22. Разве в любви бывает по-другому?

С горем пополам пролезая через форточку, Валера спрыгнул на пол, оказавшись в чьей-то комнате общежития. Подлетел к двери, подёргал ручку и вылетел в коридор. Ему нужно было на второй этаж. Дверь в нужную комнату открыла Наташа, только вернувшаяся домой. – Вова у тебя? Она отрицательно мотнула головой: – Нет. Что-то случилось? Валера, опустив брови, нервно закусил губу. – Есению видели ночью у заброшенной водокачки. – Я с тобой поеду. – Нет. – Ну пожалуйста. Вдруг она ранена? Валера хмуро оглядел растерявшуюся девушку и, вздохнув, кивнул. Наташа схватила пальто, кое-как на ходу нацепила сапоги и поспешила вслед за ним. Эмоции переполняют его, и, кажется, в них он сейчас утонет. Сердце стучит со скоростью света, отбивая рваный ритм. Морозный ветер обжигает пальцы парня, зажимающие сигарету. Никотин заполняет легкие и через секунду вырывается на воздух большим белым облаком. Валера шмыгает носом, шагая к «Линкольну». Как же долго его душа была птицей, запертой в клетке собственного тела, стремившейся разломать к херам ребра и улететь куда подальше, но даже сейчас эта самая птица-душа не может угомониться. Валера открывает дверь и заваливается в машину, Наташа осторожно садится рядом на пассажирское. Обычно она мило улыбается каждому, выполняет все дела по дому и читает книжки в глянцевых обложках, что именуются романами. Она сочетает несочетаемое, но на ней всё всегда смотрится как минимум мило, в нередких случаях – особенно красиво. Наташа – милая. Это словно клеймо, выжженное белокурыми прядями. Всегда, везде, в чём угодно. Она не предназначена для хорошей готовки, как мать, запредельного веселья, как брат, или четкой определенности в будущем, как Вова. Наташа задумчивая девушка, любящая сочинять собственные рассказы, наполненные любовью и романтикой. Она должна сидеть дома у камина, кутаться в тёплый плед и читать очередную книгу. Наташа обязательно должна стать героиней одного из прочитанных ею романов, например, влюбиться в красавчика и жить с ним долго и счастливо (Володя вполне подходит). Штамп. Наташа любит описывать природу или размышлять об извечных вопросах, а иногда просто размышлять над тем, что будет дальше и как. Она не хочет становиться героиней романа. Ей нравится жизнь с неизведанными событиями, страшными поворотами, ещё не напечатанными на бумаге. Наташа умеет быть железной, как Валера, бесстрашной, как Есения и сосредоточенной, как Володя. Она умеет, но всё равно является девочкой-мечтой, девочкой-штампом. Она умеет, но ей этого не надо. Наташа не замечает, когда идея бегать с шайкой группировщиков приходит ей в голову. Не замечает, когда начинает медленно воплощать её в жизнь. Стремительно пытается вернуться к началу, но она уже здесь, она уже делает. Она ничуть не боится, не вздрагивает и не пытается оправдаться. Она поднимает подбородок высоко и смотрит равнодушно. Спустя час они оказались на месте. Валера вываливается из машины, натягивает капюшон и косо поглядывает через лысые кусты и деревья на набережную и серую гладь берега реки. Они оставили машину на обочине бездорожья и поднялись к водокачке. – Жди тут, – деревянно бросает Валера и скрывается за развалинами, оставляя Наташу стоять в одиночестве у самого входа в водокачку. Убирает руки в карманы и оглядывается по сторонам, пальцами натыкаясь на пачку сигарет Вовы. – Валер? Всё в порядке? Тишина. Наташа нерешительно шагнула в дверной проём и остановилась, чтобы приглядеться. Она смогла различить узкие проходы между прямоугольными дырами в полу. Самоубийственно даже соваться. Выдохнула. Пошла. – Жить надоело? Наташа вздрогнула и чуть не оступилась. Валера возник из ниоткуда. Схватил её за руку и потащил обратно на улицу. Еле успевала ноги переставлять. – Ты не отзывался, и я подумала... – Думаю здесь я, – рявкнул он неожиданно. – А ты стоишь там, где тебя оставили, и никуда не суешься. Надо же, какой строгий! Наташа собралась было обидеться – никогда прежде никто так грубо с ней не разговаривал, – но передумала. Пусть злится. – Нашёл что-нибудь? – спросила она, следуя своей последней мысли, и приготовилась к новому всплеску негодования. Но его не последовало. – В колодце никого. Были, точно. Совсем недавно. А сейчас нет. – Это плохо? – Это необычно. Валера обогнул оцепеневшую девушку и побежал вглубь водокачки, подсвечивая путь фонарём. Пушистые снежинки мягче, чем лебединый пух, сыплют так густо, что не видно вообще ничего. Сильнее кутаясь в куртку, Валера чувствует себя слепым кротом, что тычется бездумно вокруг, не имея понятия, куда вообще направляется. Наташа стояла – там, где он отпустил её руку, прежде чем побежать назад. Мало ли, вдруг это тоже было что-то из разряда «ты стоишь там, где тебя оставили»? – Теперь-то чего тупим? – проворчал он и махнул рукой. Не угадала... Валера опирается ладонью о каменный пол, спрыгивает вниз на кучу мягких мешков и помогает спуститься Наташе. В полутьме, засыпанную снегом, они видят Есению. Лужа крови под головой заляпала всё вокруг, пачкая короткие черные волосы, потухшие глаза смотрят в пасмурное небо. Хотя, похоже, уже не смотрят. – Ясь... – тихо зовёт Наташа, но Кащеева не слышит. Валера придвигается чуть ближе, чувствуя, как осознание произошедшего бьёт по голове наотмашь. Осторожно вкладывает ладонь Есении в свою, сжимая, будто пытаясь забрать ее боль себе. Он целует её запястья, обжигая кожу слезами, клеймя каленым железом. Будто касаясь души простыми действиями в полной тишине, пока не доносится едва различимое сквозь рваные вдохи: – Яся? Голос у Валеры дрожит, бьётся раненной птицей в клетке. У него руки трясутся, а глаза бегают с места на место. Ему так страшно, боязно и ненормально. Так хочется убежать, сделать так, как нужно было. Но нельзя уже. Наташа отрицательно мотает головой и отступает назад. Её взгляд прикован к пробитому затылку Есении, из которого этой ночью вытекла яркая мажущая кровь. Она не дышит. Уже поздно. Наташа врезается спиной в бетонную стену и медленно опускается на пол, а у Валеры внутри дыра размером с вселенную, и от банального сравнения с бездной тошно и больно. Вокруг сгущается тьма, потому что истинные жертвы требуют достойного ответа, но никто не может даже слова произнести. Он шмыгает носом, смахивая слёзы с щек и сжимая руку Есении в своей. Нервы ни к черту, выдержка катится-катится-катится – едет закономерно по фазе. Влажность рук отрезвляюще-холодная, хватка черствая, ледники мертвых зрачков пугающе обдают морозом под минус тридцать, ненависть пестрит красками. Нервная дрожь сковывает движения, страх пожирает хорошее, сеет раздор и боль. Валера кое-как поднимается с колен, его ноги превратились в бетонные глыбы. Усилием воли он заставил себя вдохнуть. Сердце колотилось, как басы в колонках, от чего всё тело сотрясала крупная дрожь. Он даже не заметил, как за его спиной встала Наташа, пока её руки не легли ему на плечи. Хватка девушки была легкой, её не хватило бы, чтобы удержать Валеру и не дать вырваться, – но тот, почему-то, даже пошевелиться не смог. Он понимает, что не может дышать и видеть. Не хватает сил издать хотя бы всхлип и стереть эту картинку из головы. – Отпусти меня! – взвился он. – Я должен помочь ей. – Слишком поздно, Валер... Мы не успели.

***

У Валеры на руках капли от холодного дождя, а на сердце тяжесть миллиардов атмосфер. Ему хочется гусиную кожу от холода на руках, а не скребущихся кошек где-то рядом с диафрагмой. Любовь для него – одинокий белый парус в море беспорядочного предательства, но судьба слишком жестока, чтобы играть с ним по привычным правилам. Он думал, что невозможно так влезть до самого корня, вляпаться с головы до ног, с треском провалиться на дно. Разве в любви бывает по-другому? Только с надрывом, до хруста костей, сердцем до крови. Валера давится слезами, которые неестественно горькие. Он закрывает глаза в надежде сбежать, но буря уносит его лишь дальше в океан отчаянья. Он вспоминает всё: от слишком красивых глаз до детских разбитых коленок. Вспоминает всё и плачет ещё сильнее, почти навзрыд, уже не стесняясь кричать. Он засовывает воспоминания о разбитых коленках в самый дальний ящик своего подсознания и только потом идёт переодеваться. Минут через двадцать приходит Вахит, тоже весь в чёрном. – Нам пора на похороны, – говорит он как-то слишком устало. А Валера сжимает челюсть сильнее, закидывая в рюкзак пачку бумажных платков. Он не собирается плакать при всех на церемонии, но на их с Есенией месте за ним никто следить не будет. Он плотнее закрывает дверь в свою квартиру и только теперь думает о том, что Вахит мог и не напоминать, куда они собираются. Он всё ещё не может себе простить, что Есении больше нет. Утро было мрачным и холодным. Наташа настояла на церемонии прощания, поэтому они отправились в старую потрёпанную церковь на окраине кладбища. Она давно была заброшена, но было видно, что за ней следили. Кащею удалось договориться с одним из охранников, чтобы их туда пустили. Церковь была практически пустая. Со стен и потолка за ними наблюдали святые с потрескавшихся фресок. Они встали у клироса. Никто не плакал и не молился, но на лицах каждого застыла печаль. Даже сейчас Валеру разламывало пополам от внутренних противоречий. Душа вибрировала тихой мелодией, горькой и грустной, но взгляд царапал, как когти разъяренной кошки. Он смотрела в одну точку, пока Кащей произносил речь. Они в последний раз видели лицо Есении: холодное, пустое, мертвое. Она лежала в гробу на спине, руки сложены на животе, а в них белый цветок астры. От нехватки воздуха закружилась голова, и Валера потеряла равновесие. До пола оставалось совсем чуть-чуть, но Вахит вовремя подхватил его и помог выйти на улицу, за ними пошли и все остальные. Туркин сел на холодные каменные ступени церкви и вытерл проступившие слёзы рукавами рубашки. Спустя пятнадцать минут гроб опустили в могилу. Кащей и Вова достаточно быстро засыпали яму. Валера остекленевшими глазами смотрела на дорогой памятник с ангелом, – Кащей денег не пожалел. Он сжал пальцы в кулак, острые ногти до саднящей боли впились в ладони. «Кащеева Есения Александровна». Дата рождения и смерти.

***

flashback

две недели назад

Сквозь прозрачный тюль комнату освещала луна. Валера не мог уснуть и просто лежал с прикрытыми глазами, сложив руки за затылком. А Есения смотрит. Так неприлично и грязно выискивает, упирается. Она хочет отвести взгляд, но упрямо смотрит, а в голове настойчиво бьётся «не смотри, не смотри, не смотри». – Ты чего не спишь? – он сонно потягивается и смотрит на неё во все глаза, будто призрака увидел. Голос у Валеры красивый и чуть хрипловатый. Есения снова берёт себя в руки, но голос парня ломает её защиту своими словами. Она паршиво помнит, как давно проснулась. Живот точит глухая боль, будто на кожу раскалённого угля насыпали, и она начинает понимать, что лучше не курить на голодный желудок. – Бессоница, наверное, – голос у неё прокурено-хриплый, морозный и одинокий, и в глаза смотреть напрочь отказывается. Сердце скручивает ржавой проволокой, выворачивает наизнанку, и воздуха совсем не остаётся, чтобы выдавить ещё хотя бы слово. – Ясь, ты в порядке? – Валера знает ответ заранее и вытягивает каждое слово изнутри. Потому что молчание окунает в грязь, толкает в пропасть без дна с душно-горьким названием «жестокость». Есения кривит губы, скрещивает руки под грудью, вдавливая острые ногти под кожу, и упрямо смотрит в его лицо. – Оглохла, что ли? Злой такой. Снова злой, полный той самой агрессии, которую она наизусть уже знает. Есения поехала, как натуральная дура. Сумасшедшая, у которой предел, последний круг ада и рая – его злость, от которой слабеют колени и темнеет в глазах. Она выдыхает, стараясь прогнать эти мысли и мерзкую дрожь. – Кащеева? Шипит, как настоящий змееныш, но взгляд так и держит на ней. Смотрит внимательно, продирает взглядом дыру между ребер, почти фанатично, наслаждаясь, причиняя ей эйфорию. – Ну что? Кроме того, чтобы выжрать в ней ещё одну пропасть. Кроме того, чтобы выдрать из неё сетку вен вместе с нервами, чтобы выскоблить, выдолбить, вывести на уже мелко исписанных рёбрах ещё раз свое сраное имя. – Помолчи. – Что, прости? Валера подходит. Медленно, разделяя шаги её вдохами, миллиардом крошечных выстрелов по каждому дюйму дрожащего тела. Он подходит, поднимает к ней руку и мягко ведет всей ладонью по щеке к виску. Зарывается пальцами в волосы и замедляет движение, когда Есения, не сдержавшись, потеряв нить собственных мыслей, закрывает глаза. – Просто молчи. Валера смотрит устало. Он снова вплотную, снова пальцами в волосы, сжимает болезненно, с её тихим вскриком, и резко тянет назад, заставляя задрать подбородок и подставить под жаркие выдохи шею, где так позорно темнеют отметины с прошлой ночи, которые обещала выжечь, забыть и не пересчитывать, не рассматривать в ванне в осколках разбитого зеркала и не прятать их за воротом одежды. – Я больше не смогу здесь ночевать, ты же знаешь? Выдыхает, касается мягко губами чуть выше ключицы и влажно ведет языком по горлу до подбородка. Тянет волосы вниз, пресекая доступ воздуха к глотке, пресекая задушенный стон, полу-всхлип, полу-вой, полу-просьбы, чтобы шёл, черт возьми, к херам со своими играми. – Чего молчишь? И тянет снова волосы вниз, заставляя неестественно выгнуть спину, заставляя раскрыть с хрустом рот, пытаясь протолкнуть внутрь воздух. Нагибается и шепчет на ухо, закрывает глаза и прижимает свободной рукой за талию, ближе. Мы с тобой, Валера, больные. – Скажи... Ослабляет хватку, разжимает медленно пальцы, позволяя опустить подбородок и хрипло втянуть накалившийся воздух. Перед глазами плывет, но она всё равно зло смотрит ему в глаза. – Идиот, – шепчет задушено, давит на каждую букву, потому что знает, что будет потом. Валера закрывает глаза, жмется губами к виску, больно сжимая руками предплечья, и давит грудью на грудь, чтобы она могла слышать, как шкалит за ребрами пульс. Чтобы она могла слышать, что ни разу его удар не совпал с её собственным. – А я люблю тебя, Кащеева. Толкает на кровать, падает сверху и с силой сжимает в руках два тонких запястья. Злой. Рычит ей на ухо, больно кусает кожу на шее и повторяет «Люблю тебя».

***

Валера провел несколько дней в своей комнате, никого не впуская и не выпуская себя. Безумно хотелось сорваться на кладбище и попытаться загладить вину. Но разве он имеет право, когда Есения мёртва из-за него? Собственная беспомощность убивала, отчего самокопания становились глубже. Валера собственноручно ковырялся в своих душевных ранах, смешивая себя с грязью. Это его ошибка, что Есения мертва, его вина. Он даже не нашел в себе силы, чтобы заговорить с остальными. Ему страшно убедиться в своей явной ошибке. Самобичевание к хорошему не приводит, а алкоголь уже не спасает. Сигареты кончились, но сил нет даже встать, что уж говорить о походе в магазин, и телефон давно сел. Поэтому Валера сидит здесь дни и ночи напролёт, жадно вдыхая пыльный воздух, в тайне надеясь когда-нибудь умереть от плесени, которая, наверняка, давно пустила корни в легких. Жмурится, надавив лбом на стекло широкого окна, цепляясь пальцами за рамы и слушает тишину до звона в ушах. Стакан с недопитым коньяком разбивается о стену, когда Валера заходится в новых беззвучных рыданиях. Он должен быть сейчас на кладбище, находиться в гробу вместо Есении, а не здесь, на холодном полу своей комнаты. Иногда ему мерещится её дыхание за дверью.

***

месяц спустя

Турбо заебался. Он щёлкает зажигалкой раз в тридцатый, пламя отказывается появляться и будто говорит ему: «Ты придурок, что ли? Двадцать минут чиркаешь сраную зажигалку, делать больше нечего?». Он усмехается в кулак. А нечего ведь. Сидит в пожелтевшей ванной, смотрит на стены, чувствует чёрную пустоту. Бесконечный фонтан злости и обиды на самого себя разрушили в нем человека уже давно. Сейчас пусто. Одиночество только эхом гуляет в голове. Его душит чувство собственной низости, из-за чего он ведёт себя, как последний мудак. Его одиночество заключается в виски и самобичевании. Таком, от которого волком выть бы, да в городе луну плохо видно. Валера растирает глаза пальцами, не смотрит в зеркало, потому что мерзко. Девушка, которая совсем недавно внезапно появилась в его жизни, была ни в чем не виновата. Он понимает это отчётливо, понимал ещё тогда, когда всё началось, и больно сейчас из-за её сломанной жизни. Турбо швыряет в дверь жёлтую зажигалку, подаренную Есенией, и закрывает глаза руками – ладони сразу становятся мок рыми и солёными.