13. Дотянуться до прежней себя.

В двадцать Есения завершила сама себя. В восемнадцать руки Кащея лежали на её плечах, пока она, хватая ртом воздух, ежась от холода, пробирающего до костей, пронизывающего самое сердце, смотрела в глаза брата, просто смотрела, ощущая тепло его прикосновений. Валера рядом. Кащей был рядом. Они встретились и нашли друг друга посреди этого треклятого ужаса. Там, впереди, отчаянье. Вокруг – холодные, молчаливые, белые снега. Но они вместе. И никакие опасности не страшны. В восемнадцать Есения дышала полной грудью. В двадцать она уже прошла многое, перенесла не одну потерю и прожила не один ужасный день, когда казалось, что надежды уже нет. Они с братом повзрослели. Они стали во многом похожими друг на друга, но не потеряли тот огонь чувств, который горел в груди раньше, кровь всё ещё бурлила в жилах, как в те же восемнадцать. В двадцать она изо всех сил пыталась дышать, чтобы жить, жить, мать его, и жила во имя той, восемнадцатилетней, которая верила, что перед ней открыты все дороги. Которая потеряла себя буквально через небольшой промежуток времени. Чтобы вернуться обратно, ей потребовалось очень много сил. Но и теперь она не дотягивают до истинных оригиналов. Она – тьма. Она – боль. Она – усталость. Её взгляд задернут мучной пленкой. И в то же время он горит. Горит отчаянно, ярко, крича. Она пытается дотянуться до прежней себя. Не осознавая, что уже никогда не вернется к ней. Оригинал всегда останется оригиналом, даже если он будет отброшен далеко назад, в непроглядную тьму. Даже если он будет бесконечно уставшим и измученным. В восемнадцать она дышала полной грудью. В двадцать она дышит так отчаянно, будто живет в последний раз. Время быть сильной. Но вот откуда взяться этой самой силе и храбрости, когда в затылок мерно дышит женщина в черном плаще, который скрывает все очертания костлявой плоти? И ты почти чувствуешь запах сырой земли, её вкус, неприятный скрип на зубах. Чувствуешь, что, возможно, это последние часы, проведённые в тесном, но таком привычном теле. И невольно в пустоту задаёшь вопрос: «А что там, после смерти-то?» Хочется спрятаться в шкаф и переждать, когда всё закончится. Раны затянутся, кости срастутся, но жизнь никогда не вернется, если её потерять. Она чуть не проскользнула сквозь пальцы Есении, уплывая от неё, но крепкая хватка Валеры не отпустила. Не каждому удается пройти через такие преграды, чтобы быть, наконец, вместе. А им удалось. И все проблемы остались позади, Есения это чувствует. Она готова вновь доверить свою жизнь Валере, который теперь дорожит ею, как собственной. Терять близких невероятно тяжело. Есения с трудом проживает вторую неделю без Кащея, порываясь закончить начатое, но не может оставить остальных. По крайней мере сейчас. Есения не верит в то, что богу есть хоть какое-то дело до людей. Во всяком случае он ни разу не ответил на её просьбу. Всего лишь снова ощутить тепло рук брата, прикасаясь собственными. Но вот уже неделю дрожащие и призрачно-холодные руки касаются пустой постели Кащея. Днём делать вид, что ничего не произошло, было куда проще. А вот вечерами Есению охватывало смутное беспокойство, разум словно затуманивался, подергивался неясной дымкой, полной странных и чуждых ей образов. Ночи превратились в один сплошной, бесконечно длящийся кошмар – стоило ей закрыть глаза, как она проваливалась в липкие объятия забытья, чтобы через какое-то время распахнуть глаза в своем личном аду. В аду, из которого не было шанса сбежать. На утро Есения оживала, к ней возвращалось обоняние, в кончиках пальцев появлялся зуд, означающий, что вернулась и чувствительность. Зрение, слух – медленно, но верно, словно мертвец начинал ощущать даже собственное сердцебиение. Единственным, чего Есения не могла больше получить обратно, был её голос. И когда тьма отступала, когда она наконец осознавала, где находится, то с душераздирающим криком садилась в своей постели, с покрытым испариной лбом, с мокрыми от слёз щеками, с колотящимся в горле сердцем. И какой же кромешный ужас охватывал её в те моменты, когда она открывала рот, чтобы произнести имя, и у неё не получалось. Секунды назад она могла кричать, но отчего-то, когда ей нужно было произнести то самое, заветное имя, голосовые связки отказывались подчиняться, и Есения долго шептала это имя одними губами. . Как мантру. Как единственную известную ей молитву. Шептала так долго, пока сердце не прекращало трепыхаться как ненормальное и пока паническая атака не отступала. Тогда голос возвращался, и она звала его, так жалобно, так отчаянно, в неизменной надежде на то, что сейчас скрипнет дверь спальни, и комнату прочертит луч света из коридора, а в проеме появится такая знакомая широкоплечая фигура. Что ж, так и происходило. Но голос, звучащий после, никогда не принадлежал Кащею. – Опять кошмары? – Валер, – прошептала Есения, и её бил озноб до тех пор, пока он не подходил к ней, не садился рядом и не брал за руку. – Все наладится, – обещал он каждый раз. – Пошли на кухню. Под завесой клубящегося тумана улица выглядит жутко. Болит голова. Во рту привкус крови, видно, во сне прикусила щеку. Есения выбирается из вихря белых простыней, натягивает спортивный лифчик, втискивается в джинсы, нашарила рукой майку под кроватью. На кухню ужом, едва ступая по холодному полу. Валера заливает кипятком кофейную бурду, а у Есении невольно вырывается смешок от вида крохотных чашечек, дымящихся, с вываливающимися из них десертными ложками стандартного размера. Чувствует комок тошноты уже в горле, но сглатывает. – Время? – А? – Сколько сейчас, говорю. – Почти девять. Валера старательно выдавливает страдальческую мину. Есения никак не комментирует, пауза затягивается, пьет полукофе только чтобы хоть немного проснуться и разбавить мерзкую тишину. – Зажигалку видишь? Есения не видит, поэтому протягивает мятую пачку спичек. Курят тоже в молчании. – Ментоловые. Стоять не будет. – А что, есть претензии? – Валера ухмыляется весело и совсем по-детски. Ну прям милейший воробушек, сука. Но губы сами по себе растягиваются в такую же игривую улыбочку. – Да нет, абсолютно никаких. Это я так, по-дружески напоминаю. Есения опускает глаза и от чего-то начинает ковырять сломанным ногтем скол на злоебучей чашке. Он точно помнит, что первыми были губы. Сухие, чуть шершавые, обветренные, такие наглые и знающие, что у неё кружилась голова. Был язык, – жаркий и дразнящий. И только потом, через, наверное, целую сотню лет, были руки с горячими пальцами, что лезли под майку так самоуверенно, так иссушающе прекрасно. Был Валера. Не Турбо. Просто Валера.

***

– Майор милиции Иль... – начал мужчина, но Есения его прервала: – Знаю я, кто Вы, – и метнула взгляд на окно за его спиной. – Только попробуй, – пригрозил Ильдар. – У меня есть пистолет, – вскинув брови, напомнил он. – ...точно, – отрешенно отозвалась Есения и подняла глаза на него. – Чем обязана? – Есения Александровна, скажите мне, – начал Ильдар, присаживаясь на стул. В его кабинете, обитом лакированным деревом, царила полутьма, а единственным источником света служила настольная лампа. – Где находится Ваш старший брат? Есения пожала плечами: – Последний раз я видела его две недели назад дома, – она повторяла эти слова стабильно дважды в неделю. – А если я обыщу квартиру? – Предоставьте разрешение и делайте, что хотите, – незаинтересованно отозвалась Есения, снова уставившись куда-то за его спину. Ильдар тяжело вздохнул, сложив руки на груди, и не сводил пристального взгляда. – И какие мне методы, по Вашему, применять, чтобы найти Вашего брата? – скептически выдал он. Не отстающий от неё мент всё время уповал на версию, что Есения покрывает Кащея. – Вы майор милиции, используйте свою способность заговаривать людей до смерти, – буркнула она. Ильдар с уставшим видом потёр переносицу: – Свободны. Есения была абсолютно чиста. Комсомолка, ученица медицинского техникума, с отличием закончила музыкалку, сестра главы группировки. Она всегда оставалась на задворках, но месяц назад попала в самое пекло. Её не оставляли мысли о том, что стрелять в того парня в кафе было немного безрассудно, можно было просто запугать. Но «ответки» не последовало. Видимо, Лавров и правда решил вопрос. Правда, вот, с «Кинопленкой» ничего так и не решилось, а авторитет «Универсама» взял и съебался, либо его уже грохнули и прикопали в лесу. Второй вариант Есению не устраивал.

***

Вахит плетется в комнату, огибая людей, находившихся в качалке. Приоткрывает тонкую дверь, шикнув на остальных, и заходит внутрь. – Вставай, – прохрипел он, шлепнув Валеру по щеке, однако тот полностью его игнорировал, мыча в ответ и не желая поднимать веки. – Вставай, балбес. Он что-то невнятно пробормотал, а после повернулся на другой бок, отчего Вахиту внезапно захотелось его треснуть. – Слышь, кому сказал, подъем, – несколько трезвящих ударов по щеке. – Надо поговорить. – А-а-а, – приоткрыв один глаз, как бы понимающе протянул он. – Надо поговорить, да, надо. – Пока никто не очухался, – сказал Зима более настойчиво и ущипнул его, на что тот только зашипел. – Я кое-что узнал. – Молодец, друг, – Валера закрыл глаз, что открывал до этого и поднял большой палец вверх. – Ты иди, я пока на разведке. – Дебил, на какой ты разведке? – Разведочной, – он осторожно садится на диване, сонно протирая глаза. Встает на ноги и, продолжая что-то невнятно ворчать, плетется к противоположной стене за водой. – Чё надо? – Кащей подох. – В смысле подох? Ни нотки волнения в голосе Вахита Валера не услышал. Возможно, это потому, что Вахит слишком хорошо знает Кащея, и уверен, что с тем ничего не случилось. Валера же, после столь недолгого общения с ним, понял одно: Кащей не отдает себе отчета в своих действиях, поэтому, если он всё-таки мертвый, Валера даже не удивится.

***

В комнате Есении стоял полумрак и прохлада – привычное положение вещей. На столе бардак: чашки с недопитым кофе, заметки на клочках бумаги, книги и пара свечей. Не успела Есения сесть за стол, как послышался стук в дверь. – Что на этот раз..? – устало вздохнула она и поплелась к двери. На пороге стояли Вова и Вахит, а за их спинами мялся Валера, изучая щитки на стене. – Поехали в морг, – вместо приветствия говорит Володя. – Зачем? – На опознание, – бросает он и идёт в сторону ступенек, чтобы спуститься вниз. Перед тем, как уйти и утащить Валеру за собой, Вахит добавляет: – Ждём внизу. Голова идет ходуном. Боль сдавливает виски и не дает здраво мыслить. Дневная пасмурная погода слишком плохо влияла на Есению, и она с трудом боролась с мигренью, недовольно поглядывая на Вову, сидящего за рулём. Он нагло отобрал у неё ключи, аргументируя это тем, что у неё больная нога, и она не сможет выжать педали. Она устало вздыхает и проводит ладонью по волосам. Приоткрыла окно, и прохладный ветер заключает в крепкие объятия. Она делает затяжку за затяжкой, и одна глубже другой. Дым больно обжигает и валит густыми потоками, попадая в глаза и нос, заставляя ещё сильнее ненавидеть едкий запах, но Есении кажется, что травить себя никотином – это единственное, что ей остается. Во рту горько, но не так, как горько в душе от воспоминаний, которые пустили корни в кору мозга, что нельзя вырвать. – Приехали, – Вова вытащил ключи из зажигания и вышел на улицу. Промозглый ветер забирается за ворот кожанки и холодит кожу, забирая всё тепло. Умела бы Есения вот так же, за одно мгновение забирать боль, чтобы, наконец, дышать стало легче. Разломанная пополам сигарета падает на тающий снег, и остается только растоптать, чтобы Есения не была в этом так одинока. – Пойдем, – Вова подтолкнул Есению вперёд и кивнул на здание больницы. – Пойдем-пойдем, хватит с таким страдальческим лицом смотреть на сигарету. – Дай поныть, – Есения дернула плечом и съежилась, убирая руки в карманы. – Ты всё время ноешь, – усмехнулся рядом идующий Вахит, и Есения ткнула в него локтем. – Что я не так сказал? – Ты сегодня подозрительно весёлый, – заметил Валера. До этого он шёл впереди, но вдруг решил поровняться с остальными. – Зато ты как обычно. Вова остановился недалеко от главного входа и предупредил: – Тебя будут ждать. Есения ворвалась в больницу вместе с холодным ветром, могильным запахом и проблемами. Дима, с которым её познакомил Дамир, встречает её недовольным взглядом. – Привет, – на выдохе выпалила Есения и выжидающе уставилась на Диму. – Ну? – Баранки гну, – бросил он и направился к лестнице. Она засеменила за ним. – Ты работаешь в больнице? – Потрясающее наблюдение, – выдал он. – Как я, по-твоему, без медицинского образования нарко-лабораторию открыл? – Не знаю, – Есения пожала плечами. – У парней с района и без этого получалось. – Я промолчу... – раздраженно вздохнул Дима, открывая железную дверь и пропуская девушку вперед. – Добро пожаловать в ад, Есения. Медицинские приборы, выдвигающиеся ящики-хранилища и железные столы. На одном из них лежало нечто, укрытое белой простынью. – Морг? – Да, – согласно кивнул Дима, подходя к столу. – Тебя, конечно, лучше бы отвести к психиатру, но мы займемся этим позже, – он откинул простынь. На столе лежало бледное тело парня. – Я постановил, что при падении в воду он был ещё жив, – бездушно проинформировал Дима. – Позже я вскрою тело. «При падении в воду он был ещё жив». Есения невольно представила, как мертвец осознает, что близок момент, когда он скроется под водой – тут же начинается паника. Он барахтается на поверхности, старается дышать и не может в это время звать на помощь. После погружения он старается на максимальный срок задержать дыхание. В конце концов следует вдох сначала небольшого количества воды, как результат закашливание и втягивание большей порции жидкости. В легких вода не дает происходить газовому обмену, резко сокращается мускулатура гортани. Во время прохождения воды по дыхательным путям возникает ощущение жжения и разрывания в груди. Потом приходит спокойствие, потеря сознания от недостатка кислорода. Остановка сердца и смерть. Есения сглотнула, стараясь протолкнуть ком, застрявший в горле, но ничего не вышло. Лицо изуродавано, словно парня били ботинками по голове несколько часов к ряду, и было сложно понять, кто это наверняка. Она осторожно взяла труп за руку и отметила, что нет родимого пятна. Это не Кащей. От разглядывания её отвлек Дима – схватил за локоть и потащил за собой. – Ау! Что случилось? – завопила она, выдергивая руку. Мужчина недовольно шикнул на неё и продолжил свой путь. – Дима! – Менты скоро приедут. Они подозревают, что это убийство. Вали отсюда. – Ладно, – нахмурилась Есения, взбегая по лестнице вслед за Димой. – Но это не мой брат. – О-о-о, ну и отлично, – сморщившись, передразнил её Дима. – Всё, иди отсюда. Чтоб глаза мои сегодня тебя больше не видели. Есения вылетала из больницы под недоумевающий взгляд Вовы. Набрала воздуха в легке, присела на корточки, зыкрыв лицо ладонями. На плечо легла тяжелая ладонь старшего: – Соболезную. Есения подняла голову и уставилась на него хмурым взглядом: – Ты идиот? Не он это. Она скинула его руку со своего плеча и встала на ноги. Оглядела его. Слышала, как облегченно он выдохнул, взъерошив волосы. – Лавров сказал, что он в Сотнуре. Суворов нахмурился: – Что за Лавров? – Это неважно, – Есения помотала головой, отводя взгляд на старое здание больницы. – В общем, у нас два варианта: ждать, пока Кащей вернётся, либо ехать на его поиски. Вова невесело усмехнулся: – Ну уж нет. Пока твоя нога не заживёт, ты никуда не поедешь, – оповестил он. – А ехать без тебя нет смысла, он не будет с нами говорить. – А где эти двое? – Есения оглянулась в поисках Вахита и Валеры, но в поле зрения их не оказалось. – В морге. – В смысле в морге? – вскинула брови девушка. – Что они там делают? – Хотят забрать тело до милиции, – отрешенно ответил Вова, и вдруг его взгляд прояснился, упираясь в лицо Есении. – Блять! Он сорвался с места, взбежал по ступенькам и скрылся за дверью главного входа. Есения, громко фыркнув, поспешила за ним, насколько это позволяла больная нога. Вскоре ей удалось догнать парня, который в душе не знал, где находится морг, и потащила его к лестнице, ведущей на цокольный этаж.

***

– Да вы тут совсем охренели что ли? – Дима встаёт на пороге, как вкопанный, ошарашенно глядя, как лысый парень, борясь с отвращением, пытается переложить труп с железного стола на каталку. – Гражданин бандит, алё! Вахит поднял испуганные глаза на вошедшего, пока за его спиной не появляются Есения и Вова. – Это не Кащей, имбицил! – выпалила девушка, нагло подвинув Диму в сторону. – Менты скоро будут, надо уходить. – Они уже здесь! – свирепо заявил Дима, закрывая дверь в морг. – Свалились же на мою голову, черти... А ну быстро в подвал. – Мы разве уже не в подвале? – спросил Вахит, сведя брови к переносице. Дима, казалось, был готов умертвить всех четверых и запихнуть их в ящики хранения. – Я как-то невнятно объясняю? – задает он риторический вопрос, после чего пересекает помещение, и после нескольких щелчков открывает тонкую дверь. – Нахуй пошли отсюда. Коридор выведёт в лесопосадки. Переглянувшись с Володей, Есения первая проскользнула во тьму подвала. Остальные, как-то странно посмотрев на Диму, последовали за ней. Встречаются боковые ходы, но все они блокированы решетками. Аккуратная каменная кладка заканчивается – видимо, надоело строителям стены наращивать. Здесь сочится вода, а коридор имеет уклон вверх. Чтобы ноги не скользили, пол сделан ребристым. А вот тут был обвал; сейчас свод укреплен арками. – Она носится, как койот с динамитом, – шепнул Вахит на ухо Вове, с которым он шёл позади. – Сама и подорвётся. И я хочу это видеть! – А я лучше из газет узнаю, – буркнул тот. – Я запутался. Не понимаю, нравится ли ей Валера. К тому же, он говорил, она не понимает намёков. – Интересно, она поймёт пинок под зад? – хмыкнул Вахит. Вова косо на него посмотрел: – Нет. Они шли около десяти минут. Слышно лишь, как где-то эхом, разносящимся по холодному помещению, капала вода. Они поднялись по лестнице. Вова осторожно открыл дверь в конце коридора, и та со скрипом поддалась. На улице уже темнело. Грозовые тучи угольного оттенка бесцельно блуждают над поверхностью вечерней Припяти. Ночные тени уже накладывают свой отпечаток над лесистой местностью, поэтому с каждой секундой обзорность лишь ухудшается. Есения замирает на месте, из-за чего Володя врезается в её спину. В нескольких метрах от них стояла группа людей. Перед ними предстает Эльфат Сунгатуллин – один из старших «Кинопленки». На нём был плащ, застегнутый в районе ключиц. Его глаза напоминали два провала в бездну – туда, где только ужас, смерь, огонь и боль, приправленная отравой тоски. А за ним – двое мужчин, которые на людей уже не похожи, и... Валера, к груди которого прижато дуло пистолета. – Пиздец, – Есения повернулась к Володе, но глаз с Валеры так и не отвела. Парень не ответил, тоже напряженно глядя на него и привалившись к стене. У них куча проблем, а главный — парень со светлыми бровями, волевым подбородком и приятным спокойствием в лице. Володя хорош, спорить никто не будет, но спасет ли он их? – Так, – сердце гулко стучит в ушах, и это первый раз, когда Вахиту действительно страшно, но не только за свою жизнь. Он втягивает носом воздух и косится на Есению. – А вот и наш Троцкий. – Троцкий не бандит, – возразила Есения. – А пиздит так, что даже ты поверила. Есения гулко выдохнула. Её взгляд был прикован к напряженному Валере, но вскоре она сорвалась с места и быстрым шагом, преодолевая боль в ноге, направилась к парням. – Она всегда была сумасшедшей, но сейчас чокнулась окончательно, – пробурчал Володя и громче добавил: – Блять, Есения! – О, Кащеева, – попытался улыбнуться Валера, когда она остановилась в двух метрах от него. В его глазах читался страх. Откидывает назад волосы, что спадают в беспорядке. Есении хочется подойти и ещё больше разворошить их руками. – А я как раз о тебе думал, – всё ещё пытается шутить, чтобы было не так страшно. – Скинул мысль на расстоянии? – Слышь, телепат, – не успевает Есения и рта раскрыть, как раздаётся голос парня, приставившего к Валере пистолет. – Ты ко мне в голову залезь, много нового о себе узнаешь. – Базар фильтруй, – угрожающе бросил Вова, оказавшись рядом с Есенией. Вахит, тяжело вздохнув, поспешил к ним. Злой Володя Суворов – зрелище не то, что бы жуткое. Но опасное для психики крайне. Впрочем, для жизни тоже. Не задумываясь ведь приложит тяжелым камнем. – Чё надо, пидоры? – подоспевший Вахит, усмехаясь, смотрел на Эльфата. Похоже, все действительно считают, что умирать – не так уж и плохо. – Ты охуел? – удивленно вскидывает брови парень, стоящий рядом с Эльфатом. Он явно ожидал других вопросов. Но им стоит тянуть время, пока не придумают план получше, чем стоять и язвить перед людьми, которые хотят их как минимум избить. – Ну да, – вступила в разговор Есения. – Ствол убери, – она кивнула головой. Дуло пистолета переместилось с Валеры на лоб девушки. Парень взвел курок в заряженное состояние, тем самым заставляя Есению нервно сглотнуть и вспомнить всё то, что сопровождало её на протяжении кратковременного существования. Она чувствовала, как стоящий сбоку Вахит до последнего сдерживал разъярённого Вову, боясь, что он натворит массу неприятностей, напав на умалишённую компашку. Есения поймала на себе обеспокоенный взгляд Валеры, стоящего напротив. Воздуха ему не хватает катастрофически, потому что остальные вытягивают его, забирают. Ему больно, с отвратительным скрежетом бьющегося четырехкамерного. Размышления Есении заняли всего ничего – буквально с полминуты, и только тогда прогремел выстрел.

***

flashback. Голова Есении покоится на коленях Валеры, пока он, читая журнал, свободной рукой перебирает её волосы, путаясь в них тонкими бледными пальцами, а она жмурится, на солнце, что столбом света проникало через окно её комнаты. – Эй, – зовет она, тыкая пальцем в глянцевый переплет журнала. Он отводит его в сторону и смотрит на девушку, приподняв бровь. – Газировку хочу. – Перехочешь, – бросает он и разочарованно возвращается к чтению, зря потратив время на такую бессмыслицу, как её хотелки. – Не будь таким противным, – хмурится она, делая тон, как у обиженного ребенка, и снова стучит по обложке ногтем, словно дятел. – Ну чего тебе? – со вздохом сдается он и, отложив журнал, снова смотрит на неё. Ждёт, вскидывает брови. – Долго молчать будем, мелочь? Надув губы, Есения поворачивается на бок так, чтобы быть к нему спиной, но её голова всё ещё лежит на его коленях. Чёрные волосы, на солнце отливающие в огненный, резко контрастировали с его серыми спортивными штанами. – Ну и чё ты? – он, подобно Есении минуту назад, тыкает пальцем в её плечо. Она дергает им, чтобы разорвать прикосновение. Слышит, как он откидывает голову назад и шумно выдыхает через нос, накрывая лицо ладонями. – Что опять началось-то? – Я газировку хочу, – повторяет она и садится на кровати, отмечая, что после его махинаций с её волосами, они превратились в гнездо. Оставив попытки реабилитировать их, Есения поворачивается к нему. – И чё? – Давай купим. – Сама в магаз пойдешь. – Я сама не умею. С тобой хочу. – Ой, бля-я, – недовольно тянет Валера и встает с кровати. Тащится в другой конец комнаты, раскрывает шкаф и выуживает оттуда свой свитер. Довольная Есения вскакивает с кровати и быстро переодевается: красные мешковатые штаны в клетку сменяются на черные брюки, а сверху давно стыренная у Валеры кожанка. В магазине на удивление мало людей – четверг, восемь часов вечера. – Слышь, – зовет Валера по ту сторону стеллажа, пока Есения думает: взять овсяное печенье или с хлебцы. Выбор очевиден. Берет печенье. – Тут пивас по скидке. Тебе не берем. – Ты ахуел? – спрашиваю Есения, не отрываясь от состава химозного печенья. – Маленькая ещё так много пить, – доносится с той стороны. Проходящая мимо женщина посмотрела на Есению, как на умалишенную. – Сиги, кста, купи, – усмехается, говоря это нарочито громко, и ловит на себе удивленные взгляды покупателей. – Ну что ты там завис? – обогнув стеллаж, Есения чуть не налетаю на Валеру. В корзину падает две банки пива. – Да ты уссышься, братан. – Если только вместе с тобой, – отрешенно говорит он и, забирая у неё корзину, смотрит по сторонам и начинает идти в сторону молочки. – Вторая твоя. Дорога до квартиры заняла не больше пяти минут. Подъем по лестнице под его недовольное фырчание «Да у меня как-будто скунс на башке». – Чего-то не хватает, – задумчиво говорит Валера, оглядывая маленькое количество продуктов, лежащих на столе. – М? – Есения поворачивается к нему, попутно откусывая от печенья, и тоже смотрит на стол. – Блин... – ...Газировку забыли, – заканчивает он и смотрит на неё. Она улыбается. Валера начинает смеяться, приближаясь, чтобы поцеловать. – Я хаваю, ты че, – продолжив прожевывать печенье, Есения усмехается и отстраняется. – Ой, ну и иди нахер. И уходит в комнату, прихватив банку пива.