21. Непроглядная тьма.

– Эу! Есть кто? – Вова забежал в качалку, оглядывая пустое помещение. Поспешно дошёл до комнаты, распахнул дверь и уставился на сидящего на диване Валеру. – Есению, походу, похитили – я видел, как её в «Жигуль» запихнули, – ошарашенно говорит он, снова ловя на себе взгляд Валеры. – Чё расселся? Пошли пацанов собирать. – Вот я еблан, – выпаливает он, медленными шагами идёт к противоположной стене и бьет по ней. Снова кровь. Снова боль. Снова немой крик и сглатывание слёз. Пиздец. Разворачивается и смотрит на Адидаса, замечая в его глазах не отвращение, а... сочувствие, наверно. Он натыкается пальцами в кармане на пачку, выбивает щелчком сигарету. Зажимает губами и прикуривает, зло щуря глаза. Смотрит мимо куда-то. У Вовы руки трясутся и сохнет во рту, когда он видит, как смыкаются на фильтре губы, дрожат уголки, как Валера пытается сдержать застывшие в горле слёзы. Он затягивается, выпускает колечко в воздух и тут же снова наполняет легкие вонючими клубами. И снова голову запрокидывает, вглядывается в потолок. Мнет в пальцах недокуренную сигарету, крошит табак. Чертыхается еле слышно, а потом медленно переводит глаза на Вову. Исподлобья. Насквозь. В самую душу, сука. Старший виновато опустил взгляд. Во всяком случае, ни у кого не хватит терпения на долгий путь Валеры под названием «восстановление». Не хватит на «я не могу», «я не знаю», «думаю, что это (не) так» вместо привычного «конечно, пацаны». Не хватит на сладко-звучное «люблю» вместо привычного разочарованного «всё в норме». Никого не хватит. На его травмы, на сдвинутое в сторону сознание, скромную улыбку, на страхи, что плодятся в голове, не хватит на отсутствие извечного управления, сопровождающегося обольстительной улыбкой. Вова боится нового Валеры гораздо больше старого. Он во всех чёртовых смыслах неисправен. – Пойдём, там Наташа с Маратом ждут, – бросил Вова, коротко взглянув на друга, и приглашающе открыл дверь. *** – ТВОЮ МАТЬ! Если б не ремень безопасности, молодой водитель наверняка сломал бы нос, влепившись им в баранку. В ответ на резкое торможение машина пошла юзом. Парень выкрутил руль, но машина не смогла выбраться из грязной колеи, так и пёрла вперед всей своей многотонной, разъеденной коррозией, массой. Чёртов снег. Чёртова темнота. Чёртова кошка, откуда она вообще там взялась? Проскользив ещё несколько метров, автомобиль замер. По ощущениям парня, кошка-полуночница уже должна была стать частью дорожного покрытия, но удара не последовало. Отскочила? Увернулась, хотя до этого стояла прямо по курсу и тупо пялилась на свет фар? Удары сердца ощущались где-то в районе желудка. Есения лежала на задних сидениях, уже успевшая снять веревки, когда одного из похитителей высадили. Она заставила себя стащить с головы мешок и посмотреть на спину парня. Высокий, худой, волосы светлые и короткие. На нем чёрные джинсы, ботинки и тёплая куртка. Высунувшись из-за руля, он осмотрел лес прямо перед собой, насколько хватало света фар. Никого. Чтобы ещё раз в этом убедиться, он вышел из машины. Он обошел её кругом, заглянул под днище, покрутил головой по сторонам в поисках кошки, но её не было. Он сел обратно в салон, рухнул на сиденье и сжал влажные пальцы в кулаки. Вдруг к его виску приставили дуло, но парень быстро соориентировался, потянул руку Есении выбил оружие. Раздаётся выстрел. *** – В Сотнур, говоришь? – в десятый раз переспрашивает Вова, сжимая пальцы на руле «Линкольна». Наташа, сидящая позади, с уставшим видом кивнула. – Это ещё что такое... Свет фар выцепил «Жигуль», слетевший в кювет. За машиной тянулись зигзагообразные следы на снегу. Вова остановился на обочине, и Валера тут же вылетел на улицу, продолжая сжимать в руке полупустую бутылку коньяка. Спустился в кювет, бежал по заледенелым сугробам, несколько раз чуть не наебнувшись. Распахнул дверь «Жигуля». Пусто. Только заляпанные кровью коробка передач и края спинок сидений. – Блять – выдохнул Валера, непроизвольно делая шаг назад. Вова взял его за плечи, чтобы он не упал. – Чья это кровь? Её ранили? – он перевёл взгляд на друга. Он не уточнил, кого именно он имеет в виду, но Вова и так все понял. – Возможно, – тут же ответил он. Валера отстранился от него, прикрывая рот рукой. Он смотрит другу прямо в лицо и видит, как в уголках его глаз собираются слёзы. Валера прекрасно понимал, что если человеку, потерявшему такое большое количество крови, сразу же не оказать первую помощь, он погибнет. Он жадно цепляется взглядом за сгорбившуюся фигуру Володи в машине и покорно ждет. Боится пошевелиться и вздохнуть лишний раз. Он чувствует, как медленно из рук выскальзывает зыбкая надежда, расползаясь в воздухе едким дымом. Валере ебано – он даже моргнуть не может, потому что закипевшие слёзы сорвутся градом вниз по щекам, разбивая хрупкие стены его спокойствия в пух и прах. Он и так слишком слаб сейчас. Володя выходит и смотрит на Валеру. Он проглатывает острый ком боли и всё ещё с надеждой смотрит на друга. Внутренний голос наглухо замуровывает тревогу под рёбрами, убеждая держаться до последнего. Быть сильным. Быть настойчивым. – Я нашёл её цепочку, – голос хриплый, отдаленный, режущий. Распаривает сердце Валеры по швам, выдирая с мясом доверие, любовь, нежность. Он может не выдержать. – От фургона тянется кровавый след и обрывается, – запыхавшись, оповестил подоспевший Марат. – Они сменили машину. Валера поворачивается к Вове. – Чья это машина? – Точно такая же уже неделю в угоне, я в новостях видел. Братан, если зацепка есть, мы её найдем, – Вова успокаивающе сжимает плечо друга. Он чеканит твердо, уверенно, но дрожь в голосе не скрывает железная маска. Даже у него есть чувства, которые так просто ранить, раскрошить в каменное крошево. Валера больше не может слушать – просто разворачивается и возвращается на заднее сидение «Линкольна». Каждое слово втыкается толстой иглой под кожу, превращая в кровавое решето узлы вен и артерий. Каждое слово бьет ударами молнии по задворкам сознания, иссушая вьющийся в голове клубок мыслей. Назойливые капли дождя монотонно постукивают в окно. Оно немного приоткрыто, отчего волосы приподнимаются под лёгкими порывами ветра, пропуская свежий воздух в машину. – Ты точно ничего не знаешь? Наташа вздрагивает, словно током пораженная, почувствовав сильный запах спиртного. И сбросила с плеча его руку. – От тебя воняет. Отодвинулся. Нет – отшатнулся. Он сидел прямо, даже не покачивался. Его опьянение выдавал только запах и покрасневшие глаза. От этого стало совсем не по себе. Пьяный плачущий Валера – это ещё более трагично, чем просто Валера. – Всё хорошо? – Нет, Наташ, нет. Всё плохо. – Ты пьян, – говорит она с теплотой в голосе и успокаивающе сжимает его плечо. – Тебе надо проспаться. – Но... – Я дам тебе успокоительные. Наташа вытащила из сумки белую баночку. Высыпала две продолговатых таблетки в широкую ладонь Валеры и с застывшими слезами в глазах наблюдала за тем, как у него дернулся кадык. Внутри словно просыпается боль – матерая, линялая, застарелая. Она, клубком покоившаяся между ребер, медленно поднимает голову и мажет раздвоенным языком прямо по нервам. Неспешно гнет спину – ни дать, ни взять, большая и мягкотелая кошка – и мнет лапами сердце, заставляя его судорожно биться. У боли насыщенный темно-пурпурный цвет, а пахнет она пеплом и потертыми воспоминаниями. Это совсем не похоже на то, что Валера привык испытывать. Это не светлая тоска; это не идёт ни в какое сравнение со страхом, который поднимается из глубин и скручивает в спазмах органы; это – целый ворох чувств и эмоций, ранее им не испытываемых. *** Очнулась Есения от очередного кошмара и, ей-Богу, такими темпами она совсем рассудка лишится. Она медленно попыталась принять сидячее положение, но что-то мешало. Открыв глаза, она поняла, что запястья и лодыжки привязаны веревкой к старой ржавой кровати. Находилась она в маленькой каменной комнате без окон, но с одной закрытой дверью. Какое-то время Есения ошарашенно моргала, глядя в потолок с потрескавшейся штукатуркой, покрытой пылью и паутиной. Несколько сильных рывков вперед, – и веревка на запястьях ослабла. Есения высвободила руки из пут и села на скрипучей кровати, растирая красные следы на запястьях. Наклонившись вперед, она принялась распутывать веревки на лодыжках. Тот, кто вырубил её, вязал узлы, как заправский моряк, и она стерла пальцы в кровь, но всё-таки своего добилась. Раздраженно откинув мокрые от пота пряди волос со лба, она соскользнула с кровати и взглянула в зеркало у дальней стены, кроме его и кровати в комнате ничего не было. Внезапный шум за дверью заставил её повернуться. Дверная ручка дергалась из стороны в сторону, как будто замок заклинило. И кто это? Гадать некогда. Зазвенело стекло, и дождём из колючих звёзд посыпались осколки зеркала. Есения отрешённо глядела, как набухают на костяшках алые капли, как падают они на пол. Подняв один осколок, она пересекла комнату и встала сбоку от двери. Ручка наконец повернулась, и дверь открылась. В полутьме различима лишь тень – кто-то переступил порог. Подавшись вперед, Есения замахнулась. Человек, вошедший в комнату, двигался быстро, поэтому успел отпрыгнуть, схватить её за запястье и заломать обе руки. Она зашипела от боли, выронила осколок и со всей силы пнула незнакомца, попав толстым каблуком ботинка по коленке. Крик определенно был мужской. И последовавший за ним поток мата – тоже. В ушах до сих пор гудело, и, не расслышав ни слова, Есения отскочила назад и метнулась к двери, побежала по тёмному коридору в неизвестном направлении. Она кривится, кусает сухие губы, прячет руки в карманах кожанки, пытается сжимать и разжимать пальцы, мгновенно щипающие, будто в них сотни иголок вогнали. Голова гудит и немного кружится, от чего крутится земля под ногами. Вскоре она добегает до железной лестницы и оказывается на пустующей набережной рядом с лесом. – За ней! – слышится позади. Сердце бешено колотилось в груди, и с ужасом Есения поняла, что вот-вот свалится от усталости. Её ноги утопали в снегу, и с каждым шагом становилось всё тяжелее вырывать ботинки из сугробов. Она глотала воздух порциями, и кислорода катастрофически не хватало. Она просто не имеет права на передышку. Если остановится хоть на минуту, то вряд ли заставит себя бежать дальше. Рухнет без сил и сдохнет прямо здесь. На бетонной набережной одиноко высилась башенка с круглыми окнами, похожими на глаза. Какой-то остроумный шутник-граффитчик пририсовал мясистый нос и широко открытый зубастый рот. Выразительная такая получилась голова. В поисках укрытия Есения двинулась дальше, к темнеющему за деревьями полуразрушенному зданию. Заброшенная водокачка. Без крыши, внизу то и дело мелькают чёрные дыры, там, внизу, метров пять, не меньше. Огромные арочные окна на первом этаже, исполинские трубы, торчащие из земли. Белые квадратные колонны и красный кирпич стен. Заходить внутрь категорически не хотелось. Темнота здесь была какая-то рваная в тех местах, где крыша ещё сохранилась, лежала плотной густо-черной массой, а под открытым небом расползалась, как старое одеяло. Внутри, должно быть, полно колодцев. Внезапно она подвернула ногу, и наступила тишина. Есения с большим трудом стояла на бетонном полу, она задыхалась, у нее дрожали плечи. Она прикрыла рот рукой, сдерживая всхлип, делает шаг в поиске опоры и оступается. Летит вниз прямо в непроглядную тьму водокачки.