Часть 2

       Возвращается с плавания Инеж по-разному: о её приплытии может оповестить Пим, она может бесшумно вторгнуться во мрак его кабинета через окно, он может разглядеть её фигуру в толпе людей или застать поздней ночью в постели, когда она, не дождавшись его, уже укутана в одеяло, словно леди из картины Де Капелля, и спит.        В этот раз Каз улавливает её тихие шаги во сне. За шагами раздаётся шорох простыней, и он, не открывая глаз, выуживает с сомкнутых губ придушенное «ммм?». Слышит: Инеж выдыхает над ним шумно, будто запыхавшаяся после долгого бега. Её пальцы бережно проводят по его волосам, приглаживают, как встопорщенные перья ворона, и сама она, наклонившись, невесомо целует мужа в шею.        — Я разбудила тебя, — Инеж не спрашивает, констатирует шепотом, и Каз тогда неторопливо отворяет веки.        В глазах нещадно рябит, когда он переворачивается к ней, когда смотрит в сливающиеся с теменью комнаты опаловые глаза. Секунда, две — и рука Каза приподнимается вяло, чтобы избитые костяшки слегка подзабытыми движениями ласково коснулись её щеки.        И мир в это мгновение кажется впервые за прошедшие сутки правильно выстроенным.        Инеж подаётся к нему, чтобы обнять после двух недель разлуки и согреться. На её коже застывают запахи морской соли и тёплого песка, а в ушах его от прикосновения к ней шумят бездумно бьющиеся об острые скалы могучие волны.        Губы Каза прижимаются к её плечу, накрывают и целуют тонкий росчерк перламутрового шрама. И всё такое настоящее, такое правильное, будто Инеж место именно тут, в одной постели с ним, в его руках. Будто иначе быть не может, хотя порой ему всё ещё по-детски не верится, что всё всамделишное, а не кинутое больным рассудком или неожиданной комой фантасмагорическое и воспринимаемое за реалию сновидение.        Инеж возвращается в Кеттердам через две недели после ночи, когда они позволяют этому произойти, когда она наконец-то срывает с себя незримые оковы, коими её связывает кричащий в рёве бессилия и агонизирующий страх.        Та ночь не становится последней, а почти решенная проблема не исчезает до конца: поначалу её хоть и не сжимает мелкая судорога, но дрожь по маленькому телу бьёт, и Казу видится, что плотная оболочка вокруг неё даст трещину. Первые минуты он двигается в ней мучительно-медленно, даёт привыкнуть к забытым ощущениям тесноты между ног до тех пор, пока Инеж не становится комфортно под ним.        Они успевают уединиться множество раз, так, что скоро от страхов остаются одни лишь названия и туманные напоминания.        Глядя на неё, свернувшуюся в его руках после их очередной близости, доверяющую ему своё доселе использованное и опороченное блудливыми пальцами тело, Каз чувствует, что освобождается от старого бремени одновременно с Инеж. Глядя на неё, спокойно реагирующую на мужскую ладонь, гладившую её по волосам, пока она спит, Каз чувствует, что некогда раздробленную на мириады частиц жизнь Гезен, сжалившись, зашивает руками Инеж в одну единую мозаику невидимыми багрово-красными нитями.        — Каз.        Пять месяцев спустя они бронируют номер в отеле небольшого туристического городка. Гуляя с Инеж по новым окрестностям, наслаждаясь безмолвием усеянного гортензиями цветущего парка, Каз хоть и пытается отгородиться от суровой кеттердамской жизни, но в уме отсчитывает минуты до того дня, когда ему придётся вернуться в мир, где они едва ли успевают побыть простой и беззаботной супружеской парой.        — Да? — откликается он, вертя между по-аристократически тонкими пальцами один из её кинжалов, который парой секунд позже совершает полёт в обозначенную на дереве мишень.        — Я вспомнила кое-что, — голос Инеж будничный, будто речь пойдёт о чём-то житейском, но в какой-то миг в нём сквозит поддельная невинность. — Твоя идея с наручниками. Она мне кажется заманчивой.        — Очень рад за тебя, — в фальшивом добродушии изрекает оглянувшийся на жену Каз, — однако я предложил это, думая, что вид на уязвимого меня придаст тебе смелости. Теперь в этом нет нужды.        — Жаль, — отнюдь не опечалено вздыхает Инеж, — но я могла бы связать тебя ночью, пока ты спишь.        — Только попробуй. Я напишу на тебя заявление за изнасилование.        — Правда? — и, незлобиво усмехнувшись, продолжает торжественно, размахивая в воздухе отточенным специально под пытки над человеческим телом орудием: — Я уже вижу заголовки воскресных газет: «Великого и страшного Каза Бреккера связала и изнасиловала во сне его жена».        — Это будет смешно, если только в редакции не добавят, кто моя жена. Люди, которые запомнили твои кинжалы, скорее испугаются за меня, — чересчур важно для столь шутливой ситуации подмечает Каз.        Нисколько не разочарованная его отказом, Инеж пожимает плечами, после чего, прицелившись, кидает в его сторону блеснувшую в солнечной протоке Санкту Анастасию.        Каз протягивает руку, но не успевает он дотянуться до рукояти, не успевает ухватиться за неё, как жмёт челюсть и скрючивается на земле под собственный болезненный стон. Кинжал летит мимо и впивается серебристым остриём во взрыхленную почву, но на оружие он уже не обращает никакого внимания.        — Каз, — подбежавшую к нему Инеж он слышит не сразу, да и то тянется к её голосу так, будто она далеко от него, стоит за прочной стеной.        — Я… всё… хорошо, — на рваных вдохах-выдохах уверяет Каз, лишь благодаря помощи уже всё понявшей Инеж сумев выровняться, — но… не уверен, что смогу продолжить прогулку.        — Мы возвращаемся в отель. Немедленно, — не терпящей горделивых и нахрапистых протестов интонацией отрезает она.        Поначалу Инеж придерживает его, наблюдает внимательно, как передвигается терпящая спазмы нога, но скоро устыдившийся своей немощности Каз твердит, что справится и сам, полагаясь только на помощь трости. Она всё равно бредёт рядом, готовая в любой момент удержать от падения.        Перед глазами маячит крыша отеля, когда аромат влажной земли и россыпь цветочного дурмана остаются позади, как дополнение к вычурной сказке. Каз шагает вперёд подбитым в пылу битвы воякой, хотя на деле — мужчиной, получившим травму по воле юношеского идиотизма. Он не останавливается у ближайшего стула, чтобы набраться сил после тяжкого пути обратно, а тяжеловесно ступает до номера и отказывается от помощи Инеж даже у треклятой лестницы.        «Надо было бронировать комнату на втором этаже, а не четвёртом» — мысленно сетует он, из последних сил минуя ступени.        В номере Каз изнеможенно плюхается на кровать, но тут же, не выдержав, громко чертыхается: нога к такому резвому падению оказывается совсем не готова и всячески напоминает об этом своему хозяину.        — Через… — он замолкает: с горла вместо внятных слов вырывается только смятый хрип, — через час мы можем снова выйти. Или меньше.        — Или больше, — но в тоне Инеж не слышится ни укоризны, ни резкости, ни раздосадованности. — Я хорошо помню, как долго у тебя может болеть нога, поэтому сегодня мы занимаемся грандиозным ничем.        — Мы этим могли и в Кеттердаме заняться, — недовольно фырчит кое-как улёгшийся на кровать Каз.        Глаза закрываются сами собой, и под толщей век мерцают переливчатые круги. За пеленой вызванной больной ногой прострации он всё-таки улавливает шорох постельного белья: Инеж карабкается к нему по смятому до белых складок-трещин одеялу, и, добравшись, осторожно укладывает макушку ему на грудь.        Глядя на обуянный умиротворением мир через полуприкрытые веки, Каз вяло обнимает её за плечи, и думает, что ничего не делать всё-таки не так уж и плохо.        В этом отеле они не впервые. Каз приводит её сюда, когда ему ещё двадцать четыре, когда для них заснуть по разные стороны кровати, взявшись за руки — и то доселе невиданная роскошь, пусть то будут даже сцепленные кончики пальцев. Сейчас, созерцая свои руки, касающиеся Инеж, пальцы, выводящие ажурные узоры на её шее, ему кажется, что всего этого не было, что он никогда не учился прикасаться к ней, не учился любить её по крупицам — это всё изначально дано ему, с первого дня, как Инеж даёт понять, что не оттолкнёт его, если он хотя бы попытается.        Но это было. Это есть.        Это фиксируется в подсознании единственной верной заповедью, — и всё равно, что Каз от религии далёк — до кровавых клякс и борозды серебрящихся при свете солнца шрамов.        — Изменения — это всегда страшно. Но никто не изменит за тебя твою жизнь, — он не помнит, когда Инеж это сказала, но в сознании отчетливо пробивается то, как она сидела напротив, аккуратно поглаживая тыльную сторону его подрагивающей ладони.        Они коротают время за общением. Чуть позже Инеж читает ему книгу, — ту самую, которую Каз с самого начала говорит не брать, потому что им будет, чем заняться в другом городе — и он, убаюканный её голосом, сам того не замечая впадает в гиблую дрёму. Просыпается Каз только под вечер. Небо в этот час заволакивает бархатом светлой синевы, на котором ленно снуют в неизведанное седеющие курчавые облака. Посередине, в тысячи размашистых километрах — величавый и остропикий полумесяц.        Каз опускает глаза, смотрит на то, как Инеж сопит у него под боком. Покой, от которого он так не присуще ему млеет, поистине гипнотичен. Точно сказка, красивая и высокопарная, в которую Каз верит всем своим существом.        Он осторожно, дабы ненароком не разбудить жену, сползает с постели и плетётся на маленькую кухню. Ликует мысленно: нога не болит, только привычно гнётся при ходьбе, замедляет и без того неуклюжие шаги и вызывает у противника обманчивую иллюзию уязвимости, чтобы даровать якобы-калеке время на раздумья, под каким углом трощить кости изящным взмахом тяжкой клюки.        На кухне Каз хватается за графин с водой: язык напоминает раздирающий нёбо наждак, и что-то разрывается в висках. Громко, с треском. Порой ему видится, что в черепную коробку со дня побега из Баржи Жнеца ему внедряют бомбу замедленного действия, и только одной Инеж известно число секунд, оставшихся до глобального разрыва всего мироздания. Видится, что на шее с того дня крепится цепь, как ржавым звеном в глотке. Что достаточно потянуть слишком сильно — и ему конец (правда, цепь эту Инеж срывает с него давно, в то время как он сам рушит её оковы многим позже, и то едва ли не обрекая жену остаться узницей своих кошмаров до самой смерти).        Вода встаёт поперёк горла громоздким комом; Каз почти давится, но, прокашлявшись неслышно в согнутую руку, дёрганым взмахом отодвигает усеянный водянистыми разводами стакан.        Задумчивый взор упирается в окно, в темнеющий кобальт раннего вечера. Каз помнит, что давно, ещё когда пробудившиеся к Инеж чувства видятся чем-то эфемерным и походящими на сбой в скрупулёзно выстроенной системе, в черепушку бьётся мысль, что она стоит на прочной земле, в то время как он восседает на тонкой стеклянной глади. Под ним — паутина белых нитей-трещин, что дребезжат гулко и норовят отшвырнуть его в люто забившийся шторм, в само сердце неспокойного моря, на дно которого его силой потянут чьи-то испещренные чумными язвами руки. Тринадцать лет назад они с Инеж точно так же сидели в отеле, но то был лишь апогей романтизированной трагедии. Она жмурилась, ёжилась, желая исчезнуть, стоило ему прикоснуться к ней через перчатки, и в голову Каза только тогда стрельнуло понимание: они оба на стекле. Они оба могут упасть.        — Каз…        Это работает на уровне взращенных годами отношений инстинктов, но он стремглав поворачивает голову на донёсшийся поодаль шёпот. Едва уловимый, как простое шевеление губ в незаполняемой глуши. Каз ковыляет обратно в спальню. Там, во флёре накрывшего пространство полумрака, Инеж трёт заспанные глаза кулачком и смотрит на него спросонья, будто пробуждается после трудного дня, а не долгой дрёмы.        — Всё хорошо? — интересуется он невзначай, парой мелких шагов разорвав расстояние между собой и кроватью.        — Да, — осоловело признаётся она между коротким зевком, пока Каз присаживается рядом. — Просто… не увидела тебя, очнувшись. Надеялась, что ты не пошёл искать себе приключений с больной ногой.        Ему бы нахмуриться, пусть лоб и заноет, обзаведётся тонкой полосой морщинки, и запротестовать неохотно, но вместо этого он молчит. Переживания Инеж не беспочвенны: Каз неоднократно показывает, что даже будучи взрослым мужчиной он вполне способен на действа безрассудного и импульсивного мальчишки. Что как бы он не бежал, эмоции зачастую одолеют его в этой бесконечной гонке.        Густое пространство в затуманенном сознании покачивается слегка, как только его ладонь тянется к ней, ложится на щеку, а большой палец проводит по дрогнувшей полосе по-сулийски тёмных уст. Каз долго не думает: он подается к ней, протяжно, не пытаясь завуалировать свои намерения под что-то другое, и находит губами её губы. Замирает, чувствуя, как они тут же перехватывают, углубляют поцелуй, а её пальцы ложатся ему на сильные плечи, держатся крепко, не отнять.        Каз случайным образом валит её на спину, и сам едва ли не плюхается на Инеж сверху. Приподнявшись на локтях, он впивается в неё взглядом, и в его глазах ластятся только очнувшиеся черти. Инеж их знает, как и то, что руки их осторожные и любящие, и лишь слюдяные клыки, стоит чертям ощериться по-волчьи, напоминают кинжалы, как те, что шинкуют её выверенными взмахами чужие души.        Он выдыхает шумно. Её волосы распущены и хаотично раскиданы по белым простыням. В прядях Инеж, как кавалькада гарцующих по небу светлячков, бликуют и блестят огни первых звёзд.        — Знаешь, — первое слово звучит на грани вздоха, и Каз укладывает свою руку, большую и сильную, в её маленькую, хрупкую. Чувствует: темнота привычно обнажает его чувства, но в этот раз открывает ей чуть больше, чем он того хочет, — та идея с наручниками мне всё-таки тоже нравится.        Глаза Инеж, мерцающие в проблеске луны чёрные жемчуги, искрятся незыблемым интересом.        — Правда? — переспрашивает она, будто до конца не веря.        — Правда, — кивает Каз, поглаживая большим пальцем тёмные костяшки её ладони. — Только одна проблема: я с замком от наручников управлюсь за пару секунд. Так не интересно. Вот если тебя связать…        Инеж возмущенно ахает и пытается выкарабкаться из-под него, но эта задумка с треском проваливается, как только Каз хватает её и сгребает в охапку.        — Подлец! — но по тому, как серебрится её смех по комнате, ясно, что негодование Инеж напускное. — Издеваешься над своей женой и остаёшься при этом довольным!        — Я не издеваюсь. Я лишь сказал правду. Мои руки чисты, Инеж.        — Это говорит мне человек, который называет себя Грязными Руками. Вот и как тебе верить после такого?        Но она замолкает, только выдыхает неровно, задушено почти, стоит только почувствовать рябь неторопливых поцелуев по вытянутой шее. Каз выдыхает вместе с ней. Этот выдох отпечатывается на её горле незримой обжигающей меткой.        Он думает о том, чтобы укусить эту кожу, оставить след зубов на её шее. Когда кровь бурлит в венах калённой магмой, Каз отчётливо представляет пурпурные пятна засосов на её плечах, но он тут же гонит этот дурман прочь. Инеж с недавних пор берёт контроль над своими страхами и учится совладать со сбивающимся дыханием, чтобы не сойти с ума, как только он оказывается над ней, полностью раздетой и беззащитной. Каз никогда не решается на эксперименты в постели, боясь, что неосторожное действие затронет старые воспоминания Инеж и послужит плевком на все её достижения (однажды он задумывается о стимуляции пальцами, но в последний момент отбрасывает эту идею, не зная, был ли у неё с этим опыт в Зверинце).        Она приподнимается слегка, прижимается к нему всем телом, и Каз глушит в её предплечье затерявшийся по пути ко рту полурык-полустон: намеренно или нет, но Инеж бедром задевает его там, чувствует его возбуждение, твердеющее и выпирающее из неудобных штанов небольшим бугром.        Осознаёт, что её хотят. Осознаёт, насколько хотят.        И то правда: Каз хочет её. Каз всегда хотел её, но изначально под желанием подразумевается присутствие Инеж рядом с ним. Чуть позже — прикосновение к ней, ощущение её ладони в его руках. Теперь, когда их броня терпит последнюю трещину и разваливается искореженными шматами наземь, он хочет её совсем по-другому.        Как свою женщину.        Каз не успевает ничего сказать, как Инеж проворно стаскивает с него верхнюю одежду. Усеянный золотистым орнаментом чёрный жакет летит к ближайшему стулу, пуговицы рубашки расстёгиваются уже им. Белая ткань постепенно расходится, открывая взгляду Инеж сначала крылья выпирающих ключиц, а затем, когда сверху он полностью обнажен — слегка выступающий свод рёбер.        Её взор неожиданно тускнеет. Рука дёргано приподнимается, и Каза сковывает напряжение, пока он не опускает глаза на продолговатый и ещё не заживший рубец посередине, пока не понимает, что именно так резко меняет её настрой.        — Я… я его не видела, — ладонь Инеж подрагивает, будучи всего в миллиметре от раны, будто боясь, что он отшатнется с болезненным шипением, но не увидев никакого сопротивления с его стороны, она чертит пальцами кривую линию шрама. — Когда ты успел его получить?        — За пару дней до того, как мы прибыли сюда, — не сразу признаётся Каз. — Обычное ножевое ранение, Инеж. Противник даже не успел вонзить оружие в меня.        Но он знает: «обычное ножевое ранение» для неё мало чем отличается от выстрела или чего-то похуже. Инеж как-то раз, проводя пальцами по полотну старых рубцов, поведала, как без участия разума, что у него их становится всё больше и больше. Каз и сам знает: ран у него много. Он может поведать ей историю о каждом из них, но к концу и не заметит, как настанет час вернуться в прежнюю юдоль, где их постоянно будут прерывать и отделять друг от друга.        — Понимаю, у меня очень красивые шрамы, — на удивление достаточно обыденным тоном бахвалится Каз, — но я замерзну, пока ты будешь их разглядывать. Давай отложим просмотр хотя бы на май?        Инеж закатывает глаза, но он улавливает, что делает она это скорее на игривый манер, чем выдавая мало-мальское раздражение от его речей.        Она хватается за края лёгкого свитера и тянет наверх, понемногу обнажая гибкое худое туловище, пока одежда не совершает полёт за его куда-то отброшенным жакетом. И Каз сглатывает, глядя на то, что он видит не в первый раз, осознавая, что это будет видеть только он, что она раздевается только для него и что это тело только его.        Штаны — и его, и её — откладываются в сторону. Нижнее бельё — тоже.        — Скажи, — но Каз, нависнув над ней, прерывается, утянув Инеж в поцелуй, и продолжает прерванную реплику хрипло: — если захочешь остановиться.        — Пять месяцев прошло, Каз, — без издёвки, скорее тронутая его заботой, тихомолком напоминает она, мягко улыбнувшись. — Я не боюсь.        Он кивает сбивчиво, снова целуя её, снова чувствуя, насколько любит Инеж, всем своим порочным естеством. И в следующую секунду, не медля больше, погружается в неё на всю длину, вырывает из неё первый стон, который Каз ловит губами.        Инеж подаётся навстречу, прижимаясь всем телом, и он, не задумываясь, ловит её в свои объятия, обменивается с ней напрочь сбитым дыханием и путается белыми пальцами в раскиданных по подушке волосах. Каз двигается в ней активнее и смелее: внутри неё в разы влажнее, чем в их самый первый раз, и от ощущений сносит крышу, особенно когда он знает, что Инеж не страшно, что она вполне может разделить с ним это удовольствие. В холодном воздухе каждый вздох обжигает и распаляет, и контраст температуры резво повышает чувствительность.        Толкнувшись в неё ещё раз, скользя до упора, Каз прячет лик в её предплечье. Из-за развратного нрава и влияния Бочки секс когда-то кажется ему чем-то грязным и отталкивающим (и по вине гаптофобии абсолютно не интересующим). Он слышит краем уха, как пригвоздить к кровати девушку, как отодрать её так, что на следующий день она ни встать на ноги, ни выпрямиться не сможет, но Каз ни разу не слышит о том, что девушка может млеть, что его имя сорвётся с неё тихой молитвой, что она будет жаждать слиться с ним вовсе не из-за возложенных человеку потребностей.        Инеж тает под ним.        Под его прикосновениями.        Под его поцелуями.        Внезапно Каз просовывает руки ей за спину и, притягивая её к себе, садится, раздвинув бёдра так, чтобы уменьшить давление на больную ногу и усилить стимуляцию на клитор. Он толкается в неё под совершенно новым углом, но тут же испуганно замирает, слыша над собой рваный вздох. Инеж тянется к нему, судорожно обвивая его плечи и пряча лицо ему в шею.        — Ин-неж, — сипло зовёт её Каз, неуверенно проведя по взмокшей спине ладони, — ты… я… я сделал что-то не так?        «Гезен, я всё испортил».        — Нет… нет, всё в порядке, — сбивчиво уверяет Инеж, уткнувшись лбом ему в кадык. — Просто… было… как-то неожиданно. И необычно.        — Необычно хорошо или необычно плохо?        — Ммм… думаю, необычно отлично.        Каз глушит и без того тихий смешок ей в плечо. Он дёргается, толкается в неё, чувствует, как её мышцы начинают сокращаться вокруг него, как она дрожит в его хватке, готовая обмякнуть. Сердце неистово колотит по округлым сводам рёбер, норовя разломить их и выпрыгнуть, и Каз вскоре хрипит: удовольствие оседает на кончиках пальцев, на языке, между ног, срывается с глаз искрами звёздного крошева.        В момент спонтанной смелости Инеж приподнимается, чтобы вскоре самой насадиться на него, и в одночасье с тем бьющийся жар вырывается из самого центра, побуждая всё внутри сжаться.        Он двигается навстречу ей.        Ещё несколько движений бедрами и её пульсации вокруг него заставляют Каза скукожиться, а вскоре и излиться в неё, узреть, как перед глазами хаотично взрываются снопы пестроцветных искр. Окружающее их пространство в один миг превращается в один сплошной сумбур, в муторный и неразборчивый сюрреализм, созданный не столько бурными красками, сколько взявшими контроль над разумом чувствами.        Каз тяжело дышит. Чувствует: Инеж вторит его вдохам-выдохам, и её дыхание опаляет и без того горящую кожу.        Полностью обессиленный, он валится спиной на кровать, тянет её за собой. Нога слабо-слабо сжимается в тисках временно позабытой боли, но ощущения после произошедшего заглушают их, и Каз обращает взгляд на Инеж, изнеженно улёгшуюся щекой на выгравированную на его плече «Р».        Вздохнув тихо, он вяло приподнимает руку, проводит кончиком указательного пальца по цепочке её позвонков на спине. Инеж ёжится, льнёт к нему сильнее, и Каз, подавив смешок, осторожно приобнимает её.        — Все соки из меня выжала, — в напускном укоре говорит он, изучая то, как пляшет речной нефрит луны на её светло-умбровой коже.        — Стареешь, милый, — невинно отвечает Инеж, скрывая игривую ухмылку ему в район ключиц. — Ну, ничего. Мы с отеля не завтра выбираемся. У нас есть ещё четыре дня.        — И чуть больше месяца.        Каз не хочет это вспоминать, но напоминание — осознание — въедается в него злонравным паразитом само по себе, будто желая прокрутить лезвие въедающегося в нутро балисонга. Осознание, что пройдёт полтора месяца, и он снова будет в одиночку встречать рассветы и закаты, как и первые мерцания звёзд на полотне чернильной ночи.        Возможно, Инеж замечает беспокойство на его лице, или чувствует то так же отчётливо, как и своё собственное, — а может, и вовсе действует по зову девичьих инстинктов — но она приподнимается слегка, целует его мягко, и после снова ложится рядом, зарываясь лицом ему в шею.        — Я люблю тебя, — звучит её признание на вздохе.        — Но выбираться в море ты тоже любишь.        Инеж дёргается, крупно и долго, и Каз вместе с ней, осознавая, что он произносит это вслух, что эти слова не остаются у него в голове, как он и предполагает это с самого начала.        — Я… не… — лихорадочно бормочет Каз, и секунду спустя чуть ли не рычит от бессилия. — Инеж, послушай, это вырвалось случайно. Ты знаешь, я не смогу требовать или даже просить, чтобы ты прекратила борьбу с работорговлей.        Он не врёт, хотя натура приписывает ему беспрестанно лгать. Каз эгоистичен, но и этого эгоизма не достаточно, чтобы просить её о таком. Ему хватит того, что тринадцать лет назад Инеж, впервые встретив мать с отцом после двух лет разлуки, вынесла перед ними своё решение остаться в Кеттердаме. С ним. С человеком, который едва ли дал ей надежду, что оправдает её ожидания, что станет однажды тем, кто — из всех мужчин! — будет достоин её сердца.        — Ты ведь знаешь: я всегда вернусь, — шепчет Инеж, и в словах её ни злости, ни обиды, ни осуждения, лишь понимание. — Я всегда возвращалась, даже когда ты думал, что я уйду.        Каз хмурится, но глаза тут же округляются в изумлении.        — Ты знаешь? — спрашивает он, будто не веря.        — Догадаться было не сложно. Всякий раз, как я приплывала, ты смотрел на меня так, будто думал, что уже не увидишь.        С сомкнутых уст Каза с глухим свистом вырывается воздух. Он и впрямь боялся этого первые пять лет (хотя позже, чего скрывать, его всё равно охватывал трепет, связывал злобными гадючками, что трепещут ядовитыми жалами). Боялся, что Инеж захочет положить конец всему, вернётся к своей родне, потому что он не справился. Боялся, получая новые письма, думая, что в них скрывалось её «прощай», которое она не осмелилась сказать ему лично.        Этот страх разверзался одновременно с тем, как болезненно тлела боязнь к прикосновениям.        Ладонь Инеж скользит по простыням, ищет его руку.        Находя — сжимает.        Как насмешка над их общими страхами. Как обещание.        — Большинство людей чувствует себя несчастными, будучи далеко от дома, поэтому они пытаются вернуться. Мой дом там, где ты, Каз, поэтому я всегда буду возвращаться к тебе.

* * *

       …Но через полтора месяца Инеж так и не уплыла. Следующие пять лет — тоже, оставаясь рядом с ним и заполняя его одиночество своим присутствием, пока в один день не решает, что пора. Казу тридцать пять, когда Инеж садится за штурвал после долгого перерыва, когда на прощание она кидается к нему, обнимает за плечи и обещает, что это всего на пару дней.        Но в этот раз Каз больше не один.        — Пя!        Он мычит во сне, открывает глаза, подслеповато различая в мареве ночи тёмное пятно: их с Инеж четырёхлетний сынишка, одетый в костюм волчонка, которого дарит тётушка Нина из Фьерды.        Каз вдруг вспоминает, как Инеж шутит, говорит, что их сыну достаётся мышление отца, если он в таком раннем возрасте создаёт план побега из детского манежа.        — Тео, — между зевком устало тянет он, потирая заспанные глаза, — ты почему не спишь?        Но малыш не отвечает, прыгает вперёд, хватаясь за края простыни в попытке залезть на кровать, и чуть ли не плюхается обратно на пол, но Каз вовремя подхватывает его, спасая от падения, и укладывает рядом с собой. Тео тут же забирается ему под руку, устраивается у его шеи («ищет, где теплее» — думает он, и видит в этом схожесть сына с Инеж) и засыпает так быстро, будто минуту назад не выглядит бодрее всех.        Каз вдруг смягчается так, как, наверное, никогда до этого не делает, аккуратно прижимает сына к себе и, целуя в вороную макушку, проваливается в сон.        Через пару часов должна вернуться Инеж.