1. тоненькая серенькая юбочка

– не надо... – кричать уже сил не находит, поэтому еле приоткрывает губы и шепчет. руки все ещё двигаются, пытаются в снегу отыскать хоть что-то, что поможет, что шансом на спасение станет. все мимо, все летит крахом, когда делает последний вздох. видит только отлетающую в сторону тоненькую серенькую юбочку – последнее, что оставалось на ней из одежды. от холода не чувствует ничего, удары как иголочками колят девственное тельце. – ребят, поделитесь? – хриплый низкий голос врывается откуда-то с неба. появляется возможность свернуться клубком и закрыть уши. она уже хочет принять все поскорее и уйти к маме с папой, повыше, чтоб не чувствовать всю боль и позор. – Кощей, дружище, – главный отступает совсем, руками разводит и лицо невинное делает. отходит на несколько метров, голову в пол опуская. за собой всех тихо подзывает и готовится к предстоящему ужасу. – мы тут это, проучиваем малышку. попрошайничала, а как отказали – раздеваться начала. это же не по понятиям, верно, братец? – ебальник бы ты свой лучше совсем не открывал, – спаситель за собой толпу держит и одним кивком направляет на обидчиков. смотреть на это ему не хочется – противно уже от крови. пусть младшие хоть кулаки набьют получше. на девчонку, что в снегу лежит обнажённая полностью, только сейчас внимание обращает. не дышит поди совсем. не любит он такое, не за неё он сейчас здесь стоит, а скорее за свой район, но не бездушным мать его растила. снимает кожаное пальто и её в охапку, на плечо закидывает и прячет ото всех. – хватит, – не смотрит. знает, что живого на том месте скорее всего нет. глазом сверкает, замечая кучку из кровавых тел. замену свою зовёт и приказывает сборы без него провести, потом подойдёт. до дома его недалеко, быстрым шагом с весом на спине доходит и в квартире оказывается. из-за бардака не сразу понимает, что с ней делать. редко он дома бывает, времени нет убираться и уют наводить. с кровати покрывало скидывает, разворачивает кулёк и укладывает под одеяло. на тело нагое смотрит, глаз оторвать не может. слишком красивая, слишком юная... тёмные кудри подсохли из-за снега и ветра, глазки жмурит сильнее, чёрные длинные ресницы в кучку собирая. лицо в крови, тело синяками покроется завтра. жалко ему её. накрывает двумя одеялами и отворачивается. губы покусанные она сжимает, сильнее в покрывала кутаясь. отогревается все-таки, значит жить будет. мужчина впервые жалеет кого-то, решает дома остаться, сборы пропустить. время к часу ночи близится, он полы на кухне домывает. маму вспоминает, как убирать заставляла, всегда говорила, что жизнь чистоту любит везде. девчонка в комнате совсем под одеялами спряталась, бормотала что-то, он не разбирал. ломает его сильно, гостью оставляет и в знакомый подвал направляется. там свое удовольствие найдёт, ближайшие сутки дома не появляясь.                               °°° неделя проходит слишком быстро, сменяя за собой будни, а потом и выходные. новый понедельник встречает солнышком, на улице уже теплеет, весна всё-таки сегодня. парни в коробке главного ждут, между собой о чем-то переговариваясь. с "отцом" здороваются, внимательно слушать готовятся. серьёзное что-то намечается. – тот случай с девчонкой у медной арки, – сигарету поджигает, затягивается. наблюдает, как все кивают. про эту передрягу они не забудут в ближайшее время: из пятерых в живых оставили троих. – разъездовские это были, вину свою не признают, на своём стоят, якобы проучить её хотели. отец ее – шишка московской милиции, там же и живет. здесь она с тёткой, попрошайничество откладывается. пиздит разъезд, а за пацанов своих ответить намерен серьёзно. все внимательно слушают, информацию переваривают, думают, как дальше быть. – Кос, че делать то будем? мстят они всегда мощно, своих терять не хочется, – один из старших голос подаёт. все напрягаются, сейчас на кону их судьба. – Турбо, ты сам как думаешь? – сигарету выбрасывает, на снегу отпечаток оставляя. – мы свои улицы отстаиваем, по понятиям живём, а товарищи наши, вернее нелюди, понятия эти решили переписать. гасить будем, нехуй честь наших позорить. коробка остывает, все мысленно готовятся к предстоящей войне. разъезд бьёт сильно, но и в своих Кощей не сомневался. все разбредаются, за собой в коморку тащит старших. – завтра вторая встреча будет с главным. новый там кто-то у них. нам сейчас нужно всех готовить, в любой момент могут двинуть. все согласно кивают и своими делами начинают заниматься. подвал, который по совместительству был и ночлежкой, и качалкой, и местом общего сбора, оживает в момент. жизнь тут кипит своя, кровью и потом пропитанная. кудрявый в комнате закрывается, ото всех скрываясь. лицо в руках прячет – надоело ему все. принципы мамкины вспоминает. "не губи ты жизнь свою. я умру, а с неба видеть буду, как ты здесь чахнешь. ты давай-ка уже свою эту группировку передавай на кого-то, дурью не занимайся, Пашуль..." он смесь гремучую по вене пускает, в воспоминания укутываясь. мама всегда была для него богом. он ввязался в группировки в 15, когда отец мать бить начал. он в ответ начал отпор тому давать. мама сына любила даже тогда, когда тот полумертвый домой заваливался, когда в милицию позвали по делу "об изнасиловании". он тогда молчал, била она его, понимал – за дело. первый раз в тот день он дурь принял, вот и приспичило с пацанами девочку закрутить. до сих пор себя простить не может. а ему ничего не случилось, замяли: позориться тогда нельзя было. когда 17 стукнуло, старшим стал, отец помер, спился. ему особо дела до сына не было. только издевался периодически, за что сам же и огребал по полной. мать тогда горько плакала, всё-таки любила ж его когда-то, мол жалко. в его 18 мать умерла, не выдержала, что сын колоться начал, людей до самоубийств доводить, обижать просто так. все время ругалась на него, чтоб работу нормальную нашёл, девочку, женился, детей завёл. он отнекивался, чёрствым рос, чёрствым и останется. тот год стал ужасным. винил себя в её смерти, своих пацанов до полусмерти избивал просто так, девчонок менял почти каждый день, пытался в них найти что-то по типу уюта. думал, хоть с одной жизнь то должна стать ярче, но увы. секс, наркотики и постоянные избиения стали его обыденностью. потом немного стихло, пацаны вытащили его из пропасти, главным избрали. своих он вёл чётко, под его рукой все было плавно, плохих наказывали, хороших поощряли. решили домик приоткрыть, тогда его и взяли. вину всю на себя взял, чтоб пацанам жизнь не портить. маму вспоминал, она ж его жёсткость как-то выдерживала. отмотал свою пятёрку, вернулся, его все с обьятиями встретили. в его отсутствие многое поменялось, много страшного произошло, но все были уверены – все наладится, ведь Кощей все на место поставит. вот уже два года на свободе, жизнь идёт своим ходом, а он будто и в тюрьме не был.                                 °°° – Кос, блять! – крик заставляет его открыть глаза. он резко вскакивает, направляясь к двери. – хули ты орёшь, – берётся за голову и усаживается обратно в кресло. – мы уже минут 10 зовём. вдруг помер уже от своей этой... – замыкает, на шприц взгляд перекидывая. – мы уходим в общем, ты тут опять? –  легонько кивает. – до завтра тогда. рукопожатиями прощаются и расходятся. он минут двадцать ещё сидит, думает, что дальше делать. о жизни думает, думает о будущем, о том теле, что так манило его в своей же кровати. от последних мыслей отмахивается, давно он к себе женское тело не подпускал. надо бы к знакомой бывшей заскочить. по дороге цепочки выстраивает. ему уже третий десяток идёт давно, а он по хатам чужим шарится. постоянства хочется, на себя пытается косо посмотреть, не понимает, откуда мысли такие. он всегда был жёстким и жестоким мальчиком, но мама старалась его мягкость достать. иногда животных с улицы он приносил. потом выкидывал почти сразу, но кормил и поил частенько. в дверь старую звонит. знакомая блондинка в коротком халатике дверь распахивает, хитро улыбаясь. здесь его накормят, выпить дадут, приласкают и спать уложат. о другом он будет думать уже потом, сейчас ничего не смеет ему мешать.