01. Крайности.

Турбо заебался. Он щёлкает зажигалкой раз в тридцатый, пламя отказывается появляться и будто говорит ему: «Ты придурок, что ли? Двадцать минут чиркаешь сраную зажигалку, делать больше нечего?». Он усмехается в кулак. А нечего ведь. Сидит в пожелтевшей ванной, смотрит на стены, чувствует чёрную пустоту. Бесконечный фонтан злости и обиды на самого себя разрушили в нем человека уже давно. Сейчас пусто. Одиночество только эхом гуляет в голове. Его душит чувство собственной низости, из-за чего он ведёт себя, как последний мудак. Его одиночество заключается в виски и самобичевании. Таком, от которого волком выть бы, да в городе луну плохо видно. Валера растирает глаза пальцами, не смотрит в зеркало, потому что мерзко. Девушка, которая совсем недавно внезапно появилась в его жизни, была ни в чем не виновата. Он понимает это отчётливо, понимал ещё тогда, когда всё началось, и больно сейчас из-за её сломанной жизни. Турбо швыряет в дверь жёлтую зажигалку, подаренную Есенией, и закрывает глаза руками – ладони сразу становятся мокрыми и солёными.

***

Этим ранним утром запах ухода брата из квартиры ощущался как нельзя сильнее, – пустота язвила в каждом углу, и Есения уже начала думать, что когда-нибудь она её задушит. Раньше она думала о нём каждую ночь – сны становились теплее, теперь подумает случайно, и они становятся до смертельного горькими. Есения с замученным видом плюхнулась на деревянный кухонный стул, словно забыла, что тот в любой момент может развалиться. Вытерев невидимые капли пота со лба, к которому прилипли чёрные прядки, она уставилась в окно, вид был всё тем же – рассвет царапает макушки панелек, растекается по кромке неба бледно-лиловым, ещё только лишь на востоке, у самого горизонта. Первые лучи падают на руки и лицо, высвечивая кожу мертвенно-синюшным. – Ясь, чего не спишь? Есения перевела уставший взгляд на появившегося в дверном проёме брата. Он как обычно выглядел вымотанным, на лбу запекшаяся кровь, попавшая на тёмные кудрявые волосы. – Плиту пыталась починить, – ответила она, сдерживаясь, чтобы не спросить, откуда кровь – брат её к делам подпускать не особо хотел. Есения чётко помнит, когда это началось: ввалился посреди ночи в дом, извалявшийся в крови и грязи, но поразительно счастливый. Спустя какое-то время она перестала называть брата по имени, по его же просьбе для всех он был – Кащей. Его именем Есения назвала бы войну – ту, что её убьет. Каждый звук, как ода её тоске. Его имя будет на языке, но не сорвется с губ. – Какая ты молодец у меня, – осторожно улыбнулся он и наконец подошел к сестре, приобнимая ту за плечо. – Получилось? – Вроде, да, – неуверенно произнесла она и покосилась на плиту, сверкая карими глазами. Кащей любовался ими каждый раз, когда приходил домой – эти глаза единственное, что его может успокоить. – Я пойду посплю, вечером дела важные, – оповестил парень и, склонившись, поцеловал Есению в макушку, – а ты не опоздай в свою шарагу. Она лишь угукнула и после ухода брата так и осталась сидеть на хлипком стуле, смотря на серые панельки за окном.

***

Открыв глаза, Валера утопает в крайностях: жаждет быть раненым, либо жаждет поранить. Не существует большего желания, чем потребность травмированного человека в ещё одной ране. Турбо каждое утро пытается возродиться, медленно, но верно поднявшись из неведомых глубин, придя с седьмого круга ада, из преисподней вырвавшись на свет. Он проснулся уже под вечер – до назначенных Кащеем сборов ещё пара часов, но Валера сразу же вскочил с кровати в поисках одежды. Нужно перед этим зайти за Зимой, а после – в качалку, чтобы заныкать украденный вчера вискарь. Латать свои раны, наверное, одно из немногих занятий, которые Валеру расслабляли. Каждый день по несколько раз он проворачивает одну и ту же схему – снять повязку, обработать несколькими способами, снова замотать. Костяшки болезненно саднит, а кровь пенится, когда он льет перекись прямо на руку. В потрескавшуюся серую раковину капает кровь, смешиваясь с остатками случайно пролитой зеленки. Бинты кончаются. Зелёнка тоже. Да и перекиси осталось полфлакона. Но у отца, вроде, в запасе было пару бутылок водки. Мокрой ватой Валера обрабатывает всё лицо от грязи, задерживаясь на брови и скуле, где багровели глубокие ссадины. Снова щиплет, и некому подуть. У него ужасно болят мышцы – плечи словно вот-вот готовы расколоться, будто на них лежит неизмеримый груз. Валера смотрит на себя в зеркало и, пожалуй, со вчерашнего дня его отражение не изменилось. Волнистые волосы все так же взъерошены, верхнюю губу пересекает новообретенный шрам, и Турбо даже не помнит, как его получил – всё равно к вечеру каждого дня он выглядит помятым. Живот крутит от голода, где-то внутри растекается тревога и желание не сдохнуть. Пальцы дрожат от усталости, и ватка просто падает в раковину в мешанину из крови, зеленки, перекиси и запятнанных бинтов. Осторожно прикрыв дверь ванной, он тихими шагами направился на кухню. – Валера, еб твою мать! – раздается по всей квартире, но Турбо даже бровью не повел. На кухню ввалился отец. – Какого хрена ты опять свои окровавленные ошметки оставил? – Отвали, – Валера махнул рукой, – никому это не мешает. – Мне мешает. – Тебе всё всегда мешает. На этом их диалог закончился ввиду ретирования одного из оппонентов. На столе стояла чашка с уже остывшим чаем. Залпом выпив его, Валера поспешил на улицу – туда, где ему лучше, чем дома. Ледяной ветер забирается под изношенный свитер, а затем лезет дальше – к лёгким, к сердцу, бьёт по рёбрам, но Турбо лишь ускоряет шаг, сильнее прижимая рукой бутылку виски под курткой, прилагая все усилия, чтобы не навернуться на льду. Ледяной ветер поселяется внутри, напоминая ему, что жизнь – дрянь. Зима, на удивление, уже ждал его у входа в подвальную качалку, выкуривая одну сигарету за другой. Всегда спокойное лицо друга сейчас охватило беспокойство, и Валеру это немного насторожило, но, почти сорвавшись на бег, он преодолевает между ними расстояние и протягивает руку. – Чёт случилось? Чё с лицом? Вахит крепко пожимает протянутую руку и, оглянувшись по сторонам, заявляет: – Сегодня после сборов будут разборки с «Домбытовскими», – с характерным звуком он сплюнул горечь от сигареты в сугроб, – из-за той девчонки. – Мараткиной что ли? – искренне удивился Турбо, нагло отжимая у друга недокуренную сигарету, и глубоко затягивается. Первая тяжка за день отдает приятным жжением в легких, и он выдыхает облачко дыма, отправляя его наверх к тёмным облакам. Он курит, поступает так, как делают остальные. Но ему откровенно плевать. Ему с некоторых пор откровенно плевать на всех, кроме Улицы. Зима кивнул. – Ну пиздец, – заключил Валера, – за эту прошмандовку вписываться? Это не по понятиям, – злость медленно поднималась из самой грудины в мозг, заполняя все вены тягучей агрессией: он так унижаться не готов. – Её тогда это, – неуверенно начал Вахит, поправляя шапку, – насильно. – Сути не меняет, – рявкнул Валера на весь двор так, что даже Зима чуть вздрогнул. – Мне надо поговорить с Кащеем. – Я пытался, он не слушает, – вздохнул Зима, преграждая другу дорогу рукой. – Но сам подумай, мы убьем двух зайцев: и честь девчонке вернем, чтобы Марата не отшили, и «Домбытовских» разгромим. Адидас когда девчонку забирал, несколько старших положил и Жёлтого ранил. Турбо такой расклад вполне устраивал. Когда Вова пытался отшить Кащея, а у того ничего не получилось и пришлось довольствоваться ролью лишь второго старшего, Валера осознал, что Кащей – человек умный и хитрый, а Адидас старший после войны не совсем понимает, насколько сильно изменилась улица. И Валера был готов идти за Кащеем стенка на стенку почти при любом раскладе. А теперь им выдался шанс истребить «Домбытовских» и забрать их часть улицы себе. Пришлось смириться и с другой причиной набега, поэтому Турбо поспешил внутрь качалки, чтобы успеть подготовиться.

***

Валера помнит лишь то, как на них смотрели озверевшим взглядом остатки от «Домбыта». «Универсама» было почти вдвое больше, но четверть из них скорлупа, а в «Домбыте» всем за двадцать, и Турбо быстро оценил ситуацию, понимая, что крови может пролиться больше, чем он ожидал. Кащей даёт команду, и «Универсам» срывается с места. Так называемая «пехота» – скорлупа, – полегла почти моментально под жёсткими ударами монтировок «Домбыта». Валера краем глаза заметил, как Кащей несётся в самую гущу событий, и поспешил за ним. За ними потянулись и остальные. Сначала всё шло относительно неплохо – привычный адреналин, привычная драка, где Турбо пропускал минимум ударов, пока один из них не снёс его с ног, поглощая в кровавом месеве дерущихся парней. Страх сковал его, когда самые страшные мысли и предположения забрели в его голову. Валера, упав на снег, согнулся, хватаясь руками за ушибленное место, но встать ему не дали, ударяя следом в солнечное сплетение. Турбо судорожно хватал холодный воздух ртом. Затем с размаху его пинают его в челюсть. Валера молчал, пытался хоть как-то защититься, сжавшись и прикрываясь руками. – Хули разлёгся, а, Турбо? – до него поздно дошло, что обращаются к нему, поэтому он получил сильный удар ботинком прямо в висок, на секунду теряя сознание. А, может, ему уже казалось. Голоса доносились как через толщу воды, а грудь разрывалась от боли. После очередного удара монтировкой Валере даже послышалось, что у него хрустнули ребра, но это было маловероятно, хотя своего тела он уже не чувствовал. Перед глазами стало темно. Наконец-то всё закончилось.

***

Кащей появляется в доме громко. Подошва его ботинок громко стучит, сталкиваясь с деревянным полом. Есения раньше удивлялась, как он ещё не сломал себе ногу, но Кащею не гоже спотыкаться и падать. – Так, давай, быстро, – кряхтел он, тушуясь в дверях собственной квартиры. – Марат, блять! Есения выскочила из своей комнаты, как ошпаренная, услышав голос вернувшегося брата. Вместе с ним в квартиру заявился пятнадцатилетний пацан с разбитым носом, который помогал Кащею затаскивать в дом третьего парня. Девушка встала в ступор, заметив, как сильно все трое испачкались в крови, и, если Кащей и незнакомый мальчишка живы, значит, кровь, по большей части, не их, но за парня в бессознательном состоянии у Есении появились опасения. – Это ещё кто? – парень в синей куртке встал столбом, только завидев в коридоре ошарашенную Есению, и случайно уронил ноги полумертвого друга. – Сеструха моя, – незамедлительно ответил Кащей, на ходу стягивая обувь. При этом он продолжал держать под руки раненого друга, и пацан, спохватившись, тоже разулся и снова подхватил его за ноги. – Это Марат, – кивнул Кащей в сторону парня и попятился ко входу в свою комнату. – Ясь, как обычно, будь добра. Есения поняла сразу. Она поспешила в свою комнату и, прихватив нужную коробку, вернулась к побитым парням. – У него осколок застрял между седьмыми рёбрами, – растерянно сказала она после осмотра, как ей сказали, Турбо. Как бы ей не хотелось помочь этому парню, её взгляд постоянно останавливался на его оголенном подтянутом торсе, на котором остались кровавые разводы. От пупка до ремня на штанах тянулась тонкая полоска тёмных волос, и девушка поспешила отвести взгляд прежде, чем это заметит её брат. – Ему нужно в больницу. – Нельзя, – отрезал Кащей. – На него ориентировка во всех больничках висит уже третий день. Доставай осколок, – как само собой разумеющееся добавил он. – Лучше не надо. – Надо. – Я не могу. – Можешь. – Я не буду. – Будешь! Разговор зашел в тупик. – Я попробую, – сдалась Есения. – Ладно? Налейте в таз тёплую воду и дайте мне полотенце. Турбо был очень бледным, но живым. Это не могло не радовать. Есения достает из коробки обезбол в ампулах, пинцет, спринцовку и шприц. Марат положил рядом с ней на пол полотенце и таз. – Конечно, два с половиной курса медицинского научили меня вытаскивать осколки наживую, блять, – ворчит Есения. Со временем Кащею пришлось привыкнуть к тому, что его маленькая сестрёнка давно выросла, и заставить перестать её сквернословить – бесполезно. – Сарказмом ты отпугиваешь людей, – всё же оповестил он, покосившись на Марата, что скованно сидел на старом кресле, с замиранием сердца наблюдая за действиями девушки. Есения убрала шприц и приложила вату к месту введения лекарства. Откупорила пластиковую бутылочку перекиси и залила её прямо в открытую рану. – Держи его за плечи, чтобы не вырвался, если очнётся, – попросила она, даже не взглянув на брата. С готовностью кивнув, Кащей встал и обеими руками взял Валеру, лежащего на не заправленной кровати, за плечи. В этот момент Есения закончила обработку пинцета и начала дренирование раны от крови с помощью спринцовки, которой отсасывала натекающую кровь, а пинцетом оттягивала края раны. Она заметила, как Турбо сквозь сон кусает губы. Проходит минута. Две. Три. – Всё, осколок у меня. Я дальше сама. Спустя пару мгновений они с Турбо остались вдвоем – Кащей увел Марата на кухню, чтобы чем-то его накормить по просьбе самой Есении. Она же занялась зашиванием раны, чтобы в ту не попала инфекция, украдкой поглядывая, как трясутся тёмные ресницы незнакомца. Она намочила полотенце и принялась осторожно оттирать с его кожи кровь, обработала разбитую левую бровь. Она разглядывала парня ровно на пять минут дольше, чем могла бы себе позволить. Его черты лица казались ей чем-то прекрасным, что не должно разбиваться каждый раз при выходе на Улицу. Немного собравшись с силами, она, еле касаясь, провела кончиками пальцев по щеке Валеры и, как в замедленной съемке, ниже. Рассудок затмевает, обжигая кожу сногсшибательными ощущениями. Глаза парня открылись так резко и стремительно, что Есения не успела одернуть руку. Турбо смотрит на неё устало. Хватает запястье и давит немного, лениво почти, скучающе, унизительно слабо, но пальцы всё равно разжимаются с хрустом. – Где я? – Тебя Кащей принёс, – поспешно ответила девушка, обдумывая, как оправдать все эти поглаживания по лицу незнакомого парня. – У тебя осколок был в груди, я его достала. Валера не сводил пристального взгляда с худощавого лица черноволосой девушки, чем-то отдаленно напоминающей самого Кащея, и Турбо расцепил пальцы, отпуская Есению из хватки. – Будет болеть и останется шрам, – предупреждает она и спешит убрать бардак, который сотворила, но кровавое пятно на кровати она оставила брату. Когда она уже собиралась уходить, парень вдруг сказал: – Спасибо. Она вымученно улыбнулась и, так и не обернувшись, ушла. – Где Марат? – заглянув на кухню, Есения обнаружила там только Кащея, запивающего коньяк холодным чаем, и пустую грязную тарелку. – Домой отправил, чтобы отдыхал, – оповестил он и прокашлялся. – Все наши старшие либо в больничке, либо в ментовке, иначе Адидаса младшего сюда бы не потащил. – Что, совсем всё плохо? – она накрыла чайник ладонью. Уже остыл. Кащей пожал плечами, обтянутыми черной порванной у горла рубашкой: – Да как обычно, только мелкотне сильно досталось. Завтра уже выйдут. – Надеюсь на это. Есения выражений не выбирает, лишь размыкает свои губы в улыбке-ухмылке, надеясь исправить ситуацию. Только её эти улыбки-ухмылки не помогут. Она улыбается шире, но Кащей по-прежнему сидит в четырёх стенах и давится сигаретным дымом. – Мы «Домбыта» разгромили. У него голос чуть надломанный, а Есения чувствует себя виноватой. Она берет из красной пачки одну сигарету и поджигает, краем тыльной стороны ладони поправляя спавшие на брови волосы. Карие глаза Кащея хаотично следят за выражением лица девушки, пока его мысли в бешеном количестве клубятся, заполняя черепную коробку напряжением, которое рвёт изнутри. У неё спина такая прямая, что ему хочется проверить, сломать, надломить. Но Есения лишь гордо улыбается, когда ловит этот его взгляд. Она поражает сознание каждого, кроме него. Кощей просто привык. – А этот... Турбо. Он давно с тобой? Он опускает глаза и тихо усмехается, потом опять смотрит на Есению. Его губы едва открываются, но слово бьет жертву по легким, лезет в мозг, отдает импульсы. – Давно. Хороший пацан. А что? – Да так, ничего. Она говорит спокойно, смотрит равнодушно, не дергается, не моргает. Она не делает ничего, лишь смотрит чёрными радужками, пытаясь проникнуть в чужое сознание. Они играют в эту игру уже давно. Кащей закатывает глаза. Она хрупкая и тонкая. В ней мало роста и много выпирающих косточек. Со своим невысоким ростом и стройной фигурой, облаченной в чёрное, она могла бы быть милой девочкой, и таковой она кажется, пока не начинает язвить. Есения – странно хрупкая и непонятно тонкая внешне, но непоколебимая и ледяная изнутри. – Ладно, – сдается он, потирая переносицу. – Вы всё равно больше не пересечётесь, – говорит обыденно, тушит дотлевшую сигарету о пепельницу, кидает туда же окурок. Криминальный мир Казани открылся для Есении давно. Но сегодняшняя ситуация породила что-то совсем новое, чертовски сильное и большое, как целый мир, чувство. Тот побитый парень, что лежал на кровати её брата, запал ей куда-то глубоко в душу.