12. Пластинки патефона.

Крутятся старые пластинки патефона, У меня нет семьи, нет своего дома. Я скитаюсь по миру, как по замкнутому кругу, И со мной лишь одна тоска шагает под руку.

– Кащей нас за тачку не убьёт? – Валера сильнее кутался в куртку, прижимаясь виском к холодному окну; его прошлые раны снова закровоточили, и появилась ссадина на лбу. Есения повернула ключ в зажигании, и машина, кряхтя, завелась – «Линкольн» 82-го года явно не был предназначен для морозов в СССР. – Да насрать уже, – буркнула девушка, выжала тормоз, переключила с нейтралки на драйв и поднажала газ. Машина двинулась с места. – Куда тебя везти? – Меня? – хмыкнул Валера. – А ты? – большим пальцем он указал на спортивную сумку на задних сидениях. Есения пожала плечами: – Ещё не придумала. – Не придумала? – издевательски выдал он, натягивая капюшон куртки на глаза. Есения знает все эти крохотные уловки наизусть. Она изучила их вдоль и поперёк, всё от наклона головы до прикушенной губы. Пальцы, которые ненароком тянутся к ткани, взгляд из-под опущенных ресниц. И чересчур смелые вопросы. — Поехали ко мне? Она знает – Турбо сейчас играет роль. Отточенную до совершенства, ту, что стала второй кожей. Есения уверена, не поддаться – нечто из категории «подвиги». – Ну поехали, чё, – после недолгого взгляда, обращенного на Валеру, она вернулась к заснеженной дороге, освещенной жёлтыми фарами, и повернула руль, выезжая со двора на главную дорогу. – Вот здесь налево, – буркнул Валера из-под капюшона. Дорогу приглушённо освещали фонарные столбы, на улице было настолько пусто, что Есения вздохнула с облегчением – у неё нет прав, попадётся с украденной тачкой, и точно отъедет далеко и надолго. Пошёл снег, заменив дождь, превративший дорогу в каток, и белоснежные хлопья плавно опускались вниз. – Бля, тут налево. – Раньше не мог сказать? – зло отозвалась Есения и, чтобы не проехать мимо поворота, поворачивает руль в сторону, противоположную направлению их дальнейшего пути, а затем быстро выворачивает в сторону движения. Нога выжимает педаль газа почти до упора. Одновременно с этим она поднимает ручник и почти сразу же отпускает. Они с заносом входят в поворот. Есения выровняла машину и покосилась на Валеру. – Ты чё? Испугался? – Иди нахер, – правой рукой он держался мёртвой хваткой о ручку двери, а левой продемонстрировал девушке средний палец; капюшон съехал с его головы, и серые глаза шокированно смотрят на дорогу. Есения рассмеялась. – Давай туда, тачку поставим, а то спиздят, – Валера махнул в сторону гаражей, когда они оказались в его дворе. Рукой он пошарил в карманте куртки и выудил связку ключей. – К пятому вставай. Пока Валера пытался открыть замерзший массивный камок на дверях гаража, Есения развернулась, чтобы не делать этого в следующий раз при выезде. Поглядывая в зеркало заднего вида, в котором и так ни черта не видно, она задумалась, что будет, если она вдруг наедет на Валеру. Но вскоре послышался громкий скрежет, парень открыл двери и включил свет, жестом показывая, что можно заезжать. – Райончик у нас опасный, сама знаешь, – продолжал язвить Валера, защелкивая замок. Шапку он проебал ещё в «Москвиче», и снежинки путались в вихрях его тёмных волос. Он снова нацепил самодовольную ухмылку, кидая короткие взгляды на Есению, пока они шли в сторону подъезда. Девушка шмыгнула покрасневшим носом, спрятав руки в карманты его кожанки. Когда они подошли к подъездной двери пятиэтажки, Валера вдруг её остановил. Он делает шаг вперед, губами почти касаясь её губ, и Есения видит его насквозь. От Валеры пахнет сигаретами и бурлящей юностью. Она слишком хорошо предугадывает, но дыхание предательски сбивается. Валера сейчас потянет уголки губ в улыбке, а после произнесёт её фамилию, словно молитву. Есения знает эти трюки, как саму себя. Валера обнимает её за шею, раскрывая языком губы, оперся ладонями о стену, что была за спиной Есении, из-за чего та оказалась в кольце его рук. Его бросило в жар, и он нелепо улыбнулся, понимая, что теперь он в безопасности, и ни ему, ни Есении ничего не грозит. – Холодно же, – пыхтит она, когда Валера накрывает её шею своей ладонью, и выскальзывает из объятий, хватаясь за ручку двери. – Открывай. Он закатил глаза, набрал код домофона и открыл перед ней дверь, пропуская вперед. Есению обдало приятным теплом, и она распахнула кожанку. Молча они поднялись до четвёртого этажа, но на пятом Валера сказал: – Сегодня суббота, отец должен у кореша бухать, – вставил ключ в скважину, несколько раз повернул и распахнул дверь. В общих чертах планировка жилища Трубо напомнила Есении её квартиру. В комнате Валеры царил легкий запах сигарет; повсюду виднелись банки из-под пива и плакаты с мужиками из «Боев без правил». На стене рядом с дверью висели узкие полки с книгами. – Миленько, – прокомментировала Есения, глядя, как Валера сбрасывает сумку на кровать и начинает раздеваться. Она отвернулась, скинула кожанку и повесила её на дверь открытого шкафа, из которого виднелись ветровки, несколько тёмных свитеров и рубашек; снизу стояли коробки с огромным количеством вкладышей. – Да ты повёрнутый, – сообщила она, оборачиваясь и замирая на месте, мысленно ущипнув себя. Валера сложил руки на голой груди. Если бы Есения его не знала, то подумала, что он стесняется. За то время, пока она разглядывала вкладыши, Турбо успел поменять штаны на мягкие серые спортивки и, ехидно улыбаясь, ушёл в сторону ванной. Воспользовавшись моментом, Есения стянула брюки и светер, нацепила длинную майку-алкашку, едва достающую до колен. Покрутилась перед зеркалом в шкафу, проверяя, как она выглядит – дома-то она ходит, как хочет, хоть голая – Кащей всё равно только впивается своим взглядом в её глаза. Валера, распахнув дверь, застыл на пороге. Есения обернулась на него и вопросительно выгнула бровь. – Спать вместе ляжем? – он кивнул в сторону кровати. Она пожала плечами и, приблизившись, откинула одеяло: – Давай вместе. Девушка забралась под толстое пуховое одеяло, застеленное белым постельным бельём, и придвинулась ближе к стене. Приглашающе похлопала по подушке. Валера мотнул головой, избавляясь от ненужных мыслей, и лёг рядом. Есения положила голову на его горячее плечо и накрыла тонкими пальцами низ его живота, прямо под недавно полученным ранением. Мизинцем зацепилась за край штанов и засунула под резинку. – У-у, плохая девочка, – лыбится Валера. Майка глушит звуки, но губы шевелятся так близко, кожу обдает тёплым дыханием, и Валера просто плывет, улетает. И пальцы уже поглаживают щеки, и ресницы опускаются, когда губы тянутся к губам. Есения так мило смущается, что хочется тискать её, как кота. А ещё кусать, целовать и облизывать. Хочется сделать с ней столько... столько всего. Валера моргает, смотрит на неё внимательно. Есения сейчас, как то самое солнце, что светит ночью и греет одновременно, даёт энергию, смысл и цель. Она опускает ресницы, едва столкнувшись с ним взглядом, и немного краснеет – румянец так преображает её лицо. Валера чувствует, как в груди разрастается нежность, которую прежде ему не доводилось испытывать. Они знакомы почти месяц, и каждый раз, когда Турбо видит её, он застенчиво моргает или хмурится, стараясь спрятать интерес за привычной маской сурового парня. Однажды Валера скажет Есении, что ждал её всю свою жизнь. Ещё в те времена, когда он не подозревал, что сможет связать свою жизнь с кем-то. Она стала его любовью и его сердцем. Его полноценным, настоящим, наполненным любовью будущим.

***

У Валеры жуткая головная боль и усталость, что растекается по всему телу. Его веки иногда подрагивают, когда он начинает думать о чем-то плохом. Ему снится, как лёд ломается с хрустом, как ледяная (совсем не сладкая) вода заливается в горло. Ему снятся спокойные карие глаза и пальцы на запястье, снится чужое дыхание на губах и чёрные кудрявые волосы. Он просыпается, дышит тяжело, хрипло. Будто ледяные брызги забили легкие, будто не река тянет его на дно, а карие глаза Есении. Валера вскочил на кровати, покосился на спящую Есению, а после раздался глухой звонок телефона из коридора. Парень поднялся на ноги и поспешил ответить, чтобы Есения не проснулась. Украдкой зыркнул на висящие на стене часы, отмечая, что уже пять утра, значит, они проспали всего три часа. – Внимательно. – Братан! – радостно воскликнул Вахит. – Я знал, что ты выбрался. У нас тут это, – он заметно замялся, и Валера почти уверен, что Зима в этот момент задумчиво почесал затылок. – Короче, Есения с тобой? – Ну да. – Давай в охапку её и к дому Суворовых. И это, аптечку захватите, – попросил Вахит. Валера, нахмурившись, ответил: – Ладно. И повесил трубку. Зашёл в ванную, прополоскал рот и умылся, стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не видеть своё расквашенное лицо. Есения всё ещё спала, сжавшись калачиком посередине кровати. Её глаза дрогнули, и Валера понял – она притворяется. Уголок его рта дергается в улыбке, а в следующий момент Есения оказывается прижатой к кровати. Она открывает глаза. Пальцы Валеры всегда поражали её. Они могли сломать человеку шею, бережно забинтовать рану и очень чувственно скользить по голой коже. Она украдкой наслаждается ощущением. Руки Турбо скользят по спине; пальцы невесомо пробегаются по позвоночнику, пересчитывая каждый позвонок. Из солнечного сплетения бежит разряд тёплой волны удовольствия, приятно покалывающий всё тело. Он вырывает из её уст сдавленный стон, раздвинув ей ноги коленом. Он кусает её шею у основания, и тут же зализывает место укуса. – Кто звонил? – на выдохе пыхтит Есения, стараясь отстранить Валеру. – Зима, – незамедлительно ответил он, снова приблизившись к её тонкой шее. – Зовёт нас срочно к Суворовым. Есения сама не поняла, откуда в ней столько силы, но она смогла рывком отодвинуть Валеру в сторону так, что тот упёрся спиной о стену. Она обеспокоенно оглядела его. – Я забыла Вове сказать, что забрала тебя, – с ужасом вспомнила она. – Они, походу, с «Кинопленкой» из-за тебя дрались. – Блять, – Валера вскочил на ноги, чуть не запнувшись о лежащую на полу сумку, и начал собираться. Махнул рукой, говоря: – Вставай давай, завтрак по дороге. – Воздержусь, – отозвалась она и потянулась к своей одежде.

***

– Я не могу, у меня руки дрожат, – истерически выдает Наташа и еле сдерживает рыдания; отстранилась от лежашего на кровати Адидаса, обессиленно опустив руки. – Володь... Она проговаривает каждую букву, словно вдалбливая слово в голову. Наташа совершила самый глупый в своей жизни поступок, влюбляясь в Вову. Комнату сотряс душераздирающий крик. Непонимание. В эту самую секунду стоящие за её спиной Вахит и Марат перестали дышать, перестали чувствовать, только с удивлением всматривались в лица друг друга и не видели ничего. Абсолютно. Пустота. Несколько секунд Марат стоял, чувствуя, как горят внутренности. Повисла напряженная тишина, которая давила указательным пальцем куда-то в область затылка. Стены дрожали. Младший сорвался с места и выбежал из квартиры. На улице всё встречает его холодом улиц и серостью хрущёвок, а облачное небо над ним пахнет стылым ветром и готовится вот-вот заплакать. Марат ловит себя на мысли о том, что совершенно не находит Казань подходящим для романтических прогулок и свиданий. Со стороны, наверное, смахивает на то, что он заблудился и стоит, сбитый с толку данным фактом – не без этого, – но ещё он чувствует знакомый, удивительно знакомый аромат. Он формирует перед ним каменную стену, и Марат врезается в неё на полном ходу. Он как корабль в тумане, и запах липнет к нему, заползает под куртку, окутывает и плотно проникает в ноздри. Он везде, кружит голову и пробуждает старые, давно позабытые ощущения. Отрывает – пласт за пластом – застывшую на душе гарь, сдирает – кусок за куском – чешуйчатый покров и разбивает на осколки. Нотки сигарет, коньяка и морозной свежести – бесконечно странное сочетание, приправленное шипением лимонада и почти что выветрившимся из крови ужасом – сейчас кажутся близкими, яркими, такими, что их можно лизнуть языком. Они больше не пожелтевшая картинка из памяти, они – стойкий букет, чувствующийся всё яснее и явственнее. Марат смотрит – и узнает. Есения почти такая же: те же волосы, ставшие чуточку длиннее, коричневая кожанка не по фигуре и сжатые губы. – Ясь? – в горле сухо, и слова приходится выталкивать под пораженно-внимательным взглядом. – Квартира. – Что? – Какая, блять, квартира, Марат? Наверное, он должен был спросить, какого хуя Турбо сейчас с ней. Наверное, он должен был на него напасть, потому что из-за него его брат сейчас лежит и умирает. Наверное, он должен был отомстить. Но говорит лишь: – Пойдём. Это последний шанс. Сейчас или никогда. Окрыленный своей решительностью, Марат побежал обратно в подъезд. И на интуитивном уровне, как взрыв, четкое осознание: Есения пришла спасти Вову. «Быстрее. Ещё быстрее». Потому что, возможно, это последний шанс. Заглянуть в глаза брата. И отпустить. Приглушенный крик, иглой давящий на барабанные перепонки. Наташа не выдержала, сломалась. Очередной приступ паники. Нервный срыв. Всхлипы, приглушенные рыдания. Есения распахнула дверь в комнату Вовы и Марата, бесцеремонно отодвинула Вахита в сторону и упала на колени перед полуживым старшим. Бледный, но ещё живой, и губы дрожат, словно хотят что-то сказать. Есения откупорила бутылку водки, подготовленную Наташей вместо спирта, и вылила почти половину содержимого на рану и свои руки; Володя заорал, заглушая плачь Наташи, и та заходится в ещё более сильных рыданиях. Есения отодвигает края раны одним пинцетом, вторым осторожно шарится внутри раны в поисках пули и, наконец, находит её. Пинцеты вместе с причиной ранения отлетают куда-то на пол, Есения принимает из дрожащих рук Зимы иголку с ниткой, снова всё обрабатывает и принимается зашивать. – Наташ, нужно в больнице взять кровь, слишком большая кровопотеря, – механически говорит она под громкое шипение Вовы. – Ты меня слышишь, Наташ? Наташа не слышит. Она не может успокоиться. – Я схожу с ней, – говорит Вахит, взяв Наташу под руку, и поднимает её на ноги, придерживая, чтобы та не упала. Валера выудил из кожанки, которую он держал в руках, ключи от машины и бросил их другу. – Поцарапаешь – убью, – предупредил он. Зима, кивнув, вышел вместе с Наташей. Есения закончила с зашиванием раны и наложила марлевую нашлепку, зафиксировав её пластырем на катушке. Схватила почти пустую бутылку водки, залпом допила остатки. – Э, куда? – очнулся Валера и выхватил из её рук бутылку. Есения через плечо взглянула на Марата: на его покрасневшее лицо, заплаканные глаза и озабоченный вид. – Марат... – позвала она и, не обращая внимания на недовольного Валеру, села рядом с Суворовым и приобняла, как младшего брата. – Всё хорошо будет. Он осторожно кивнул, не сводя взгляда с еле живого брата. – Родители где? – спросил Турбо. – У друзей на ночь остались, – шмыгнув, дрожащим голосом сообщил Марат. – К вечеру вернутся. Есении становится невыносимо больно, когда она осознаёт, что пришлось пережить бедному пацану за свои пятнадцать лет. Она смотрит на него. Мальчишеские руки выскабливают из-под ногтей запекшуюся кровь. Движения пальцев неспокойные. Нервные. На плечах – рвань, а не рубашка, белая ткань вперемешку с бурыми пятнами. Немудрено: нечего соваться в медвежье логово. – Он выживет? Голос ровный, но едва дрожит, если прислушаться. Эта криминальная жизнь – не для него. Он здесь чужой. Настолько же, насколько чужая Есения. – Должен, – оцепеневшим голосом говорит она и понимает его. Эмоциональный очень, угловатый весь. Снаружи дерзость, внутри – сплошная рана. Чуйка говорит: его бы обнять, выкормить, взлелеять. Только вряд ли подпустит хотя бы на шаг. По карманам стилеты, глаза острые, там и там – холодная сталь. Наташа и Вахит возвращаются спустя сорок минут. Каким образом им удалось достать пол-литра крови, Есения знать не хочет. Она лишь наблюдает, как Наташа с остервенением крепит пакет с кровью к капельнице, которую притащил Зима, и прокалывает кожу Вовы катетером. Вот и всё. От крови пахнет медью. От присевшей рядом Наташи – болью. – Что же будет? – боязливо спросила она, опуская увлажнившиеся глаза в пол, прижимая дрожащую руку к груди. Никакого ответа. Только почти ощущаемый ожог от прикосновения руки Есении к хрупкому запястью. Она сидела рядом, предлагая свою поддержку. А Наташа отвыкла. Не могла. Ей отчаянно хотелось слушать яркий хриплый голос Володи, ловить подобие жизни, пробовать на вкус и от наслаждения прикрывать глаза. И всем телом жаться к нему, чувствуя стальные объятия. Без фальши, содрав с себя вместе с мясом прибитую ржавыми гвоздями театральную маску, протяжно выстанывать знакомое имя в потолок, выпуская наружу свой грех. С горем пополам Вахит уговорил Наташу пойти на кухню что-то приготовить, чтобы отвлечься. Но Зима, наверняка, просто хотел поесть. – Хватит мысленно материть меня, – Валера коротко посмотрел на Марата через плечо, а потом снова устремил взгляд на книгу в руках Есении. – Наверное, не зря, – буркнул сидящий на полу рядом с кроватью Вовы Марат. – Может, не здесь? – протянула Есения, не отвлекаясь от книги. – Может, тебе стоит сдохнуть, и всё у всех будет хорошо, – продолжал Марат задевать Валеру, игнорируя девушку. Туркин замер, когда младший приставил лезвие своего ножа к его горлу. Похоже, у него это вошло в привычку. – Я бы попросил не портить мои шмотки, – медленно начал Валера. – Ты ещё и отшучиваешься! – воскликнул Марат. – Парни, – снова попросила Есения. – А ты откуда узнала, где он? – не унимался Марат, посмотрев на неё. – Небось, от самой «Кинопленк»? – Откуда ты... – Ебать тебя в рот, скажи, что ты шутишь! В следующий миг нож отлетел на пол с характерным лязгом, и Марат зашипел от боли, когда Валера пнул его в грудь, и тот отлетел к кровати брата. Он встал на ноги, приблизился к младшему и угрожающе выдал: – Мне насрать, что ты обо мне думаешь, но хоть слово в её сторону, – он указал назад на недовольную Есению, лежащую на кровати Марата, – я отхреначу твою тупую башку о стол. – Хватит ребёнка запугивать, – вскрикнула Есения, хватая Валеру за запястье и утягивая обратно на кровать. Тот плюхнулся на мягкое покрывало, не сводя озверевшего взглядя с Марата. – Марат, виновата я, а не Турбо. Хватит, блять, цеплять друг друга. – Я тебе то же самое говорил, – тихо послышалось сзади. Вова слегка улыбался, приподняв свободную от капельницы руку, и осмотрел присутствующих поплывшим взглядом. Марат тут же бросился ему на шею. – Наташ! – крикнула Есения, снова сжимая руку Валеры, и встала, уводя его из комнаты. – Володя в сознание пришёл. Блондинка бросила нарезку салата и ринулась в комнату, оставив Вахита на кухне одного. Так они втроём и просидели около получаса, пока другая троица радовалась воссоединению. Зима с завидным интересом поедал какую-то булку, а Валера задумчиво стоял у окна, глядя, как небо постепенно окрашивается из чёрного в бледно-голубой. Вскоре они решили всё же наведаться в комнату Суворовых. Валера хотел что-то сказать, но не успел – послышался характерный грохот выбитой входной двери. Они переглянулись. – Прячьтесь, – бросив это, Валера запихинул Есению в шкаф, та в свою очередь потянула за собой Наташу. В последнюю секунду Кащеева успела передать Валере пистолет. В коридоре появились двое. – Кто это? – одними губами произнесла Наташа. Сердце отбивает рваный ритм. Перед глазами всё плывет, смешиваясь в единую палитру. – «Кинопленка». Есения сквозь щель шкафа внимательно наблюдала через приоткрытую в комнату дверь за напряженными спинами Валеры и Вахита, как вдруг первый дернулся с места, уводя чужаков в другую комнату. Оглушающий хруст раздался эхом по всей квартире. Наташа хотела вскрикнуть, но Есения успела закрыть ей рот ладонью, второй рукой ища ключи от машины, которые по приходу вернул Вахит. – У меня есть идея. – Хорошая? Есения прикинула: – Смелая подойдет? – Твоя..? Нет! Страх, сидящий внутри, становится лишь ярче, но желание спастись – сильнее. Есения чувствует ужасающую дезориентацию. Но больше всего ощущался ступор, оцепенение, которое мешало что-либо предпринять. Она хватает Наташу за руку и вытягивает из шкафа. С горем пополам они берут ослабшего Володю под руки, Наташа хватает какую-то одежду, и они выходят. Пролетают по пустому коридору, слыша звуки драки из другой комнаты, по выбитой входной двери, вниз по ступеням. Дыхание с хрипом вылетало из груди, и каждый удар сердца приносил новую порцию боли, от которой темнело в глазах. Есения даже не заметила, как оказалась на переднем сиденье «Линкольна». – Блять, сейчас на дорогах дохрена ментов будет, – заявила она, выворачивая руль до упора. – Я боюсь, что это последнее, о чём ты должна думать, – проглотив слюну, произнесла Наташа, с трудом удержавшись за поручень, когда машине предстоял резкий поворот. – В момент, когда нас преследуют. Есения взглянула на зеркало заднего вида – за ними стремительно ехал белый «Москвич». Она поднажала педаль газа, заставляя авто ускориться, и мысленно молясь о том, чтобы никто не выскочил из-за угла. И если её глаза горели нескрываемым восторгом, то глаза Наташи наполнились ужасом. Не сдерживая себя, она вскрикнула. – Есения, мать твою, обещай, что мы останемся живы! Она в ответ только улыбнулась, а после взвизгнула от неожиданности, когда раздалась серия из молниеносных выстрелов в сторону машины, заставивших её вдавить педаль газа в пол. Дороги всё ещё пустовали, милицейских постов не наблюдалось, и Есения начала ехать юзом, чтобы в них было сложнее попасть. Послышались характерные звуки, после которых Наташа взвыла. Мощный звук мотора, визг шин, когда Есения заметила поровнявшийся с ними «Москвич». И снова педаль тормоза, чтобы зад машины не занесло в бетонную стену на повороте. – Сука! – У тебя есть, чем отстреляться? – Наташа глянула в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как со стороны пассажирского из окна высовывается парень. – О, да, – кивнула Есения, набирая скорость. – Глянь-ка в моей сумочке, не забыла ли я взять с собой ствол. Может, и на автомат наткнешься, а то найти не могу. Наташа раздраженно фыркнула, открывая бардачок. Среди документов было несколько упаковок жвачки и каких-то проводов. Наконец, она выудила старый револьвер, где было всего несколько патронов. Наташа вспомнила, как почти из такого же орудия её учил стрелять двоюродный брат. Чисто в развлекательных целях. – Я боюсь, что не попаду. Слишком сильный ветер, и ты едешь очень криво, – возмутилась она, поудобнее устраиваясь коленями на кожаном кресле. – Давай ровнее. Есения вывернула руль в наиболее устойчивое положение. Спидометр показывал максимальное значение, говорящее о том, что быстрее даже такая машина уж точно не поедет. Всё внутри сжалось, пока тело придавливало к спинке водительского сидения. – Через три секунды начну ехать зигзагом, – крикнула Есения, пока Наташа высовывалась из окна верхней частью туловища. Глаза Есении горели, а взгляд был устремлен на дорогу. Машина пролетала десятки километров за считанные секунды, оставляя черные полосы на асфальте. Где-то внутри бушевал огонь, смесь эмоций из восторга и адреналина, проникающих в каждую клеточку тела и заставляющих пальцы рук дрожать от напряжения, а уголки губ подниматься вверх. Краем глаза Есения заметила, как напряглись пальцы Наташи, держащие револьвер. Костяшки заметно побелели, но руки оставались тверды. Её плечи отдавало назад при отдаче. – Ужас, – выдохнула она, падая обратно на сиденье. Светлые пряди, выбившиеся из пучка, упали ей на глаза, но она не спешила их убирать, со страхом глядя в лобовое, чуть съехав вниз на кресле. Машина, что преследовала их, с громким визгом съехала в сторону, врезаясь в бетонный забор – Наташа стреляла не в водителя, а по покрышкам. «Москвич» с треском и скрежетом уменьшился в два раза, сложившись – при таком раскладе не выжили бы даже те, кто сидел сзади. – Что? – Остановись, говорю. Отъехав на достаточное расстояние, Есения съехала на обочину, включив аварийку. Вместо привычного города девушкам открылась пустая дорога с маленькими, плотно стоящими друг к другу кирпичными домиками, частыми деревьями и редкими магазинчиками. Пока Есения оценивала повреждения машины, Наташа оглядывала местность, почти не двигаясь и стараясь лишний раз не раздражать натертую местами новыми сапогами кожу. У обеих девушек не было никаких сил. Наташа была напугана, пускай и всеми силами старалась этого не показывать. Она не понимала, зачем на этот раз за ними послали. Она открыла заднюю дверь, где на сидениях лежал изрядно ахуевший Володя. Задумавшись, она по дурацкой привычке начала грызть ногти, пытаясь успокоиться. Она в одних только свитере и брюках стоит непонятно где и непонятно почему только по той причине, что Вова её любит. – Вы как там? – спросила Есения и присела на корточки, прикрывая лицо руками. – Супер. Нас чуть не убили. А ты как? Есения в ответ только покачала головой, поднимаясь на ноги, и двинулась в сторону автомобиля.

***

Кащей сидит на холодном подоконнике, опираясь спиной о стену. У него дрожат руки, он почти ничего не видит. Рядом лежит пакет с белым порошком и прозрачной трубочкой в нём. Надо немного притормозить, но его глаза, в которых уже почти не видна радужка, каждую минуту возвращаются к наркотику. «Пацаны погибают в борьбе за кайф», и в этом весь Кащей. Это падение ниже кроличьей норы. Кащей всю жизнь был сплошным театром, а сейчас постепенно угасает. У него за грудиной собирается едкий всеобъемлющий страх. Осознание собственной беспомощности оседает внутри, звенит в голове перманентным «слабый». Он резко зажимает уши, жмурится и распахивает рот, жадно хватая воздух рывками. Кажется, это накатывает паника. Кажется, он совсем не знает, что делать. У него едет крыша, срывает петли, рвёт провода от ощущения той самой пустоты, что хлещет волнами по лопаткам. Время соглашаться с тем, что он местный сумасшедший. Время принять это, как неоспоримый факт и научится, в конце концов, с этим жить. И плевать, что хочется выть навзрыд и царапать изломанными ногтями стены. Плевать, что никто, абсолютно никто вокруг, не понимает, что происходит. Голоса в голове пугают своей тишиной, в то время как истощенный мозг отказывается генерировать последние здравые мысли. И, по старой русской традиции, всё закончилось крайне хреново. Кащей поджимает обветренные губы и думает о том, что ему безумно хочется разрушить идеальное клише по имени Валера Туркин. Страшему кажется, что Есения ныряет в бурлящую реку, из которой она не выплывет. Рядом с такими, как Турбо, не выживают. Валера любит его девочку. Ту, что, видимо, никогда не принадлежала Кащею. Мысленный зов, бессвязный поток предложений – все в его тесной голове, отчего хочется самолично вскрыть черепную коробку, чтобы освободиться. Кащей думает, что Есения должна была бороться со злом, а не примкнуть к нему, но её еженочные истерики по Валере оставили отпечаток и на самом Кащее. Буквально дать добро на связь с Турбо с Есенией, которая, наверно, любит его. И, вероятнее всего, он её тоже. Сука. И всё снова по кругу. Снова продираться сквозь ненависть, терпеть презрение и ярость, что Кащей сваливает на гудящую голову, снова выкручивать себя наизнанку, чтобы выискать хотя бы кроху былой прыти, былой гордости, что не даёт упасть на колени перед жестоким врагом, имя которого – шесть самых любимых букв.

Крутятся старые пластинки патефона, У меня нет семьи, нет своего дома. Я скитаюсь по миру, как по замкнутому кругу, И со мной лишь одна тоска шагает под руку.