до греха довести? Выжидаешь, когда мы тебя прирежем к чёртовой матери? А ты, папа, – моё самое большое разочарование за всю мою пока ещё короткую жизнь. Неужели ты не понимаешь, почему Маша к тебе вернулась? Да потому, что все остальные от неё отказались! Её половина столицы тягала, ты просто первым в очереди был. Подобрал с помойки, сжалился, так она тебя вместо благодарности заразит чем-нибудь остреньким! – А ну-ка пошёл вон отсюда, – как-то слишком спокойно приказал Модест. Влад от изумления чуть не сел в стоящий на печке чугунок для щей. Он был уверен, что после его слов отец разозлится пуще прежнего, а то и применит физическую силу. – Разговорился, посмотрите-ка! Сам, что ли, порядочности полон? Других людей судить всегда легко! Маша не обязана оправдываться за свою жизнь. Если она когда-то и нагрешила, то уже сполна за всё поплатилась. Сама по себе она – талантливая, деятельная и далеко не глупая девушка. Просто в какой-то момент ей не повезло; как и нам с тобой. Я ей искренне сочувствую. И не оставлю её, как бы ты меня об этом ни уговаривал! – «Вот тебе и ответ на все вопросы, – сам для себя подытожил Влад. – Папа выбрал Машу. И всегда будет выбирать её. А ты никому не нужен: ни родителям, ни прадедушке, ни девицам. Один-одинёшенек. И вряд ли что изменится. Папа был прав, иногда несчастная судьба – это навсегда». Уставший, потрясённый, он зачем-то вытер и без того высохшие руки полотенцем и, не пожелав папе и Маше добрых снов, удалился в свою комнату. *** Следующим утром Влад сидел на кухне и бессмысленно мешал ложечкой давно остывший чай. Ему было невыносимо скучно, но при этом как он ни старался, он не мог представить себе ни одной вещи, которую ему бы хотелось сделать. Наконец парень глянул на часы и залпом выпил чай. Ему нужно было уйти из дома до того, как проснутся Маша и отец. А то снова будут шастать тут полуголые. Права была Калерия: так ведут себя только изгои без всякого уважения к окружающим! – Владик, доброе утро. Юноша закатил глаза. Не успел, балбес! – Доброе. Пап, мне пора на работу, вечером поговорим. – Так тебе до работы ещё целый час! – Модест едва удержался, чтобы не потрепать сына за щеку, как совсем маленького. – Прости меня за вчерашнее. Я не хотел тебя обидеть. – А никто никогда не хочет, – пожал плечами Влад. – Но у всех почему-то получается. – Пойми меня, пожалуйста. Меня просто всегда задевают твои слова о Маше… – Мои слова о Маше – это всего лишь правда. Да, горькая и тяжёлая, но правда. Я показывал тебе письма её любовников, ты сам однажды застал её в компании Ефимова. Какие доказательства тебе ещё нужны? Она сама не скрывает, что от неё отвернулись все, кроме тебя. Почему ты до такой степени себя не уважаешь? Вспомни о своих родителях, о старшей сестре, о Кирилле! Хотя бы их память не позорь! Владик всегда считал себя достаточно разумным парнем, но эта ситуация была за гранью его понимания. Ну как, чёрт возьми, можно было в юности жениться на такой порядочной, трудолюбивой и добросердечной девушке, как мама, а в тридцать с небольшим подобрать какую-то потаскуху с помойки?! Это точно не здравым умом! Если бы Маша была цыганкой, Влад бы решил, что дело в привороте! – Я всё понимаю. Что ты меня учишь? Сердце Модеста было давным-давно разорвано надвое, срослось как-то криво-косо и работало с перебоями. Он задавал себе один и тот же вопрос: почему их отношения с Машей сложились именно так? Ему казалось, что между ними всегда было что-то большее, чем любовь. То, как они подходили друг другу в постели, в быту и по характерам – это что-то дарованное свыше. А в том, что они не узаконили свои отношения, был виновен только сам Модест. Его нынешнее плачевное положение и болезнь Маши – кара за его трусость. За то, что он, встретив прекраснейшую женщину, оставил её в статусе любовницы. – Маша стала такой после того, как я отказался бросить маму и жениться на ней. – Она не могла стать такой в один момент! Значит, это сидело в ней всегда! – Влад принялся мять в ладонях салфетку. Да. Всегда. Даже когда Маша вернулась в усадьбу повзрослевшей, спокойной дамой в длинном платье и туфлях на невысоких каблуках, в её душе, как ангина в глотке, сидело желание спать со всеми подряд. У неё, скорее всего, и с женщинами связи были. А то и с собаками, прости господи. – Я не желаю в сотый раз это обсуждать, – парень сделал рассекающий жест, словно рубанул воздух ребром ладони. – Я написал прадедушке, предупредил его, что мы с тобой скоро уедем в Москву. Здесь нам оставаться нельзя. Наш нынешний образ жизни – это путь в никуда. – Нет, сынок, это немыслимо! Comment as-tu pu écrire ça?! Московская усадьба ассоциировалась у Модеста исключительно со смертью. Он не просто «не хотел», он боялся появляться в ней! – Ты издеваешься? Ты недавно говорил, что готов туда вернуться, но не хочешь устраивать разнос прадедушке! Я ему всё рассказал за тебя. Приврал, что ты давно не пьёшь, что подрабатываешь со мной на стройке и жалеешь обо всём содеянном. А теперь ты заявляешь, что это «немыслимо»? Ты решил свести меня с ума? Влад говорил без злости и осуждения, даже спокойно. Но зато на его лице не было ни намёка на спокойствие. В серых глазах с поволокой плескалось бешенство. Модесту стало страшно. Видимо, сын был прав, когда говорил, что однажды всё это закончится уголовщиной. – Влад, в московском имении умерла почти вся моя семья! Ты уничтожишь меня, если заставишь там жить! Родной мой, не нужно! – А если мы останемся здесь, то погибну уже я! А следом за мной – и вы с Машей, два трутня. Папа, я много раз шутил на эту тему, но сейчас говорю серьёзно – меня хватит ещё на год-два, не больше. У меня в конце каждого рабочего дня руки-ноги отваливаются, я еле до кухни дохожу! Всё сводилось к одному – чтобы жить в здешних местах с комфортом и без опасностей для здоровья, нужно обладать терпением, трудолюбием и руками из нужного места. К папе ничего из вышеперечисленного не относилось, а в одиночку Владик уже не справлялся. Прошлую зиму они пережили, но к грядущей были совершенно не готовы. – Раньше прадедушка думал, что ты всю свою жизнь проведёшь в столичном имении, а я рано женюсь и сразу привезу жену в Москву, но, как видишь, мои попытки устроить личную жизнь терпят крах, – продолжил Влад. – Да и кому я нужен с таким балластом? И тебе в петербургскую усадьбу дорога закрыта. Может, после смерти прадедушки что-нибудь изменится. Но я думаю, он ещё свой сто десятый день рождения встретит фразой: «Хрен вам, олухи, а не имение в столице!» Значит, нужно перебираться в Москву. Чего зря время терять? – Без Маши никуда не уеду! Я не смогу её бросить, я перед ней в долгу! – А как же мама? – А что мама? Она живёт без меня целый год. Значит, проживёт и дольше. Если я с ней разведусь, она потеряет свой статус в усадьбе. Пусть остаётся законной внучатой невесткой Константина Оболенского. Дедушка к ней хорошо относится, не обижает. Зачем нам что-то менять? – Да как «зачем»? Перемены – это основа жизни! Мы либо растём и меняемся, либо погибаем! Что за семья у меня такая?! Никому ничего не нужно! Мама тоже недалеко от тебя ушла: не строит никаких планов, полагается на авось и продолжает сидеть под боком у прадедушки! Какой пример она подаёт Лизе? Как можно абсолютно ничего не делать, ни к чему не стремиться?! Но уже через неделю вся компания уехала в Москву. *** После возвращения в Москву Модест внёс в старую усадьбу, в то самое пустоутробное гнездо атмосферу угара и кочевания. Он по-прежнему не имел ничего своего, не копил денег и не вкладывался в большие покупки по причине отсутствия постоянной работы. Влад всячески жалел и поддерживал отца, а на первых порах даже съездил в Петербург, где побеседовал с прадедушкой и уговорил его дать внуку денег на открытие своего дела. Увы, с делом Модест прогорел, и все вложенные средства ушли дымом к небу. Влад расстроился, но молодой родитель тут же закормил его обещаниями: «всё ещё получится, я изменюсь». В середине осени у Модеста появились проблемы со здоровьем. Он впал в глубочайшее, как показалось Владу и Маше, отчаяние, но не хотел обращаться к докторам. При этом подработки тоже бросил, потому что иной раз не мог даже встать с кровати. Маша раздражалась, а Влад и на этот раз пытался войти в положение горячо любимого отца: «он больной, у него толком нет семьи, нет денег. Получается, я – его единственная поддержка. Как я могу его предать?» К зиме Модесту стало значительно легче, но от постоянных нагрузок заболел уже Влад. Из-за отсутствия образования и творческих способностей (которые на самом деле были. Вот только времени на их развитие не было) он снова занялся тяжёлой физической работой. Доктора тянули до последнего, отправляли его из одного учреждения в другое, но в итоге прописали какие-то таблетки, снижающие боли в сердце. Видя постоянно зарёванное и уставшее лицо сына, Модест стал делать ему подарки и пробовать сводить его с девушками. Вот только после Маши и Лены Влад чувствовал равнодушие ко всему, что касалось романтических связей. Мария неоднократно его подкалывала: «Может, у тебя проблемы ниже пояса? Или ты настолько разочаровался в женщинах, что перешёл на мужчин?» Через время Модест нашёл подработку. Вся компания сводила концы с концами, в некоторые дни в доме не было еды, кроме круп и двух-трёх яиц. Желтки Влад отдавал Изюму, которого они забрали с собой из деревни, а белки разделял с отцом и Машей. Последняя так и продолжала сидеть на шеях у настоящего и бывшего любовников и, судя по всему, уже передумала умирать. – Если бы я знала, что мы будем так жить, – часто начинала Мария за обедом, – я бы к вам ни за что не вернулась! Ох, зачем я попала в семью Оболенских! Подобные упреки всегда оканчивались хохотом над бедностью и над подорванным здоровьем Влада; Модеста Маша жалела и любила. Внуку Константина Борисовича был нипочём этот смех, он считал, что его любовница сама не понимала, что болтала. По вечерам Влад сидел на кухне и, одинокий, слабый и нерешительный, курил самокрутки и проливал слёзы на свои уже не холёные ладони. В середине зимы юноша решил основательно заняться свои здоровьем, пошёл по докторам, которые нашли у него немало патологий. Требовалась материальная помощь на лечение, снова пришлось просить деньги у прадедушки. Параллельно Влад устроился на вторую работу, но жалование с неё почти полностью уходило на новые обследования. Маме и сестре Влад об этом не писал, врал, что жил спокойной жизнью с любящим отцом. Ему было стыдно признаться в происходящем, он боялся расстроить ближайших родственниц. К весне Модест с горем пополам приобрел статус теперь уже московской публичной личности, начал мелькать на мероприятиях. Материальное положение улучшилось, жизнь наладилась, но ненадолго. Вскоре беспечный повеса снова стал жаловаться, что публичность вредит его душевному состоянию. В конце мая как гром среди ясного неба: Маша привела в усадьбу свою подругу – такую же тощую, вертлявую и визгливую – и заявила, что хочет с ней жить. Модест сначала шокировался, но после принял гостью с распростёртыми объятиями. Трат стало ещё больше, так как подруга (её, как оказалось, звали Екатериной) тоже не работала, а Модест решил поиграть в султана, который мог обеспечить сразу двух женщин. Машу он по-прежнему называл любимой, а Катю – наложницей. Влад обосновался на третьем этаже, дабы не видеть этого ужаса, и внутренне ликовал, когда Маша начала жалеть о том, что привела Катю в усадьбу. В середине лета она в слезах прибегала к младшему Оболенскому, дабы уговорить того «повлиять на отца». Говорила, что Модест перестал уделять ей внимание и слишком сильно увлёкся «третьей лишней». Точкой невозврата стал вечер, когда Модест снова закрылся в спальне с Катей, а Маша побежала на кухню и схватилась за нож. Влад в это время пил кофе в столовой, но когда увидел, как его первая возлюбленная пересекла коридор с холодным оружием в руке, ужаснулся, сорвался с места, настиг её и, влепив отрезвляющую пощёчину, отобрал нож. Маша залилась слезами и в истерике начала стаскивать с него штаны, но Влад вместо этого обнял несчастливицу и начал шептать ей всякие глупости: – Что ты, такой грех на душу брать! Папа любит только тебя… Может, они там просто беседуют. А что она так кричит… Наверное, он её в шутку испугал, вот и орёт, дурная. Я поговорю с папой. Он её выгонит, вот увидишь. Парень сдержал своё слово и уже утром высказал отцу всё, что думал об этой ситуации, не стесняясь в выражениях: – Маша вчера за нож схватилась, если бы не я, не знаю, что и было бы! Ты сдохнуть хочешь?! Ждёшь, когда она тебе в порыве ревности кишки выпустит?! Или когда сама на себя руки наложит? Папа, шутки кончились, это вопрос жизни и смерти! На следующий день Катя собрала свои вещи и покинула усадьбу, но через две недели вернулась с известием о своей беременности. Модест сказал, что готов принять ребёнка, но, к сожалению или к счастью, малышу было не суждено появиться на свет. Разгневанная Мария налетела на бывшую подругу с кулаками, и результатом драки стал выкидыш. Ещё через неделю Модест, всё ещё официально женатый на Алёне, заявил, что готов развестись с женой и узаконить отношения с Машей. Мария приняла предложение любовника, но немного погодя призналась, что не испытывает по поводу грядущей свадьбы радости, потому что опустила руки, устала от той грязи, в которой жила почти всю свою жизнь, что не готова отдать всю себя единственному мужчине и не уверена, что Модест после свадьбы прекратит свои похождения. Однажды она, как и Катя, собрала свои вещи и ушла. А ещё через месяц в усадьбе не стало и Модеста. Влад отдался одиночеству. Приходя с работы, он запирался в своей комнате, слушал, как по стеклу барабанил осенний дождик, о чём-то мечтал, что-то перечитывал, переписывал, переводил, но иногда, отворяя двери шкафа, в котором всё ещё висел отцовский пиджак – красивый, расшитый блёстками, с накрахмаленным воротником, припадал лицом к рукавам с позолоченными запонками, плакал и шептал: «Я скучаю по тебе. Очень скучаю…» *** Зима отвоевала свои права у осени, землю накрыло первым снегом – чистым, как на акварельном рисунке, мягким и обжигающе-холодным. Влад по-прежнему сидел в своей комнате, смотрел в окно, и вся эта непроглядная снежная даль казалась ему белым саваном. К усадьбе не тянулось ни одного следа. Молодой барин так отвык от посетителей, что почти не открывал главных ворот, а все калитки на заднем дворе вовсе заколотил – так безопаснее, воры не пролезут. Его единственной собеседницей и связью с внешним миром была приходившая три раза в неделю помощница по хозяйству – бойкая, словоохотливая женщина лет сорока. Она делала уборку в основных комнатах, готовила обеды и рассказывала хозяину дома последние новости. Больше Влад никого не видел и не приглашал. Долгое время его заветным желанием было взять в усадьбу Лизу – уж очень её подбородок и глаза напоминали ему папины, но мама не позволила, сказала, что дочь останется при ней. Сегодня Влад с самого утра бродил взад-вперёд ко комнате, что-то напевал себе под нос, снова перечитывал, переписывал, переводил, вспоминал детство и подростковые годы, фантазировал о древнем мире и работе археологов, которую когда-то хотел освоить его отец… Складывал в уме трёхзначные числа, чертил на столешнице арифметические формулы, шептал строки из поэм, и так до тех пор, пока не закружилась голова. – Надо бы сегодня выйти, на крыльце посидеть, – наконец произнёс Влад, опустившись на диван. – Или даже по двору пройтись, пока там всё не утонуло в сугробах. Боже, как тихо! Ни одного звука, ни одного движения… Разве не этой тишины я так долго хотел? А сейчас отдал бы что угодно, чтобы она нарушилась пьяным смехом, пошлой частушкой или хотя бы щелчком зажигалки отца! Ох, зажигалка… Надо бросить курить, а то я начал часто кашлять. Хотя зачем? Умру, так умру. А если умру, кто меня хоронить будет? Кто меня вообще найдёт здесь, на отшибе, в доме, в сторону которого горожане даже лишний раз смотреть не хотят? Если только моя помощница по хозяйству. Бедная мама, как она, наверное, расстроится… Господи о чём я думаю?! Стоп. Кажется, внизу какой-то шум? Влад поднялся, подошёл к двери, прислушался и инстинктивно запахнул халат; как моллюск спрятался в свою раковину. Если и впрямь кто-то приехал, то… Кто? Прадедушка? Он не появлялся в Москве без крайней необходимости. Мама и сестрёнка? Так они осенью приезжали. Что за охота им припала навестить своего блудного родственника прямо сейчас? А ему и на стол поставить нечего! Из сладостей – один мёд, и тот засахарился! Пока Влад таким образом размышлял одновременно обо всём и ни о чём, помощница по хозяйству постучала в двери его спальни и доложила: – Владислав Альбертович, прибыли Калерия Владиславовна Измайлова и её супруг. *** Калерия долго вглядывалась в незнакомую ей дородную женщину с карими глазами и пшеничной тяжёлой косой на плече, а когда та ей улыбнулась, очнулась и пролепетала: – Здравствуйте. Я не видела Вас раньше. Будем знакомы, я Калерия Владиславовна Измайлова, сестра Альберта-Иоанна-Модеста и тётя Влада. Это мой муж, Сергей. А это – наши дети. – Здравствуйте. Меня зовут Ксения Павловна, я помощница по хозяйству, – представилась женщина и улыбнулась ещё шире, когда из-за спин супругов показались очаровательные двойняшки, уже совсем по-зимнему укутанные в шубки и шарфы. Третьего ребёнка, очевидно самого младшего, молодая барыня держала на руках. – Вот Владислав Альбертович обрадуется! Он всегда с большим уважением отзывался о Вас, своей родной тёте, и о Вашей семье. Калерия испустила стон и уткнулась в плечо Сергея, который тут же зашептал ей что-то успокаивающее. Какая же она ужасная сестра и тётя! Она ведь хотела навестить своих дорогих мальчишек ещё год назад! Но Серёжу так и не отпустили с поста, а поехать без него она, кулёма, не решилась! Зато теперь они были свободны и заново привыкали к цивилизации. На должность Сергея наконец-то нашли нового человека. – Здоров ли он? – спросила Лера, пока муж снимал с неё шубку. – Да так, ничего… Только молчалив. От скуки и одиночества, вестимо, с ним это сделалось. Бывает, спрошу у него: «как поживаете, барин?», а он только рукой в ответ махнёт. Слышу иногда, как сам с собой беседует, а как из комнаты выйдет – снова в стороне держится, словно боится. Я его жалею, все новости ему рассказываю, а то он бы, сердешный, совсем связь с миром потерял. Калерия и Сергей встревожено переглянулись. Описанный Ксенией Павловной человек не имел ничего общего с тем Владом, которого они знали и любили. От одиночества? Но разве он одинок? У него ведь есть семья! И письма от него всегда приходили добрые и трогательные, без единого намёка на грусть. – А отец его здоров ли? – Отца я не застала. Когда я начала работать у Владислава Альбертовича, он уже жил один. Калерия вжалась в собственные плечи, как птичка в дождливую погоду, а вместе с ней и Сергей. Они смотрели шокировано, во все глаза, они не понимали… – Как? – прошептала Лера. – Вы что-то путаете… Такого не может быть! Где же он тогда? В Петербурге? Но почему Влад меня не предупредил? О, господи… – Лера, не волнуйся, – попытался успокоить жену Сергей. – Возможно, Модест поссорился с сыном и переехал к какой-нибудь подруге. Поэтому Влад ничего тебе не писал – не хотел расстраивать. Калерия схватилась за вешалку, чтобы не упасть. Ей хотелось закрыть лицо ладонями и рыдать, выть; долго, громко, не помня себя. Но рядом были муж и дети, и она побоялась напугать их. Да, Лера пока не знала, что именно случилось между Модестом и Владом, но знала кое-что другое; возможно, более важное: она предала брата и племянника, не оказалась рядом в самое трудное для них время, не поддержала, не помогла… – Здравствуйте, дорогие гости. Девушка приподняла голову. Пока Ксения Павловна накрывала в столовой к обеду, в коридор вышел Влад… Или не Влад? Как и всякий человек, переживший большое потрясение, он стремительно выцвел душой, повзрослел раньше времени, ссутулился и одичал. – Наконец-то вы приехали, – Влад говорил вынужденно, словно с трудом вспоминал человеческую речь, и смотрел сквозь визитёров, будто его голова была занята совершенно другими мыслями. – Милости прошу. Сейчас самовар согреется, мы все вместе чай попьём. Старшенькие-то ваши как выросли. Красивые, любо-дорого взглянуть. – Влад! – воскликнула Калерия и, расчувствовавшись, бросилась на грудь доброго племянника. – Как я рада тебя видеть! Как ты живёшь, мой хороший? – Здравствуй, Владислав, – поприветствовал хозяина дома Сергей и слегка подтолкнул в спины старших детей: – Вика, Витя, поздоровайтесь со своим двоюродным братом. – А где же Модест? – задала Калерия самый животрепещущий вопрос. – Ксения Павловна сказала, он здесь не живёт. Он вернулся к Алёне, да? По губам Влада скользнула еле заметная улыбка. Он отстранил от себя тётю, тоскливо повесил руки и молча пошёл в столовую. Но гости не растерялись и устремились за ним. Обстановка становилась напряженнее с каждой секундой. Пугающая неизвестность разливалась в воздухе, сковывала лёгкие и заползала в глотки. – Почему ты молчишь? Что случилось? – Лере надоело ждать. В какой-то момент ей всё жутко надоело. – Поговори с нами, пожалуйста. Где мой брат? Он… Его больше нет, да? Он слишком много пил? Сердце не выдержало? – Нет, он жив, – обронил Влад, и Калерии мгновенно стало легко. Даже если по-прежнему пьёт, курит, сквернословит и бездельничает – ничего, лишь бы жил. Пока все живы, любое горе – не горе. Лера особенно ясно поняла это, когда смерть едва не отобрала у неё любимого мужа. – Тогда почему он не с тобой? – Лерочка, подожди, – вмешался Сергей. Он уже понял, что вопросы из разряда «зачем и почему» здесь не действуют, и решил пойти другим путём: – Влад, мы можем с ним увидеться? Юноша кивнул в ответ. – Очень хорошо. А когда? – Завтра. Только придётся встать пораньше, – Влад бессмысленно поколупал ногтем угол обеденного стола. – А пока, простите, но я пойду к себе. Чаю мне уже не хочется, да и голова разболелась. Простите, если не очень хорошо вас встретил. Отвык я от гостей. Всё один да один… Либо сплю, либо мечтаю. Так произошла первая встреча дорогих друг другу людей. Расходились по комнатам они с отяжелевшими головами и встревоженными сердцами. *** – Серёжа, дорогой мой, я давно не испытывала такого глубочайшего страха! Я не знаю, куда себя деть, мне хочется спрятаться, забыться, ничего не видеть и не слышать. Мама дорогая, как мне тяжело! Хорошо бы напиться успокоительных, да опасаюсь, что после станет ещё хуже. Закончив свою речь, Калерия вцепилась в запястье мужа. Хватка её оказалась до того крепкой, что Сергею даже стало больно, но вида он не подал, лишь плотнее сжал губы. Он прекрасно понимал состояние жены, но совершенно не понимал Влада, который навёл на своих гостей такую ужаснейшую смуту. Неужели нельзя было вчера сказать, где находится Модест? Зачем он обрёк свою любимую тётю и её мужа на такие страдания? Они всю прошедшую ночь не спали и терялись в догадках, которые варьировались от «наверное, Модест ушёл жить к своей новой женщине» до «дедушка всё-таки добился своего и закрыл внука в психиатрической больнице!» Когда в столовую вошёл Влад, супруги помрачнели пуще прежнего. В присутствии своего несчастного родственника им стало очень неуютно, тягостно; как в присутствии полуживого, сбитого колесницей котёнка. Влад был с ног до головы одет в чёрное, и это забрало у Калерии последние надежды на лучшее. Молодая барыня откинулась на спинку стула и горько заплакала. – Вы собрались? – спросил Влад, словно не замечая истерики тёти. – Скажи, куда мы поедем? – уточнил Сергей. Он чувствовал нарастающую в своей душе злость к младшему Оболенскому, но изо всех сил старался её подавить. – К моему отцу. – Это понятно, но куда именно? Где он? Как долго мы будем туда добираться? – Увидите. Владик посмотрел на своих дорогих гостей и кривовато улыбнулся. Красивые они: что Сергей, что Калерия. Счастливые, здоровые, влюблённые, сильные… Они здесь не смотрелись. Не имели ничего общего с холодом и мрачностью этих стен, как и с паутиной безумия, пороков и праздности, что окутала весь выморочный род Оболенских. – Тётя, надень юбку подлиннее, – вдруг сказал юноша. От удивления Калерия даже перестала плакать. – Но на мне платье ниже колен, – сказала она, сильно смутившись. – Оно приличное. Да и с каких пор тебя волнует, как я одета? – Нужна юбка в пол, – непоколебимо отозвался племянник. – Это обязательно. А ещё платок на голову. Если ты не переоденешься, мы никуда не поедем. *** Калерия чувствовала себя очень больной и слабой, будто у неё на днях началась простуда. Шла за племянником и мужем, но при этом не могла отделаться от чувства, что пробиралась сквозь липкий кисель: до того медленными были её движения. В голове словно мухи поселились и жужжали – такой же противный звук. Местность, в которой они оказались, не была похожа на кладбище. А это – самое главное. Простор, свежий воздух, деревья… А ещё какая-то каменная крепость, стены которой простилались больше в длину, чем в ширину, и были увенчаны деревянными келлиями. – Что это? – спросила Калерия и прижалась к мужу, как к своему единственному спасению. Серей насилу выровнял дыхание и погладил жену по голове. Он был старше Леры и больше знал о мире. Поэтому всё понял. – Не волнуйся. Всё хорошо. Калерии показалось, что она потеряла сознание, на несколько минут выпала из окружающей действительности, а очнулась, уже когда вокруг послышались чужие шаги и голоса. – Это построена полностью из камня… Возвышается над куполом… Лежит на четырёх массивных столбах и покрывает главный… Лера сдавила виски пальцами. Сергей разговаривал с Владом, не прекращая придерживать свою слишком впечатлительную супругу под локоть. – Влад, это… – начала девушка. – Это… – А вот и тот, кого вы так хотели увидеть, – сказал Влад. Голос у него стал совсем неживым; будто вовсе и не его голос. – Он теперь не пьёт, не курит и не сквернословит. К компании подошёл мужчина в чёрном подряснике с поясом. Движения его были медленными, плавными. Он не сказал ни слова, лишь кивнул и улыбнулся. На его голове была скуфья, но из-под неё виднелись белоснежные волосы. – Модест?! – выкрикнула Калерия. – Тише, – шикнул Влад. – Он теперь Иоанн. – Калерия, моя милая сестра, – наконец заговорил уже бывший беспечный повеса. – Очень рад тебя видеть. Как и твоего героического мужа. Как вам в нашей обители? Лера стояла вообще никакая, глядя в одну точку. Что, чёрт возьми, происходило? Может, она ещё не проснулась?! – Полюбуйтесь, – едва сдерживая слёзы, промолвил Влад. – Был у меня отец, да пропал! Вернее, человек-то остался… Но отец пропал! Сказал, что осознал, что жил неправильно и грешно, что совершал ужасные поступки, и хотел бы искупиться перед богом. Вот и ушёл в монастырь. Возвращаться к другой жизни отказывается, утверждает, что ему здесь легче. А я до сих пор не могу осознать, что всё это правда. Юноша приложил к своему лицу рукав рубашки. Злость, обида, сомнения – всё ушло. Осталась только любовь – настоящая, всепоглощающая, не отпускающая даже через много вёрст. – Я скучаю по тебе, папа! – выкрикнул Влад и уткнулся в чужой чёрный подрясник. – Я так по тебе скучаю! А ты-то… Ты скучаешь по мне? – Случается, – ответил Модест, погладив его по волосам. Сын сощурился от счастья. Теперь они общались только так. Папа больше не сжимал его в своих не в меру сильных объятиях, не трепал по щеке и не отвешивал ему шутливые подзатыльники; не приносил ему сухари и сушёную рыбу после посиделок с соседями, не донимал его глупыми вопросами и не читал нотаций. Теперь папа лишь сидел рядом с ним – изредка, только в определённые дни, гладил его по голове и что-нибудь рассказывал тихим, похожим на шуршание осенних листьев, голосом. – Но я целыми днями в трудах, – продолжил новоявленный послушник. – Времени на думы не остаётся. Расскажи, сынок, как ты живёшь? Не испытываешь ли нужду, никто ли тебя не обижает? – Не испытываю нужду, никто не обижает, но живу я отвратительно, – не стал кривить душой Владик. – Чего тебе не хватало, объясни? Зачем ты сделал это с собой? Со мной? С нами? – он часто задавался этими вопросами. Особенно по вечерам, сидя в неприбранной столовой опустевшего дома. – Я любил тебя всем сердцем. Душу перед тобой вывернул – на, забирай! Жизнь тебе отдавал! Когда ты болел, ночами не спал, всё настойками тебя отпаивал. Не было у тебя ботинок – я купил, половину жалования потратил, сам потом чуть ли не босой ходил! Да, кричал на тебя иногда, злился, но это от отчаяния! И вот чем ты мне ответил. Не сжалился, бросил, променял на стены монастыря! – Как ты мог, Модест! – вскрикнула Калерия. Она уже пришла в себя, но на задворках её сознания всё ещё теплилась надежда на то, что происходящее – лишь дурацкая шутка; на то, что сейчас брат снимет с себя подрясник, под которым окажется расшитый драгоценными каменьями щегольский костюм, и раскатисто захохочет: «Вот вы дураки! Поверили, да?» – Иоанн, – поправил сестру будущий монах. – Нет, не надейся, что я буду принимать участие в этом цирковом представлении и потакать твоим глупостям! – Калерия почти плакала. Она любила брата и при других обстоятельствах простила бы ему всё на свете, оправдала бы любое его чудачество: пусть хоть уходит жить в землянку, хоть стрижётся в монахи, хоть бегает вокруг дома в обнажённом виде. Но как он посмел предать Влада?! Лере подумалось, что если она сию секунду не возьмёт себя в руки, то распугает прихожан и настоятелей истеричными воплями. Её непутёвый братец захотел быть поближе к святому! Смешно! Да самый святой человек на свете всё это время был рядом с ним! Вот – руку протяни! Влад же вправду как Иисус: в нём не было ни капли злобы и подлости, только безграничная любовь; любовь не за что-то, а вопреки всему. – Если бы у меня был такой сын, я бы на него молилась, – сказала девушка. Она не знала, какими вырастут Витя, Дима и Вика, но очень сомневалась, что такими, как Влад. Таких больше нет и не будет. – Вернись к своей семье, одумайся! Если ты захотел приобщиться к вере, можно просто ходить на церковные службы. – Мне здесь спокойнее, – Модест заговорил как-то грустно и вынужденно: словно он снова находился на театральной сцене и вспоминал реплики своего персонажа. – Здесь я отказался от всех своих пороков. Я чувствую, как моя душа стала лёгкой. Меня все простили: даже те, которых уже нет. А разве это не самое главное? – Нет, не самое, – возразила Калерия, закрываясь от студёного ветра. – Самое главное в жизни – это семья. Семья, которую ты оставил! Проблемы нужно решать, а не бежать от них. Влад проглотил сухую горечь в горле и, мягко качнувшись, ухватился за плечо Сергея, чтобы не упасть; прислушался к тревожному трепету своего молодецкого сердца. – Я всё ещё жду, что ты однажды вернёшься, – сказал несчастливец, обратив на отца молящие глаза. – Я растоптан и сокрушен, но надежду у меня никто не отнимет. *** Следующим ранним утром Влад, как обычно, лежал в своей комнате, укрывшись одеялом. Лёгкий озноб сотрясал всё его тело, на лбу блестела нездоровая испарина. Как ни странно, они с Калерией и Сергеем почти не говорили о происшествии, что ещё месяц назад потрясло почти всю семью Оболенских. Измайловы видели состояние своего бедного родственника и старались лишний раз его не трогать. Сергей лишь обнял его и сказал, что «Модест – своеобразный, но добрый и умный человек. Скорее всего, его решение было необдуманным, и через время он вернётся к мирской жизни. А если же нет, то им придётся с уважением принять его окончательный выбор». А Калерия полночи просидела на кухне, облизывая сухим языком холодные губы и причитая: «Мы желали ему только добра! То, что он так поступил, разом сбежал от всех несчастий – это неправильно! Я ведь его отлично знаю, у него там душа на части рвётся! Он очень хороший… Очень! Я думала, что мы будем общаться, приезжать друг к другу в гости. Я всегда по нему скучала и надеялась, что это взаимно! Если так не хотел возвращаться к Алёне – бог с ней, его бы никто и не принудил! Остался бы с Владом! Зачем же так…» Влад заворочался на непривычно мягкой постели. В сердце словно раз за разом вонзалось что-то острое, зубчатое. Недаром существовала поговорка «не делай добра – не получишь зла». Зря он так вкладывался в отца. Тот не был всего этого достоин. Дурак малолетний, сделал другого человека центром своей жизни, а в итоге потерял и жизнь, и человека! Нужно было учиться, творить и стремиться к совершенству, а не спасать папу от пьянства. Утраченные время и силы ему никто никогда не вернёт. Влад всё понимал, но легче ему не становилось. Да и какая лёгкость, когда тебя будто в землю втоптали? – Владик, можно войти? – послышался снаружи тихий голос Калерии. – Да, – откликнулся парень. Лера была бледна, тонка и тоже нездорова. На ней было длинное кремовое платье, что при ходьбе почти волочилось по полу. Влад невольно сравнил это одеяние с могильным саваном. – Я бы хотела с тобой поговорить, – произнесла девушка с почти материнской нежностью. – Позволишь мне сесть? Юноша кивнул и подвинулся, хотя места и так было достаточно. – Мы с Серёжей собираемся покупать дом; здесь, в Москве. Сначала хотели жить в Петербурге, но передумали. В Первопрестольной нас держат могилы дорогих нам людей, родители Серёжи, а теперь ещё и Модест. И я бы хотела предложить: может, ты будешь жить с нами? Я не хочу, чтобы ты сидел тут совсем один. – Нет, тётя, это лишнее. – Подожди. Что ты сразу отказываешься? Подумай, взвесь все «за» и «против». Влад, я жила одна во время своей первой беременности. Я знаю, как это тяжело. Зачем ты обрекаешь себя на такое? Неужели не лучше жить там, где тебя будут любить? – Нет-нет, я уже от всех отвык. Мне одному приятнее, – стоял на своём юноша. Калерия вспомнила, как Серёжа рассказывал, что до их сближения все его цели и желания тоже ограничивались пресловутым «никого бы не видеть и не слышать», и ей стало ещё сильнее жаль племянника. Нельзя позволить ему похоронить себя в четырёх стенах! – Владик, хороший мой, на тебя уже сейчас смотреть страшно: вечно вялый, растрёпанный, под глазами круги. Постоянно в этом своём халате! Так ведь нельзя. Ты очень молод, тебе нужно гулять, заводить новые знакомства, влюбляться… – Вот это точно нет, – с неожиданной злостью возразил Влад. – Я уже был влюблён. Это очень больно и переоценено. – Ну хорошо, тогда просто останешься при нас. Мы с Сережёй тебя очень любим и никогда не обидим. Будешь нянчиться с нашими детьми, помогать нам по хозяйству… Нет, если не захочешь, можешь не помогать! – добавила Калерия, опасаясь, что племянник подумает, что они хотят взять его к себе в качестве бесплатной рабочей силы. – Влад, этот мир очень неприветлив, холоден и жесток. Одному в нём трудно. – Нет-нет, оставь меня, – заметался слушатель. – Надо же, с каким разговором пришла! Не могу, не хочу! У вас с Сергеем своя семья, свои дела. Зачем я вам? Задурила ты, что ли, в начале зимы? Видеться я с вами, конечно, не против, можете приезжать в любой момент, но жить – это чушь. – Да что же такое! – всплеснула руками вконец расстроенная Лера. Судьба, словно насмехаясь, отбирала у неё всех кровных родственников: родители умерли, сестра умерла, брат ушёл в монастырь, теперь вот племянник встал на путь затворника! Это он сейчас говорил, что не против видеться, а как совсем одичает, никого на порог не пустит. – Я позову Серёжу, пусть он с тобой поговорит. Он умнее, опытнее, ты его послушаешь. Но никого звать не пришлось. Сергей, постучавшись, сам вошёл в комнату, чтобы доложить Владу, что около забора его ждёт какая-то девушка. *** «Какая-то девушка» оказалась не кем иным, как Катей. Той самой Катей, которая совсем недавно сидела в столовой в компании Модеста и Маши. В их непродолжительных отношениях на троих она всегда была этакой девочкой для битья. – Становись на колени! – изредка приказывала ей захмелевшая Мария, высокомерно указывая пальчиком в пол. В моменты, когда её вело от спиртного, она становилась совершенно невыносимой. Катя сверкала глазами, хихикала и покорно опускалась на колени перед своей соперницей и любовницей. Модест смеялся и аплодировал, а Маша ерепенилась пуще прежнего: – Вот так и стой. И помни, что большего ты не достойна. Я – любимая женщина Модеста, а ты – наша бестолковая игрушка. Влад не знал, почему Катя терпела такое отношение к себе, и зачем ей вообще всё это было нужно. Она являлась молодой и симпатичной девушкой; ничем не хуже многих других москвичек. Могла бы найти себе нормального, свободного мужчину и жить счастливо. Но, возможно, ей нравились унижения. Да неважно это всё. Сейчас-то она зачем пришла? – Влад, мне нужно с тобой поговорить, – тяжело вздохнула Катя, когда хозяин дома пригласил её в захламлённую столовую. – Чаем меня не напоишь? – Со мной? – переспросил парень, по привычке кутаясь в халат и вжимая голову в плечи, словно это могло спасти его от самого себя и от незваной гостьи. – А ты меня ни с кем не перепутала? Чаю могу налить, но сладостей у меня нет. – Я знаю, что твой отец уехал из города, – сказала Катя, поправив выбившуюся из-под пухового платка прядь каштановых волос. – Так и есть, – подтвердил Влад легенду, которую сам же придумал. Ему было бы неловко рассказывать папиному окружению, куда на самом деле подевался всеми любимый балагур, картёжник и пьяница, поэтому он пустил слух, что тот покинул Москву и захотел начать жизнь с чистого листа. Вот и Катя об этом прознала. – Наверное, это правильно. Я бы тоже хотела куда-нибудь уехать. Но я пришла поговорить о другом. Я беременна, Влад. Влад глянул на визитёршу пронзительно-больным взглядом и что-то зашептал, прокручивая в голове странные, непохожие друг на друга мысли. – Что болтаешь, – наконец отмахнулся он. – У тебя был выкидыш. – Нет, – Катя вдруг затряслась в приступивших рыданиях. – Только кровотечение… Меня спасли, как и моего ребёнка. Но я никому об этом не говорила. Побоялась, что если Маша узнает, то захочет завершить начатое, ещё раз меня изобьёт. Она ведь ненормальная! Я её давно знаю, но всё надеялась, что она, повзрослев, поумерит свой пыл, а стало только хуже… – Да погоди со своей Машей! Я о ней и слушать не хочу! Ты беременна от моего отца? Девушка обречённо кивнула и слегка распахнула полы своего пальто: – Видишь, у меня даже фигура изменилась: бедра стали шире, талия уже не такая узкая. – Нет, не вижу. Влад никогда не присматривался к Кате, не обращал внимания на её телосложение, поэтому не мог заметить небольших изменений. Но даже если она и поправилась – это ещё ни о чём не говорило. Может, просто питаться стала лучше. – Катя, если ты врёшь, я тебя в порошок сотру! – Нет! Подожди ещё полгода и во всём убедишься! Зачем мне, по-твоему, врать об этом? Сжав переносицу двумя пальцами, молодой дворянин попытался удержать накатывающую на него истерику. Зачем? Да мало ли! Посмотришь поверхностно – вроде бы и незачем. А если копнуть поглубже? Вдруг Катя захотела так вернуть себе его отца? – То есть, ты пришла только потому, что посчитала, что я имею право обо всём знать? Ты такая чистая и добросовестная? – Не совсем, – Екатерина залилась скрипучим смехом, от которого Влада пробрало до мурашек. – Понимаешь, я рано осиротела, у меня нет своего жилья. Сейчас я живу у дальней родственницы, но она прогонит меня, как только узнает, что я беременна. Я бы избавилась от ребёнка, но боюсь, что после забеременеть уже не смогу… Как Маша. – Чуть помедленнее, я едва улавливаю суть. Ты хочешь, чтобы я дал тебе здесь приют, верно? – Только до родов, – пояснила Катя и, страшно побледнев, упала на пол и обхватила ноги задумавшегося юного барина. – Я буду хорошей, правда! Я тебя не стесню, не обижу. Стану помогать тебе в быту, готовить обеды… Влад, у меня больше никого на всём белом свете нет! В этот момент Влад ясно почувствовал своё прямое родство с Модестом и Константином Оболенскими. Ему до зарезу захотелось нацепить на лицо презрительную улыбку и заявить на манер отца или прадедушки: «Я здесь – царь и бог! А у тебя никаких прав нет и не будет!», но вместо этого он потряс головой, отгоняя от себя тёмные мыслишки, и поднял страдалицу с колен. – Я помогу тебе, – принял решение парень. – До родов будешь жить как королева. Да и после родов немало денег тебе отсыплю. На вторую работу пойду, что-нибудь продам… Но при одном условии: ты отдашь ребёнка мне. – В уме ли ты? – вздрогнула девушка. – А что? Ты молода, глупа, безответственна. Мужа у тебя нет, родителей нет. Куда тебе дитё? Как встанешь на ноги и найдешь хорошего мужчину, ещё родишь. А этого я выращу. Я сильно повзрослел за последнее время. И мне очень хочется о ком-нибудь заботиться. – То, что ты предлагаешь… – замялась Катя и в удивлении приподняла тонкие брови, – это странно, неправильно. Зачем тебе такие проблемы? Ты ведь можешь жениться и завести своих детей. А как к этому отнесутся твои родственники? Да и женщины… Кому ты с грузом будешь нужен? Отец начудил, а тебе, сыну, расхлёбывать? – Брат или сестра куда важнее женщин, – непоколебимо ответил собеседник. – Послушай меня, не губи себя и ребёнка. Ты с ним возиться не будешь, ты для другого создана. Пусть лучше при мне растёт. Я вложу в него всё, что сам знаю и умею. Отец мой начудил, это ты верно сказала. Ничего, сейчас, надеюсь, стал умнее. Уже не будет по всяким бесстыдницам ходить. Но ребёнок не должен от этого страдать. – Может, ты ему напишешь? – Не желаю! Ему теперь на всё плевать! – Понятно, – и Катя снова засмеялась, на миг забыв о своём жалком положении и надломленном духе. – Хочешь, чтобы он со спокойной совестью жил. *** Влад сдержал своё слово. Катя действительно начала жить как королева. Вставала поздно, питалась самым вкусным и не была ничем полезна хозяину дома. Продукты не покупала, даже если Влад оставлял ей на них деньги, уборку не делала, хотя изначально обещала справляться со всеми домашними обязанностями. Всё, что её интересовало, – сон, друзья и незапланированные покупки, которые якобы поднимали ей настроение, а это «очень полезно для будущего ребёнка, ведь он всё чувствует». Друзья у неё, к слову, были в каждом доме поблизости, и во время ссор с Владом она уходила к ним. Оболенский понимал, что Катя нагло солгала, когда сказала, что «кроме него, ей не к кому обратиться», но и отпустить её уже не мог – девчонка носила под сердцем его брата или сестру. Или же нет? В том, что Катя беременна, у Влада уже не было сомнений, а вот от кого – ещё большой вопрос. Папа ничего не подтверждал и не отвергал. Когда Влад рассказал ему о сложившейся ситуации, он ответил всё тем же монотонным голосом: «Да, я общался с ней, сам знаешь. Но не только я. Как родится ребёнок, присмотрись к нему, нашу породу сразу будет видно. Если не мой – Катю за вранье настигнет кара. А если мой – поступай как знаешь. Об одном только попрошу, если родится девочка, назови её Дашей, в честь моей матушки, своей бабушки». Катю настигнет кара. Смешно! На этом моменте Влад едва удержался от монолога: «Зато тебя ничего не настигнет за то, что ты оставил свою семью на произвол судьбы! Мол, живите как хотите или как сможете. И какая разница домочадцам, куда ушёл их отец, муж, брат, внук: в монастырь или к любовнице? Суть одна: он наплевал на свои обязанности перед теми, кто от него зависел». Но не меньше, чем на отца, Влад злился на прадедушку. Если бы не великий и ужасный Константин Оболенский, папу бы вообще не приняли в монастырь. При законной-то жене и малолетней дочери! Но деньги и связи всё решали. Даже в такой, казалось бы, чистой структуре, как вера. Сам Константин Борисович теперь был спокоен. Он столько лет грозился заточить внука в монастыре, а тот вдруг сам изъявил желание туда уйти. Алёна и Лиза остались в усадьбе, их Константин не обижал. – Владик, что ни делается, всё к лучшему, – поучал прадедушка своего правнука, когда тот приехал в Петербург для разговора. – Поверь, мне тоже не хватает Модеста. Но если бы он так радикально не изменил свою жизнь, он бы погиб. Лучше в монастырь, чем в могилу, ты не находишь? – Сынок, посмотри на это с другой стороны, – поддакивала Алёна, которая за прошедшее время сильно сблизилась с хозяином столичного имения. – Связь с папой не потеряна, мы можем его навещать. А через годик-другой, кто знает, вдруг он вернётся к нам, но совершенно другим человеком? Спокойным, вежливым, без вредных привычек. Только представь, какая замечательная жизнь у нас тогда начнётся! А Владу было тошно. Он настолько отдалился от всех Оболенских, что даже не захотел рассказывать им о Кате и происхождении её будущего ребёнка. Решил, что если приедут мама и Лиза, он скажет им, что по доброте душевной решил приютить у себя знакомую беременную девушку. А что будет потом – время покажет. Калерия, вон, своих детей два года скрывала. Иногда Катя вела себя совершенно невыносимо. Открыто пользовалась добродушием и щедростью Влада, грубила ему, а то и прямо оскорбляла. Словом, провоцировала. Но Влад не менял свою тактику, оставался молчаливым и миролюбивым. Иногда ему хотелось ответить, но в его голове будто стоял барьер: «Хамить обездоленной беременной девчонке – много ума не надо. Это как муху побороть, зачем я буду до такого опускаться?» В середине весны Катя родила девочку. А после того, как Влад отдал ей обещанную сумму денег, задала ему один-единственный вопрос: «Можно мне иногда навещать дочь?» У неё внутри давно порвалась какая-то нить; какая-то граница была окончательно и бесповоротно пройдена. Катя уже не думала, что отдавать своего ребёнка другому человеку – страшно и неправильно. Она приняла для себя новую реальность и готова была обсуждать детали. В конце концов, ей требовались деньги, да и посвятить всю себя дочери она не была готова. А Влад показал себя ответственным и надёжным человеком. Если он всё это время не реагировал на явные провокации своей сожительницы, которые та устраивала, чтобы лучше понять его характер, значит беззащитного ребёнка, наипаче, обижать не станет. Первое время Катя навещала дочь, которую Влад по задумке отца назвал Дарьей. В это время бывшие сожители даже сдружились; и, возможно, их дружба приобрела бы романтический оттенок, но Влад был слишком серьёзен, а Катя принадлежала к породе девушек, которым «только покажи ключик, как дверца нараспашку». Они обнимались, когда им было или очень хорошо, или очень плохо, но ничего более. Немного погодя Катя заявила, что нашла мужчину, поэтому в усадьбу будет наведываться реже. На просьбы Влада рассказать о своём новом ухажёре девушка отвечала расплывчато: «Он мне нравится, но не настолько, чтобы идти с ним под венец. Денег у него нет, пьёт часто… Ну какая семья с таким? Зато в постели неплох, да и вежливый, не скандальный. Иногда на концерты меня водит, цветы дарит». Но длилось это недолго. Уже через пару месяцев Влад стал замечать на лице подруги синяки и царапины, появление которых та всегда объясняла по-разному: «лбом об полку ударилась», «гуляла в сумерках и поцарапалась об ветку», «в ванной на меня что-то упало». Оболенский догадывался, что на самом деле Катю стал поколачивать её «вежливый» ухажёр, но попыток разобраться с оным не предпринимал. Теперь парень был сосредоточен на воспитании Дашеньки. А в январе как гром среди ясного неба: Катя погибла. Села покурить на скамейку, заснула и замёрзла насмерть. Поначалу Влад не поверил в эту историю. Как можно было заснуть на улице? Да и почему сожитель Кати, каким бы плохим он ни был, не забил тревогу, когда та зимней ночью не вернулась домой? Но потом узнал, что сожитель её и выгнал. Повздорили они, вот и вылетела Катя за дверь. К друзьям, видимо, идти не захотела или постеснялась, решила подождать, пока возлюбленный перебесится. Но не дождалась. На похороны Влад не пошёл, но через третьих лиц выделил деньги на надгробный памятник. Впоследствии парень часто размышлял над вышеописанной ситуацией, но не мог понять абсолютно ни-че-го. Почему Катя в тот день не приехала к нему? Почему так безалаберно обошлась с деньгами, которые он ей дал после рождения Дашеньки? Накупила платьев и косметики, раздала долги знакомым, дважды съездила в Петербург, но даже не подумала отложить их на покупку собственного жилья или хоть какого-то значимого имущества. Почему снова связалась с безответственным алкоголиком, а не стала искать хорошего мужчину? Дурой жила, дурой и умерла. Но всё равно жалко. Молодой совсем была, двадцати семи годов ещё не исполнилось. Жить бы да жить. Как бы там ни было, после смерти Кати Влад окончательно убедился в том, что Дашенька навсегда останется с ним. Других родственников у малышки просто-напросто не было. Вернее, были, но толку-то от них? Отец по-прежнему прозябал в монастыре, а прадедушке и тёте Влад так ничего и не рассказал. Сам не понимал, почему. Словно чего-то боялся. Гибель единственной подруги сильно ударила по его душевному и физическому здоровью, он стал ещё более мнительным и закрытым. Он по-прежнему никого не принимал, не приглашал, а если с кем-то переписывался, то очень коротко. Несколько раз навещал Измайловых, но их попытки приехать в усадьбу пресекал на корню, находя всё новые и новые отговорки. Калерия причитала, что «племянник превратился в бирюка, целыми днями сидит за закрытыми дверями и непонятно чем занимается», а Сергей успокаивал жену: «Может, Влад тайно женился, но пока стесняется показывать нам свою супругу. Вот созреет и сам нас пригласит. А навязываться не нужно». Влада окутала атмосфера тоски и одиночества, единственным проблеском в которой была Даша. Да, жизнь иногда выделывала удивительные кульбиты. От любимых отца и матери он огородился, зато сестрёнка на него почти с неба свалилась, как божья благодать и утешение за все пережитые ранее страдания. Но более всего Влада беспокоило собственное самочувствие. Каждое своё утро он начинал с каплей от болей в сердце; и пил он их так же, как его отец когда-то пил алкоголь: морщась, отплёвываясь и «спаси господи, какая горечь!» По временам он чувствовал невыносимую тяжесть в грудной клетке, которая уже сама по себе была способна наполнить его жизнь сплошными страданиями. Возможно, если бы Вера Абрамцева во время беременности не реагировала так остро на измены своего несостоявшегося жениха, её сын не родился бы настолько слабосильным. Возможно, если бы Влад, уже будучи подростком, не горбатился на стройке, он бы окреп. Но всё получилось так, как получилось. – «Неужто мне конец?» – часто думал парень, с ужасом чувствуя приближение приступа. Но тот останавливался на полпути. Влад держался, не сдавался, не уступал. – А вот чёрта с два, – непонятно к кому обращаясь, шептал он и попутно добавлял в воду те самые капли. – Хрен вы Оболенских знаете! Я не умру! Не умру… *** Калерия приехала к племяннику в день, когда солнце слепило особенно ярко, в чистом воздухе пахло хвоей, а дворовые ребята с радостными криками играли в снежки и скатывались на санках с крутых горок. Мороз и солнце; день чудесный! Приехала Лера в одиночестве и налегке: без сумок и гостинцев. Посему было понятно, что свой визит она не планировала заранее. Видимо, с наступлением рассвета сидела в столовой, долго думала о судьбах членов своей семьи, в итоге не выдержала и сорвалась навестить «бедного, брошенного Владика». Младший Оболенский встретил тётю как-то странно: не прямо с прохладцей, но апатично; так, что можно было подумать, что ему совсем не было дела ни до неё, ни до кого-либо другого. На нём, как обычно, был застиранный халат, светлые волосы торчали в разные стороны, а глаза постоянно смотрели то вверх, то вбок – куда угодно, но не на гостью. Калерия вспомнила, каким красивым, ухоженным и здоровым выглядел её племянник в тот день, когда она приехала в Петербург на день рождения Модеста, и ей захотелось заплакать. Сдерживаться девушка не стала, поэтому вскоре по её щекам словно наперегонки побежали две чистые слезинки. – Что, тётя? – спросил Влад, пропустив визитёршу в коридор и завозившись с внутренним замком; тот часто барахлил, заскакивал. – Некрасив я нынче? Ну уж каков есть. Чего хочешь? Чаю, кофе? – Я... – Калерия утёрла лицо рукавом шубки. – Влад, мне нужно с тобой поговорить. И я уже не боюсь показаться навязчивой. Ответь, почему ты избегаешь нас с Серёжей? Мы тебя чем-то обидели? Что-то не то тебе сказали? – Перестань, – попросил племянник, весь дрожа от тревоги. – Ты, вижу, сегодня не в духе, поругаться хочешь, а мне это ни к чему. Живу я здесь спокойно и тихо, от волнений давно отвык. Пойдём лучше в столовую, я тебя чаем напою. Расскажешь, как вы с Сергеем поживаете, что у вас нового, как дети… – Да мы-то ничего живём, – ответила тётя, глядя в серебро печальных глаз напротив. – Дети растут, болеют редко. Серёжа почти всегда занят, изучает всё, что связано с ресторанным делом; вдохновился, хочет свой ресторанчик открыть. А вчера мы вдвоём ходили в церковь, поставили свечки за упокой тех, кого с нами уже нет, и за здравие тех, кто ещё здесь. Но я не об этом приехала побеседовать. – Да понятно, что не об этом. Ты приехала меня обсудить. Только напрасно. Калерия, тебе так нужно общение со мной? И как ты раньше жила без меня? Как замуж вышла, носа в столичную усадьбу не казала! А теперь, поглядите-ка, нежные чувства проснулись! – Если бы я понимала, что меня там ждали, я бы приезжала! – А в деревню чего же? – почувствовав, что надежда на мирный разговор потеряна, Влад приготовился идти до крайних пределов. – Где была твоя любовь к родственникам, когда мы с папой остались совсем одни? Когда мы перебивались с хлеба на воду? Когда нас сослали в глушь, словно опальников? Когда я горбатился на стройке, а в перерывах спасал нашего непризнанного гения от пьянства и тоски? Почему мне тогда ни одна собака не помогла? – Влад… – начала Лера надломленным голосом. Она знала! Она, чёрт возьми, чувствовала, что однажды брат или племянник припомнят ей это «предательство». – Мы с Серёжей тогда серьёзно болели, ты же знаешь. Все наши деньги уходили на лекарства. После того, как мне стало лучше, я хотела вас навестить, но узнала, что беременна… – Все болели, всем было плохо. Зато я ничем не болел, – огрызнулся парень и пошёл в столовую: ему пора было принимать капли. – Уходил на работу, когда ещё темно, возвращался, когда уже темно. А на выходных занимался домашними делами. Пахал, как проклятый, и никто ни разу не спросил: «Влад, ты не устал? Может, отдохнёшь?» А самое обидное, что ничего, кроме недугов, не заработал, – по-прежнему не глядя на Калерию, он принялся греметь посудой и наполнять чайную ложку светло-коричневой жидкостью с резким запахом. – Теперь вот с сердцем мучаюсь. Под рёбрами иногда так болит, так болит… Жуть! Калерия не могла прийти в себя от страха и удивления. – Что же ты молчал?! – воскликнула она. – Это ведь опасно! Господи, что делается! Влад, не упрямься, поехали со мной! Я напеку пирогов, поиграешь с моими детьми, отвлечёшься. А завтра поедем к доктору. – Не кричи, тише! – выпалил Влад как из пушки. – Ты разбудишь… – Разбужу? Кого? Младенческий крик разорвал звенящую тишину полупустого дома. Владик тяжело вздохнул, а Калерия уставилась на племянника широко распахнутыми глазами: – Влад, это… Ты… У тебя есть ребёнок? – У меня нет детей, – парень, не убирая руки от грудной клетки, поковылял из столовой к лестнице. – Зато есть сестра. – Погоди. Я сейчас с ума сойду! Сестра… дочь Модеста? – Молодец, угадала. Калерия едва дошла до диванчика в коридоре. Окружающая обстановка вмиг стала расплывчатой, запульсировала. Влад задержался; остановился и выжидающе посмотрел на тётю: давай, мол, начинай, я готов к новым вопросам. – Как же так? Почему ты не сказал раньше? А от кого? С кем он нагулял, распутник проклятый?! – Это неважно. Той девушки уже нет в живых. – А твоя мама обо всём этом знает? А прадедушка? Ну хотя ему-то откуда знать, он в Москве не появляется. Подожди, мне нужно прийти в себя. А сам-то Модест что говорит?! Ты пробовал убедить его вернуться? – А зачем? – по дрожащим губам и немыслимой, почти предсмертной тоске в голосе становилось понятно, что Влад едва сдерживался, чтобы не огласить коридор рыданиями. – Ему там хорошо. Ну и пусть остаётся. Уж лучше я один буду растоптанным, чем мы оба. Может, помолится за меня. В благодарность-то! – юноша всё-таки не сдюжил и затрясся в не вовремя подступивших слезах, навалившись грудью на спинку дивана, на котором сидела Калерия. – За то, что я простил ему предательство! За то, что не дал ему спиться и сдохнуть под забором! За то, что работал за двоих и ничего у него не просил! За то, что остался рядом, когда все остальные отвернулись! За то, что не прогнал его беременную любовницу с порога, а выслушал, обогрел, приютил! За то, что похоронил её по-человечески, на свои деньги! За то, что дочь их ращу! Кормлю, одеваю, обуваю! Калерию всегда немного пугала московская усадьба, но в этот час здешняя обстановка показалась ей максимально мрачной и холодной. А вкупе с рыдающим племянником – вообще боже упаси. Её душа снова заныла, сердце беспокойно заворочалось. – Владик, возьми себя в руки, – попросила девушка. – Иди ко мне. Обнимемся? Ну? – Пусть помолится за мою измученную душу, – Влад запинался, путался в словах, силясь делать вдохи. – За мою растраченную молодость. За моё загубленное здоровье. За сердце, что работает с перебоями! Помолится же, да? – Помолится, Влад. Обязательно.