Часть 3

Он начинает приходить чаще, улыбается более открыто, иногда смущённо отводит взгляд. За закрытыми дверьми он искусно выводит поцелуи и руками ласкает моё тело. Я уже не знаю, притворяюсь ли я умело, или вся моя игра отдаёт фальшью. Даже не сразу понимаю, когда начинаю задумчиво класть руку на живот, всматриваясь в увядание осенней природы. Годжо приходит сам с повинной, готовый вспороть себе живот. — Я знал, за что ты меня ненавидишь. Усмехаюсь нервно, не сразу поняв. Потом сердце пропускает два удара и желудок сводит в позыве рвоты. Не-ет. Это что-то новенькое. — Я готов, — он склоняет голову, преподнося в рукой свой клинок солнца, — понести любое наказание. — Тогда тебе придётся жить, — резко отобрав оружие, откидываю в сторону. — Мы обговорим это после того, как родится твой наследник. А пока я не хочу себя тревожить этими разборками. Годжо принимает условия, однако всем своим видом извиняется, всем своим существом. Истинное раскаяние? Бред, человек не меняется. Однако, уходя на задания, он задерживается всё чаще, чем ближе приближается зимний день разрожения. Да, если бы не техники дыхания, процесс бы затянулся: но быть одной из Клинков имеет свои преимущества. Сатору же не отходит ни на минуту, крепко держа за руку и ожидая, когда на свет появится его ребёнок. Вот, долгожданный момент и он получает орущего младенца в свёртке тёплой ткани. И никуда не уходит. Придвигается ближе, сильной рукой поднимая моё туловище к себе, на одной руке держа малыша и второй старается не впиться пальцами в моё плечо. Молчит, почти не дышит, пока слуги обмывают моё тело от пота и крови. И стоит им только скрыться за дверью, по щекам текут слёзы, падая мне на грудь. Сатору передаёт ребёнка как перо, которое даже от дыхания может повредиться. И, не сдерживаясь, сквозь слёзы целует в щеку. Подняв руку, я глажу тыльной стороной его щеку, проскальзываю на затылок и нажимаю, придвигая ближе. Целую мягко, словно прощаю. Сатору понимает. Чувствует разницу. И в первые месяцы даже не начинает на эту тему разговор, мягко и ненавязчиво сопровождая в любом деле. А потом составляет компанию на восстановительных тренировках, намеренно пропуская удары и позволяя оставлять на себе синяки. — Сатору, — остановившись и оперевшись на деревянный меч, выдыхаю запас воздуха, настраиваюсь на серьёзный разговор. Тот подходит, усаживаясь на колени и припадая головой к голой земле. «А молодая госпожа держит господина в ежовых руковицах». «Нет, он сам настолько к ней преисполнен любви и уважения…» Дальше прислушиваться к зазевавшимся слугам не хочу. Отшвырнув деревяшку в воздух, по звуку понимаю, что она приземляется ровно между сплетницами. Кажется, они забывают мою принадлежность к Клинкам. — Сатору, — вернувшись в вертикальное положение, повторяю его имя чуть более строго. — Сопроводи меня в прогулке, пожалуйста. Дважды ему повторять не надо: поднявшись и отряхнув одежду, Годжо подаёт мне руку, подхватывает на руки и в пару прыжков попадает в предгорный сад. Он знает, что мне особо нравятся их горячие источники и то, как скрывается солнце в их парах. Всегда наблюдательный и чуткий до мельчайших деталей. — Тацуя, — он давно не обращается ко мне по имени, используя лишь «моя госпожа», потому сейчас это личное отдаётся головной болью в затылке. — Я знаю, что причинил тебе невероятное количество боли, — наглец намеренно не отпускает меня на свои две ноги, — и я всегда хочу просить у тебя прощения. Когда мой отец узнал о том, что я сделал… Интересно заворачивается разговор. — Он лично составлял предложение о браке, написав в письме, что не требует от данного брака ни ребёнка, ни уважения к своему роду, и глубочайше просил за меня прощения, — Сатору смотрит в пустоту, через ком в горле выдавливает слова. — Этот брак должен был стать концом рода Годжо. Ты не должна была приносить нашего ребёнка. Значит, дедуля лукавил тогда… Чёрт, он, старик, видит всегда всё наперёд! Знал, догадался, что белобрысый засранец сможет измениться. — Я влюблён в тебя беспамятно, — мягко спускаясь в воду, он прямо в одежде усаживается на камень, поворачивая к себе лицом. — Благодарен тебе. Я хочу защищать тебя до конца дней, но хотел бы услышать лишь два слова. Я пойду за тобой, я не требую от тебя любви, и за эти два слова я готов биться до конца своих дней. — Ты в курсе, что ты самый тупой из всех, кого я встречала? — подперев рукой щёку, смотрю в эти лазурные глазки, прикрытые навернувшимися слезами и белыми ресничками. — Объективно, ребёнок случился и мы с ним справляемся, — размышляя вслух, смотрю в небо, скрывшееся за парами источника. Всё насквозь мокрое. Встав резко, стряхиваю с себя тряпки и выразительно смотрю на Сатору. — Ты дебил? Он подрывается, ступая на ступеньку глубже, позволяя стянуть с себя ткани. Развесив на ближайших ветвях одёжку, погружаюсь в воду, отталкивая белобрысого дальше. — Как ты думаешь, Сатору, — кладя руки на его ключицы, пальчиками провожу на плечам, груди, очерчивая неестественно твёрдые мышцы, — ты прощён? За то, что изнасиловал меня? Мне было шестнадцать… А как твой отец узнал? — Я сам рассказал, — смотря в воду, Годжо, видимо, хочет утопиться. Но стойко держит удар, когда мои пальцы задерживаются на его шее, обхватывая, но не сжимая. — Просил выбрать строжайшее наказание. Я всегда знал, что натворил, всегда смотрел на тебя и непроизвольно мне хотелось умереть от твоих рук. Думал, что доводя тебя, смогу получить достойную кару. — Но ты ошибся. А ведь тебя и вправду многие недолюбливают. Кто-то ещё знает? — Только главы наших кланов. — Сатору, ты меня подкупаешь, — коснувшись ноготком его подбородка, провожу до уха линию, наматываю прядь волос на палец. — Я не могу тебе сказать сейчас, но, боюсь, у тебя есть шанс. Годжо, не сдержавшись, подхватывает меня, выдёргивая из горячего источника, а потом сделав круг, опускает в воду, целует до опухших губ и засосов на шее, словно тянет время, пока не высохнут одежды. — Но тебе придётся поднапрячься, — приложив палец к его губам, смотрю в потемневшие глаза. — Как минимум стать столпом и догнать меня. Тогда ты сможешь достойно сопровождать свою жену. Можно сказать, что он рад, однако щекочущий живот ствол члена куда более чётко описывает его чувства. Посмотрим, что он и вправду сможет сделать во имя прощения вслух. Он знает, что прощён, но всё равно жаждет услышать эти два заветных слова.