Часть 1
17 декабря 2023, 15:31Как во сне нам нужны сны, так и наяву нам надо соприкасаться
и разговаривать, ощущать прикосновения и слышать слова.
©Джон Апдайк. Супружеские пары.
…Каз Бреккер в жизненные ценности не верит, — если только то не мешок крюге, громоздкий такой, что позвоночник вот-вот смачно захрустит от натуги — и потому существовать годами с одним неизменным кредо всё же видится проще, но в тридцать лет глаза неожиданно смотрят на жизнь немного иначе («свежим взглядом» — так однажды говорит ему жена, но она тогда любовно перебирает ему волосы в их постели, усыпляет своими прикосновениями, и он, проваливаясь в сон, не успевает ответить). В тридцать лет он всё-таки входит в социальный институт, пускай и весьма сомнительный: работа располагается на опасной территории и собирает в себе преступников с местными пьяницами, а жену он может не видеть три-пять месяцев в год. Последнее становится поводом задержаться в Клубе Воронов. Каз думает, что ничего всё равно не потеряет и может даже переночевать в рабочем кабинете, потому что Инеж пятую неделю не в Кеттердаме, а в чёртовы тридцать большой дом, как и большая кровать, в которую он снова ляжет один, навевают полоумно вгрызающееся злым волком одиночество. Но он идёт домой. Нехотя, отворяя дверь так, как если бы она сотворилась могущественными руками гришей из прочнейшего мрамора, и после под гнетом оседлавших разум удручённых мыслей лениво плетётся на второй этаж. Каз бы порадовался, будь причиной его сегодняшней медлительности обострившийся спазм в вывихнутой ноге, но хромота тут не при чём, а он слишком прямолинеен, чтобы хотя бы попытаться скрыть это от себя. Дверь в комнату отворяется протяжно, но вставший у порога Каз вдруг облегченно и глухо выдыхает, приметив на кровати знакомые очертания беззвучно сопевшей женщины. Сегодня он не один. Изрисованный диковинным орнаментом жилет парой мешкотных движений спадает с плеч и летит к ближайшему стулу. Неторопливо расстегивая пуговицы рубашки, Каз подходит к ней и невесомо целует в выпирающую из-под одеяла холодную лопатку, прежде чем укрыть Инеж по шею. Дыхание, сперва шумливо окатив пространство, тут же благоговейно замирает в груди, и Каз забирается под одеяло, стараясь не пробудить её, изморенную после долгих недель странствия по дикой пустыне волн. Но он будит её: Инеж ленно приоткрывает один глаз, — а может, она и вовсе не спала, хотела дождаться его — смотрит на него сквозь мерцающую ядовитыми испаринами ночи рябь. А потом, жмурясь и отгоняя сюр, крепко льнёт к нему, чтобы свернуться калачиком под боком Каза и отыскать в нём отобранное непогодой тепло. — Когда я возвращаюсь с моря в холодную ночь, ты напоминаешь середину весны, именно ту пору, когда всё цветёт и греет, — Инеж щебетала ему это год назад, вернувшись с плавания насквозь продрогшей и скоро заснувшей в его руках, а Каз лежал, стеклянным взором уперевшись в размытый ночной синевой потолок и подолгу мысленно катая на языке сказанное ею. Сейчас она подаётся ближе, целуя его в уголок рта, в щеку, касаясь, растворяя горечь одиночества, а он вторит слепо, благоволя желанию затеряться в череде её прикосновений. Центр постели — средоточие тепла, хоть по окну и стучит дробь первых дождинок. Комната, в которой Инеж сама же создаёт уют, как только они переезжают в этот дом — нагрянувшая после зимней метели весна, знойный и истомный жар, обращённый в затерявшийся в кромке диафрагмы выдох. Весна заканчивается так же лихо, как и подкрадывается, когда она плавно, почти вскользь, проводит тонкой ножкой по его бедру. Каз тут же целует её — резче, чем полминуты назад, и смазано, как будто впопыхах, как будто наперегонки с жизнью и временем. Он бросает тихо: «Спи, ты совсем устала» — и обвивает её плечи, чтобы привлечь к себе и пленить сном сильнее. Не познавшая начала страстная суета стремглав деформируется в лишённое слов утешение. Сомнениям места не остаётся: Инеж будет обижаться, невольно твердя мимолётно брошенным в его сторону взглядом, что он не давал ей никаких шансов, потому что Каз не притронулся к ней ни после свадебной церемонии, когда полагалось выполнить свой супружеский долг, ни во время их совместного семейного бытования. Её обида, каких бы размеров ни была — то, что Каз сможет проглотить и практически не подавиться (может лишь захрипеть жалко, да и то на одно мгновение). Они пытались уединиться, когда прошёл целый год после лечения гаптофобии у земенского психотерапевта. Инеж уверяла, что она справится, что она самозабвенно доверяла ему, и всё правда шло хорошо… пока его рука не скользнула ниже, и она, в тот час же охваченная паникой, тогда резко схватила его за запястье, неотрывно глядела в одну незримую точку и лихорадочно бормотала неразборчивые мольбы не трогать её. Оставить её. После панической атаки Инеж не чувствовала себя в безопасности в одной постели с ним. Каз знал это, хоть она и отрицала то; знал, когда в первый раз после подобного случая пытался дотронуться до неё, а она отшатнулась от его руки. Знал, когда все последующие попытки закончились точно так же, когда он оставлял её в комнате одну, делая вид, что уходил спать на первый этаж, а сам прислонялся спиной к двери и вслушивался в редкие всхлипывания. Инеж ненавидела своё прошлое и ею же дарованные страхи: они кромсали и клеймили, запекаясь на ключицах разожженным блеклым вердиктом, самым страшным, который объявляет ей судьба. Каз сидел так до тех пор, пока она не успокаивалась, и уходил, но всё ещё сковывающая его броня, пусть и познавшая сонму трещин, никогда не позволит вслух признаться ей, что в такие моменты он не желал ничего так сильно, как отыскать каждого, кто посмел прикоснуться к ней в стенах Зверинца, и стереть их в кровавую пыль.* * *
— Босс, вы меня слышите? Каз пару раз моргает и смотрит на до этого что-то долго рапортующего Ротти, смотрит так, что становится предельно ясно: он ни черта не слышит и не слушает, но всё равно кивает, уловив суть услышанного — большего ему и не надо. — Да, — рука его, облаченная в перчатку скорее как дань пиетета к своему прошлому, ныряет в карман и выуживает оттуда небольшой пожелтевший свёрток. — Я давно догадывался, что Виталий Генсицкий вовсе не по доброте душевной связался с Отбросами. Передай ему. — Это расторжение вашего договора? — Именно, — в надломанном голосе Каза прорезается лёд, когда Ротти аккуратно заворачивает послание и, дожидаясь позволения, удаляется из его кабинета. Он остаётся один со своими раздумьями, накрытый флером мрака, и вздыхает, вспоминая ночь, в которую Инеж в очередной раз возвращается в Кеттердам. Ещё с самого начала, задолго до того, как он протягивает ей расписную и увенчанную драгоценными топазами шкатулку с новым кинжалом, на острие которого поблескивало обручальное кольцо, он знает, что им будет не просто друг с другом. Он с самого начала осознаёт, что он, Грязные Руки и главный мерзавец города, не парень мечты и никогда им не станет (но Инеж его, так уж получается, всё равно любит, а как и почему — Каз до сих пор недоумевает, хоть его острому уму и подвластны любые загадки мироздания). И будь виной тому лишь давняя вселенская неприязнь к тактильному контакту или хромота, от которой зычно трещит по швам стереотип о прелести мужских шрамов — Каз предпочёл бы такой расклад событий, нежели выкованное в Бочке дрянное хладнокровие. Он прикрывает глаза и отдаётся темноте полностью. Преобразующиеся в проблему страхи есть не только у него, эти проблемы есть и у Инеж, и они незримо витают вокруг, оседают в её сознании истошно воющими призраками и мешают жить. Как-то раз, кутаясь в одеяло маленькой испуганной девочкой, она робко увещевает что-то, и Каз из этого лепета разбирает только, что без него и его прежней апатии она не справится с этой психологической пыткой. Но он и сам не справится. С каждой попыткой Инеж либо была на грани падения, либо падала. Каз успевал подхватить её, поймать в самый последний момент, но порой он так несвойственно ему боялся не успеть. Луч света прорезает тьму, и Каз открывает глаза, смотрит на то, как сначала неудобно теснится во мраке кабинета блекло-янтарный просвет, в котором танцует пыль, а после помещение заливает рыже-золотистым свечением дневного солнца. — Ты закрыл и окна, и шторы, — это звучит как шутливое недовольство, и он сам невольно радуется, что слышит жизнь в её голосе. — Даже не дал мне возможности подкрасться, керчийский нечестивец. Каз фырчит, но на лице его всё равно выступает ухмылка. — Как же архаично ты меня прозвала, дорогая. Послушай хоть раз, как обо мне отзывается Кеттердам: Грязные Руки, Ублюдок из Бочки, Кеттердамский Дьявол. — Мне больше нравится Баз Креккер, которым тебя называют в твоей родной деревне. Коротко и лаконично, зато эмоций сколько. Даже детям нравится, — парирует Инеж, так легко и изящно, покачивая высунутой с подоконника ногой. Но вдруг останавливается, по-птичьи склоняет голову набок и смотрит на него долго и пристально. — Ты выглядишь слегка помятым, Каз. Всё хорошо? — Утром ты говорила, что я выгляжу прекрасно, — с напускным скептицизмом напоминает он. — Я сказала, что ты выглядишь так, будто собираешься совершить убийство. — Это одно и то же. Но несмотря на шутливость обстановки, Инеж чересчур зорко подмечает его неспокойствие в допущении погрешности во внешнем виде. Каза то немало настораживает, но он отбрасывает эту мысль и ковыляет к ней, чтобы привычно взять за крохотную ручонку вальяжно примостившуюся на его подоконнике женщину. Морского Призрака, о котором с упоением ведают семьи, чьих детей она вызволила из кораблей работорговцев, свою многолетнюю верную тень. «Жену» — тут же добавляет Каз в уме, созерцая маняще поблескивающий золотистый обруч на её указательном пальце. Он вспоминает: слово «брак» на свадьбе звучит как пожизненный приговор. Оно чужое и неуместное, грубое, как клеймо на пальцах вместо аккуратного колечка. Брак в то время — это не по-бреккеровски страшно, это нерушимая гора на плечи и клятва, которую Каз обязывает себя не нарушить. — Что-то случилось? — интересуется он невзначай, и Инеж отвечает коротким «пф-ф!», прежде чем бережно берёт его лицо в согретые солнцем ладони и сама же тянется к нему, касаясь лба губами. — Спустя полтора месяца в море захотела увидеть мужа, — ласково отвечает она, и Каз на секунду замирает от того, как вычурное «муж» слетает с её уст (и вспоминает: так он реагирует первое время, когда Инеж зовёт его по ночам в предшествующем сну умиротворении; зовёт тихо, томно, и Каз всякий раз выверенно скрывает, как сердце отбивает безумную чекань). — Тут никого? — Никого. Я дал указание оставить меня одного на ближайшие полчаса. И тогда Инеж не сдерживает себя больше, подаётся вперёд, к нему, чтобы зарыться пальцами в его волосы и спутать их ещё сильнее, а затем, не раздумывая, целует, восполняет все те месяцы и часы, что между ними пролегают бесконечные километры. Каз отвечает ей, и нежности едва находится место: им — ею, может, тоже — руководствует исключительно жадность, потому что полтора месяца без неё — это чертовски много, это огромный валун, который катят денно и нощно по горе, пускай на пункте назначения он пробудет недолго: покатится вниз сразу, как только корабль Инеж снова скуёт шлейфом накрывшего воды Керчии тумана, а Каз останется мелькать позади нелепой размытой кляксой. Он подхватывает Инеж под колени. Та, ища опору, скрещивает ноги за его поясницей, тянется ещё ближе, как к якорю, как к тому, что удержит её от падения (любого: настоящего и метафоричного). Вены — тысячи зажженных фитилей. В груди стремительно разгорается собственное пламя, настолько могущественное и величавое, дотягивающиеся ядовито-рыжими языками к небесному куполу, что однажды сожжет всю столицу вместе с ними. Ощущение времени тлеет. Каз понимает это, когда в дверь кто-то стучится. Инеж в его руках мигом дёргается, а он попросту не успевает её удержать — она выпрыгивает из его объятий к подоконнику и прикрывается шторами, и Каз от досады сжимает зубы, но таки заставляет себя повернуться к двери. — Да? — спрашивает он грубее и раздраженней, чем того хочет, и стискивает кулаки, завидев высунувшуюся из дверного проёма голову Ротти. — Я просил не беспокоить меня хотя бы полчаса. — Но полчаса прошло, — несмело признаётся Ротти. — Я только что говорил с Пимом. Смысла передавать письмо нет: мистера Генсицкого нашли со вспоротым животом в его же комнате. Вполне вероятно, что это дело рук конкурентов. — Какая унылая смерть, — нарочито изнурённо выдаёт Каз, не в силах думать ни о чём больше, кроме Инеж, в это время ожидающей его за шторами, — но это значительно облегчает задачу и пресекает вероятность мести за расторгнутый договор. Новости на сегодня закончились? — Да, босс. — Отлично, — сухо изрекает он. — Тогда не трогать меня ближайшие два часа. В случае чего ответственность за происходящее в Клубе Воронов ложится на тебя. — Да, босс. Когда Ротти наконец-то удаляется, Каз зовёт её тихомолком, ждёт, что она снова озарит кабинет золотой протокой дня и окажется подле него, но ничего не происходит. Хмурясь, он ступает тяжеловесно к окну, спешно раздвигает флисовые шторы и оглядывается в её поисках, но не находит. Режущее разочарование накатывает необузданной волной, полосуя нутро до коросты свежих шрамов: Инеж ушла домой. И увидит он её — как и продолжит прерванное — только вечером.* * *
Пару месяцев спустя Каз, шаркая небрежно, будто он нерадивый мальчонка, плетётся изнурённым шагом на второй этаж, но стоит отворить дверь, как усталость истлевает сигаретным дымом. В их комнате царит домашний уют, начиная от купленного в Амрат Ене ночника в форме свернувшейся капибары и заканчивая выстроганными из камней и древесины ожерельями на стену. Инеж сама сотворяет этот уют, сама мастерит эти ожерелья, и Каз глушит смешок, завидев на месте одного из них пустоту: он приносит ей материал для изделия год назад, и Инеж благодарит его, с изяществом мастера орудуя перочинным ножом, и гордо вешает новую поделку над кроватью… пока не узнаёт, что это вовсе не белые подводные камушки, а кости, которые Каз вырывает из тела им же убитого человека и вычищает их от крови и мяса, прежде чем преподнести ей как «прекрасный материал для новой побрякушки». Он проходит внутрь. Смотрит: Инеж уже лежит в ночной сорочке, прикрывающей тёмно-бронзовые плечи, а по спине чёрным каскадом струятся волосы. Она взирает на него мягко, будто приглашая немо, и Каз ступает к ней, опускается на колено, чтобы быть на одном уровне с Инеж, кладёт руку ей на ладонь и тянется неторопко, чтобы поцеловать в щеку. — Ты похожа на подарок, — на хриплом выдохе произносит он, и Инеж от такого комплимента бережно проводит пальцами по его волосам. — Сказал бы это пораньше. Теперь я хоть знаю, что тебе на дни рождения дарить, — она смеётся тихо, и её смех звенит в голове Каза песнью осколков. Как вдруг взгляд её приобретает толику печали, и не успевает он задуматься о причине, не успевает спросить, как Инеж сама признаётся: — Завтра утром я снова выбираюсь в море. От досады Каз случайно сжимает её руку сильнее. Проходит всего четыре месяца с тех пор, как Инеж возвращается домой, и эти месяцы улетучиваются с такой скоростью, что он не успевает их ощутить. — Всего на две недели, Каз. Я попытаюсь не затягивать, — спешит она заверить его, — а потом, может, сделаю долгий перерыв. На полгода. Или больше. Каз хочет сказать «хорошо», но сие вычурное слово из него никак не лезет, потому что ничего не хорошо, и поэтому он лишь молча кивает ей, задумчиво созерцая её ладошку, улёгшуюся в его руку. Ни с того ни с сего Инеж несильно дёргает его за галстук, привлекая к себе. — Иди сюда, — раздаётся её манящий пошепт. — У нас в запасе девять часов. Я не хочу терять ни минуты. Каз не смеет не прислушаться, даже не тратит ни секунды: жмётся к ней, желая познать хоть самую кроху её всесильной любви, почувствовать, как руки обвивают его спину, блуждают по коже за плотной тканью жилета (о, как же Каз хочет, чтобы этой одежды на нём не было и он сумел ощутить её прикосновения). Инеж целует его сначала робко, как будто в первый раз, но скоро смелеет, прокладывает незримую цепочку поцелуев до кадыка, пока его надменно-бледные пальцы городского душегуба путаются в смолянисто-чёрном ворохе её волос. Поддавшись безотчётному порыву, Каз находит её губы и льнёт к ним своими. Чувствует: в застеленной завихристыми ярко-жёлтыми всполохами комнате снова царит весна, и думает, что услышь Инеж его мысли — засмеялась бы незлобиво, невесомо, как будто без участия разума погладив его по щеке и сказав, что он и есть весна, тёплая и щадящая их холодный мир, та самая, в которую она стремится, чтобы скрыться от метафоричной зимней стужи. Каз не поверит. Вслух не скажет, но в уме изумится: от его рук гибнет не один человек, чужая кровь стынет на нём второй кожей, а Инеж в них так уютно, так тепло, так хорошо, словно это руки благодетеля. Но его весна снова меркнет, когда тонкая ручонка проходит пикой кинжала по его горлу, очертив обручи тростниковых костей и линию ключиц. А затем указательный палец шаловливо, полагая, что он не заметит того, расстёгивает пуговицу рубашки. И ещё одну. И ещё. Каз как можно менее резко хватает её за запястье. За годы, что они вместе, он успевает выучить язык тела Инеж и понимать без слов и взглядов её намерения. — Инеж, — он хрипит, и думает, что скрежет его голоса звучит в разы невыносимее, — я должен тебе что-то сказать. — Мм? — только и выдаёт обуянная пытливостью Инеж. — Я асексуал. — Хорошая попытка, Бреккер, но я знаю тебя больше десяти лет. Со мной такое не сработает. Ойкнув, Инеж дёргается, а после ёжится, стоит Казу провести кончиком носа по её шее, а кожу обдать щекочущим дыханием. — Полагаю, правду открывать не стоит, потому что ты и без меня прекрасно знаешь, что я немало беспокоюсь за тебя после всего произошедшего. В голосе Каза отныне ни грамма заботы и ласки. В нём сквозит чопорный холод, в нём стынет зима, лютая и срывающая всполохами девственно-белой метели кроны нагих деревьев. Но «немало беспокоюсь» — вопиющее преуменьшение: Каз волнуется. Каз переживает. Каз боится. Он вспоминает, что на следующий день, когда последняя провальная попытка оседает грузом, Инеж кидается к нему и ищет спасение от преследовавших разум кошмаров в нём. Каз тогда мешкает первые секунды, не знает, что на неё находит, не срабатывает ли выброс адреналина настолько плачевно, но вскоре откидывает все мысли и прижимает к себе. Он помнит, что Инеж в тот день ощущается сломанной в его руках, и это ощущение мигом ломает славившегося несокрушимостью Каза. Но она строптива. Она создает не познавшего отчаяния Морского Призрака за счёт своего бесстрашия. Она хочет вести бесконечную войну со своим единственным страхом, но все попытки Инеж падает на разбитые в кровь коленки, а в новый бой Каз её не отпускает. Достаточно и того, как она дрожит под ним, как просит не трогать, как отстраняется от намеревавшейся утешить и приласкать руки, будто он посмеет прикоснуться к ней против её воли. — Каз, — Инеж вздыхает, а он дышит слегка нервно от того, сколь мягко слетает с её уст его имя, — дорогой, — ладонь её гладит по волосам, точно стараясь пленить его сознание лаской, — сокровище моего сердца, — рука опускается, прикасаясь к щеке, проводя по ней большим пальцем, и Каз жмётся к ней в ответ, — прошло столько лет с тех пор, как мы попытались в последний раз. — У страха нет срока годности, — невозмутимо отвечает, но в ответе этом протеста больше, чем в обыденном «нет». — Верно, — Инеж соглашается, не отнимая руки, напротив, протягивая вторую и аккуратно держа лицо Каза в ладонях. — Его не одолеешь, просто живя с ним, просто думая о нём. Он требует действий. Требует борьбы. И я хочу вести эту борьбу, потому что хочу быть с тобой. — Ты не обязана идти на такие жертвы, — преспокойно говорит осторожно обхвативший её запястья Каз. — Ты знаешь, что я и так люблю тебя, и если нам не суждено зайти дальше, это не значит, что наш брак распадётся или что я захочу оставить тебя. — Я знаю, — с ощутимым отчаянием отвечает она, — но я не хочу, чтобы прошлое управляло мной. Не хочу, чтобы оно решало за меня. Посмотри: мы и без того столько времени вдали друг от друга, потому что я хочу отомстить людям, подобным тем, что приволокли меня в Зверинец. Скольких бы работорговцев я не ловила, скольких бы детей не спасала, я не чувствую себя свободной, пока страх прошлого ставит ограничения. Но Каз едва ли верит. Он знает: Инеж сильна и отважна, она нерушимая стена, но эта стена обзаводилась паутиной трещин всякий раз, как они пытались, и Каз боится, что однажды она сломается, а Инеж утонет в своих кошмарах. — Когда-то я потребовала у тебя снять броню, — напоминает она, — говорила, что не буду с тобой, если не решишься переступить через себя. Как я, потребовавшая у тебя такое, могу позволять своему страху мешать нам? Ты отдал годы на сеансах у психотерапевта в совсем другой стране, чтобы мы могли коснуться друг друга. Почему ты думаешь, что я не переступлю через свои кошмары ради тебя? Каз роняет голову, смотрит на ткань одеяла, на простыню, куда-угодно, только не ей в глаза, и изрекает практически равнодушно: — За первый год терапии у меня было чуть больше семи панических атак из-за неудачных попыток. Я не хочу обрекать тебя на такое. И он чувствует: ладони, лежащие на его щеках, коченеют. — П-почему ты не рассказывал мне? Её голос дрожит, а Каз задаёт себе тот же вопрос. И впрямь, что его удерживало оттого, чтобы поведать Инеж о том, как он позорно забивался в угол под взглядом своего психотерапевта? Как он вытягивал руку, бормоча, чтобы тот больше не делал ни шага в его сторону, потому что одно неправильное касание изводит его и напоминает о гнойных язвах на теле больных чумой? «Она бы поступила так же, как я поступаю сейчас с ней, — ответ находится как никогда быстро. — Сказала бы перестать мучить себя, живя с моим нетерпением к человеческому прикосновению». — Если ты пошёл на такое, если терпел эту пытку годами, то я тем более не остановлюсь, — твёрдо и непоколебимо утверждает Инеж, готовая стоически терпеть любые жизненные удары, но Каз знает, что минуты погодя от этой бравады может ничего не остаться. — Я устала бояться, Каз. Я хочу победить этот страх и ради тебя, и ради себя, и потому я нуждаюсь в тебе. Каз замирает, но дышит тихо, неотрывно смотря на текстуру ткани сорочки. «Нуждаюсь в тебе» несётся в его сознание, вбивается в него, будто бы пытаясь разломить им же воздвигнутую крепость. Приподнявшись, он целует выпирающую косточку её ключицы, скользит губами по горлу, выжигает на ней невидимое собственническое «моя». — Если тебе станет страшно… или больно… — Каз прерывается, сглотнув и уткнувшись лицом ей под линию челюсти, — ты скажешь мне, и я остановлюсь. Ты не будешь молчать, Инеж, а я не буду притрагиваться к тебе, если ты того не хочешь. Её передёргивает от неожиданности, когда он соглашается, но тут же Каз чувствует утешительный поцелуй в висок и ласковое прикосновение к лицу. — Всё будет хорошо, — слетает с неё обещанием, и Каз очень хочет ей поверить. Он снова приопускается, прижавшись губами к неистово заколотившему под слоем кожи пульсу. Прислушивается: Инеж уже сейчас с лихвой дурманит страх, которому она, если не возьмёт себя в руки или не скажет ему прекратить, не воспротивится. Медленными движениями приопуская сорочку, Каз думает, что он — самый неподходящий для Инеж партнёр. Страх к тактильному контакту в своё время забирает у него больше, чем ожидается, и за плечами у него ни малейшего сексуального опыта (пару раз застать опьянённых посетителей Клуба Воронов за совокуплением или рукоблудием не в счёт — в таких случаях Каз с первых секунд либо запирает двери, либо спешит отвести глаза). Мысли вдруг улетучиваются, и он сдавленно шипит, как только нога Инеж незаметно тянется вперёд и трётся об выпирающий в штанах бугорок. — Не дразнись. Но это звучит едва ли серьёзно, и Инеж, хихикая нервно, отвечает игривым «прости». Смех сменяется сначала шумным выдохом, который она старательно глушит, а после тишиной: Каз снимает с неё одежду, поздно задумавшись, что, быть может, стоит с самого начала предоставить ей возможность оголиться самой. Он не называет её красивой, не называет прекрасной, хоть и хочет, хоть это и первое, что приходит на ум: до него это бесконечное количество раз скабрезно бросают в её адрес мужчины из Зверинца, которые видят Инеж нагой намного раньше него. Они впиваются хищными губами в плоть, чтобы гнобящее клеймо не сходило годами, просят притвориться любимой женщиной и сами, вживаясь в роль любящего мужа, могут лживо-ласково шептать что-то на ухо, чтобы в конце молча уйти и вернуться только в случае, если за повторное соитие не жалко будет заплатить. Немудрено, что Инеж взывает к мольбам, как только он притрагивается к ней: его прикосновения могут запросто почудиться похабными и надменными касаниями нависающего над ней грузного мужчины. — Если… — Каз прокашливается. В голосе проскальзывает хрипотца. — Если тебе станет от этого легче, можешь связать меня наручниками и быть сверху. Над ним слышится ломаный смешок: — Сразу видно, ты не осведомлён, чем любят практиковаться с женщинами посетители Зверинца. Не осведомлён. И хорошо, иначе бы не успокоился от знания, что люди, притронувшиеся к ней, живут сейчас мирной жизнью. Каз выпрямляется, снимая с себя одежду и откидывая куда-то в тёмный угол. Рыже-золотистый свет ночника искрится и бликует на нём, словно уникальная и неповторимая мозаика на стенах дорогущего храма, и он наклоняется, чтобы поцеловать её в небольшую ложбинку между грудей и почувствовать, как Инеж проводит ладонью по сплетению шрамов на его спине. — Ты красивый, — зачарованно выдаёт она на вздохе. — Значит, до того дня, как ты увидела мою голую спину в такой близи, я был страшным? — лукаво интересуется Каз. — Нет, — безмятежно отвечает она, хоть голос и дрожит слегка. — Просто… сейчас ты красив иначе. «Как и ты» — проносится в черепной коробке одна единственная мысль. Они заходят дальше, чем все предыдущие разы. Доселе Каз ни разу не снимает с неё верх, как и Инеж, которую хватает паника раньше, чем они успевают раздеться, но он не в силах гарантировать, что это не произойдёт позже. Каз садится на край кровати, снимая штаны, медля, будто и сам боится, — за неё, не за себя — и застывает на миг, когда пальцы ложатся на резинку трусов, оттягивают её. На секунду он и сам не решается, думает остановить всё и просто лечь спать, обняв Инеж в гнетущем ожидании, что утром на том месте, где она обычно спит, его слепо шарившая в полудрёме рука наткнётся лишь на пустоту. Избавившись от нижнего белья, Каз оборачивается, пару секунд он загнанно дышит, глядя на Инеж, раскрытую перед ним. Взор мельком улавливает ракушку светло-розовой плоти между её скрещённых ног, и он плетётся к ней, нависает, отбрасывает безбрежную тень, прежде чем поцеловать в плечо. — Сконцентрируйся на мне, — шёпотом повелевает Каз, и напрягается: губы ловят её дрожь. — Ты точно уверена, что не хочешь остановиться? — Точно, — Инеж звучит твёрдо, снова напоминает стену, хоть тело и говорит за неё иначе. Каз не смеет спешить, — он вспоминает, что ни разу не задается вопросом, как проходит её первый раз, с учётом того, что в большинстве случаев у девушек он даже с осторожностью партнёра весьма болезненный — и оттого подаётся вперёд неторопко, осторожно входя в неё. Инеж вздрагивает, когда кончик члена упирается в неё, когда между ног становится тесно, и она резко обнимает его за шею, уже не в силах скрыть колотившую её дрожь. — Инеж. Каз практически рычит её имя через зубы, не зная, раздражение ли то, злость или страх, что её снова схватит паническая атака. В таком положении, когда она прижата к нему всем телом, он чувствует, как сильно бьётся её сердце, с каким неистовым порывом оно стучит по прутьям рёбер: и своим, и её. От страха оно вылетает навстречу его собственному. Он пытается отстраниться, прекратить всё, и либо привлечь к себе, успокоить, пока Инеж будет лежать у него под боком в попытке совладать с разумом, либо снова уйти спать отдельно от неё. — Не смей, — шипит она, и пальцы ныряют в его волосы на затылке впервые грубо, так, как Инеж ни разу того ещё не делает. — Только… попробуй… Каз прижат к ней. Его голова покоится на её надплечье, в то время как она лежит под ним, сворачиваясь разгорячённым телом на холодных простынях. Он хочет запротестовать, уверить, что они не продолжат, но Инеж неожиданно чертит кончиками пальцев невидимые узоры на его шее. — Я… в порядке, — произносит она сдавленно. — Тебе страшно, — укоризненно подмечает Каз, и голос его спадает до шёпота. — Тогда избавь меня от этого страха. «Избавь от страха» — он сам, помнится, едва ли не молит её годами раннее, встретив Инеж спустя неделю после четвёртой панической атаки на терапии, хоть к тому моменту меньше всего на свете ему хочется, чтобы она коснулась его. Каз целует её в щеку, за ухом, в полуприкрытые веки, и погружается в неё глубже, улавливая, что он оказывается вне времени. Что оно застывает, почти даруя безграничную свободу, которую скупо отбирает рогатый бес с незамысловатым прозвищем Страх — словечком весьма нелепым и неказистым, чтобы описать весь спектр эмоций, который долгими да изнурительными годами мешает им. Инеж обхватывает его поясницу ногами, скрещивает их, и он слышит её сбившиеся в единый бестолковый сумбур вдохи-выдохи, но это не нега, это не свидетельство того, что он делает всё правильно. — Инеж… мы сейчас же… В её бормотании Каз различает лишь шипящее «заткнись». Он толкается в неё болезненно-медленно, с особой осторожностью, не зная, больно ли ей от столь тесного контакта спустя столько лет, и она обхватывает его, туго и жарко. В голове бьётся загнанной сойкой лихорадочное «что мне делать?», и Каз, не меняя положения, подхватывает её под колени, толкается к ней тазом, входя почти до упора и чувствуя тремор в каждой напряжённой мышце. Зарываясь лицом ей в раскидавшиеся по подушке волосы, он глушит в них и без того глухой стон: внутри тесно и влажно, и не предстань перед ними громоздкая преграда в облике её кошмаров и строптивости, с которой Инеж борется с ними, Каз бы добавил, что внутри неё хорошо. Как вдруг над ухом слышится внезапное музыкальное «ах!», и он напрягается, прислушивается, ищет малейший намёк на то, что может ненароком причинить ей боль слишком резкими движениями. — Инеж, — её имя на его дрогнувших устах звучит сбивчиво и хрипло, как в мольбе, и Каз поворачивает лицо, после чего точно так же мешкотно целует её под ухом, — как ты? В такой близости он слышит, как Инеж дышит, чувствует, как грудная клетка размеренно поднимается и опускается. Её пальцы тянутся к нему и шаловливо блуждают по открытой шее Каза, проводят по плечам, по лопаткам. — Хорошо, — выдыхает она, в то время как он, не полностью веря в услышанное, не осмеливается ликовать от того, что в выдохе этом ни боли, ни страха. Каз входит в неё до конца, и абсолютно новые ощущения захлёстывают с невероятным размахом. Инеж, думает, не врёт, когда отвечает ему тихим «хорошо» в немоте ночи: она стискивает коленями его бёдра и приподнимается, неосознанно сжимая его внутри ещё сильнее, да так, что вырывает из его гортани рычащий стон. От страхов остаются хилые отголоски, оседающие лёгкой дрожью на ласкающих его кожу руках. «Ей хорошо» — напоминает себе Каз, и он впервые в это верит, впервые не ищет в прорехах набившую оскомину неправду. Он смотрит на неё, видит, что страх в темнеющих глазах рассеивается подобно сумрачному ультрамарину перед рассветом, что он растворяется, преобразуясь в разгорающийся огонь, пожар, пламя, в котором он горит. И Каз льнёт к ней, чтобы обхватить её уста своими, поцеловать, толкнуться глубже и услышать, как она стонет ему в губы, как она даёт ему веру, что всё в самом деле хорошо, а страхи — ничтожны и смехотворны. Со временем толчки становятся чуть быстрее и увереннее, задевая общие сосредоточия и хитросплетения нервов. Доказательство её возбуждения, того, что ей и правда хорошо в этот момент с ним, под ним, стекает из складок её разгоряченного грота. Каз слегка приподнимается, хватая Инеж под колени, и не успевает она окинуть его недоумевающим взором, как он входит в неё уже под другим углом. Ощущения возрастают с геометрической прогрессией, и она, шипя в их власти, запрокидывает голову назад и охает. Грядущая разрядка пульсирует глубоко внизу затянутым шаром, и в тот миг порочное мироздание окончательно сужается до пределов комнаты, отрезая их от этой вселенной, от страны, от города, унося подсознание далеко-далеко, туда, где нет ничего помимо раскаленного страстью воздуха. Кульминация бьётся в неё его вожделением и желанием. Каз кое-как удерживается на полусогнутых руках, едва ли не валится на Инеж, пытающуюся совладать с бесструктурным дыханием. Он чувствует себя выжатым, но готов поклясться всеми крюге: это наипрекраснейшая истома за всю его жизнь. Каз обессиленно плюхается рядом с ней, припечатавшись к холодящей горячее тело постели. В голове в одночасье бардак и абсолютная пустота, которую ему впервые не хочется ничем заполнить. Он даёт себе пару секунд, чтобы отдышаться и прийти в себя, после чего с ленцой переворачивается на бок, кутает изнеженно мычавшую после их первой близости Инеж в прилипающее к коже тонкое одеяло и притягивает в свои объятия. Его рука теряется в ворохе спутавшихся встопорщенных волос, приглаживает их, и Каз наклоняется, чтобы прижаться щекой к её макушке. — Как ты? Он спрашивает так тихо, что не будь Инеж так близко к нему, вряд ли смогла бы услышать этот вопрос. Но она слышит, улыбается ему так, будто он и впрямь прекраснейший человек на всём свете, и проводит носом по его шее. Каз дёргается, как от щекотки. — Это значит «хорошо»? — уклончиво вопрошает он в немом уповании, хотя видит и чувствует всё сам в процессе. — Это значит что-то между «прекрасно» и «превосходно», — тянет Инеж блаженно, удобно кутаясь в кокон одеяла и устраиваясь у него под боком, как вдруг на лбу её пролегает тонкая впадина морщинки, стоит бровям согнуться домиком. — Ну-у-у… мне становилось пару раз страшно, даже когда всё было хорошо. Как будто… как будто сознание унесло меня обратно в Зверинец и… и… — Ты должна была сказать мне, — в невозмутимых словах Каза проскакивает степенный укор, но пальцы его в противовес интонации ласково гладят её по щеке, — я бы остановился. — Но я не хотела, чтобы ты останавливался, — невинно протестует Инеж, зарываясь лицом ему в ложбинку между плечом и шеей. — Мне всё понравилось. Ты правда помог мне, Каз. Я чувствую себя полностью освободившейся от прошлого, благодаря тебе. Благодаря тебе. Всего два слова, но они так выверенно и филигранно выворачивают Каза наизнанку, что он отмахивается от того, как секунду назад негодует от её молчания. Он притягивает Инеж к себе ещё ближе, так, что между ними теперь не остаётся ни малейшего расстояния. Она, уставшая и счастливая одновременно, жмётся к нему озябшим от лютой вьюги вороном, обнимает за сильные плечи, а Каз смотрит на неё, пытаясь запомнить такой беззаботной и лишенной всякой печали, потому что не знает, когда увидит Инеж в следующий раз. Потому что утром он, вероятно, очнётся в постели уже один.* * *
Перо окунается в чернильную банку, прежде чем оставить росчерк новых букв на бумажной глади. Каз оказывается прав: утром он, ещё не открыв глаза, проводит рукой рядом с собой, но отворив веки, не находит Инеж и понимает, что она, по всей вероятности, либо на порту, либо давно уже бороздит по пенистым барашкам диких волн в поисках торгующих чужими телами преступников. Он, на деле, давно привыкает просыпаться один, но от привыкания легче отчего-то не становится. — Да? — произносит Каз безразлично, услышав стук в дверь, и поднимает взор только уловив полный энтузиазма голос Джеспера: — Утречка, Каз! До Клепки новости дошли: Портовые Лезвия лишились предводителя, а члены банды разошлись. На одного конкурента меньше. — Вот как? — с него срывается хмыканье, будто ситуация у соперников его мало интересует. — Это всё? — Нет, — отвечает Джеспер, но отвечает он смято, отчего Каз, хмурясь, напрягается, — ещё вчера новая партия виски из Нового Зема перевернулась по пути из столицы. Все бутылки. — Гезен, почему ты мне не сказал об этом сразу? Джеспер мнётся, неуверенно рыскает глазами по всему периметру кабинета, и признаётся далеко не сразу: — Ну-у-у… я собирался, — тянет он неумолимо, — но ты уже ушёл домой. Я подумал пойти к тебе и передать это, но… но, кажется, услышал со второго этажа какие-то… странные звуки. В-возможно, мне это послышалось, или… — Джеспер, — нервно перебивает его Каз, впервые задумавшийся о том, что стоит уже давно поставить звукоизоляцию получше в их с Инеж комнате, — ты ведь знаешь, что говорят в Бочке, когда что-то послышалось? — Что-то вроде «послышится — ушей больше не видится»? — Именно. Будто поняв всё без лишних дополнений, Джеспер кивает бегло и торопливо выходит из кабинета. Каз в тот час же испускает глубокий выдох не то облегчения, не то усталости. Тяжело опираясь о трость, он поднимается со стула и ковыляет к окну, к шторам, которые больше не прикрывают сферу солнца и позволяют его лучам заплясать столпами в его помещении. Каз высовывает голову, смотрит на утреннюю лучистую лазурь и полосу белилы на поднебесье, и вдыхает аромат бриза, в который природа аккуратно вплетает девичьей косой запах соли. Что-то в нём знакомо ёкает, отдаётся чувством, которое Каз успевает ощутить более тысячи раз за последние годы, но не успевает он обернуться, как кто-то неожиданно притягивает его к себе за воротники рубашки и вовлекает в поцелуй. — Инеж? — ломано шепчет он, не ожидавший ни её, ни сего порыва, ей в губы. — Привет, — выдыхает она, стоя на карнизе достаточно высоко расположенном к окну в его кабинет, чтобы не тянуться в попытках залезть на подоконник, и мгновение спустя любовно целует его в щеку. — Я думал, ты уже уплыла, — молвит успевший заскучать по ней Каз, припадая виском ей на надплечье, когда она обнимает его за шею и водит пальцем по границе, на которой заканчиваются волосы. — Я собиралась уже отчаливать, — заговорщически отвечает Инеж, и в словах её звучит лисья хитринка, как только она прижимается к нему так, точно не видит годами, — но потом вспомнила, что забыла пожелать доброго утра своему мужу.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!