На память

Вопрос из «Ask»: «Вопрос к Брэду: ваша дружба с Эйнстоком прошла испытание временем или каждый пошёл своей дорогой?» ____________________________________

— Пап, а почему дядя Эйн совсем не меняется? Йон Ларай, младший из четырёх сыновей Брэда, тычет пальчиком в висящие на стене фотографии. На первой из них Брэд и Эйн стоят рядом, за их спинами «Эксприм» — первый корабль, положивший начало их общему делу. Брэду чуть за тридцать, Эйну — двадцать пять. Второе фото недавнее: Диана, жена Брэда, сделала его в прошлом месяце на заднем дворе их дома. На нём Брэду уже за пятьдесят, тёмные волосы расцветила седина, лицо тронуто ещё неглубокими, но уже заметными складками морщин. А Эйнстоку двадцать пять. Всё ещё двадцать пять и на этой фотографии тоже. — Пап, ну почему? «Потому что киборги не стареют», — хочет сказать Брэд. Но не говорит, медлит. Не хочет утверждать того, чего не знает наверняка. Ни один киборг в мире ещё не умер от старости. Ни один киборг в мире ещё не прожил столько, чтобы иметь возможность состариться. Их уничтожают в вооружённых конфликтах, их утилизируют, когда те устаревают или выходят из строя. Им отказывают даже в самом слове «умереть», потому что к оборудованию оно неприменимо. Брэд не знает, как объяснить это ребёнку. Не знает, как объяснить, почему Эйнсток — лучший друг его семьи, в котором человечности больше, чем во многих «настоящих» людях, — вынужден скрывать свою сущность, жить по поддельным документам и избегать сканеров в крупных космопортах. Не знает, как объяснить, что, несмотря на восхваляемый гуманизм современного мира, этот самый мир всё ещё не готов признать, что киборги — не бездушные машины, что их использование — это самое настоящее рабство. И остаётся только надеяться, что к этому когда-нибудь будет готов хотя бы сам Йон и его поколение. Но только не сейчас, когда ему всего шесть лет. Брэд раздумывает над ответом очень долго. И отвлекается от размышлений, лишь услышав заговорщицкий шёпот: — Потому что дядя Эйн — бессмертный эльф, как в твоей любимой книге про Средиземье! Только тс-с, об этом никому! Брэд резко оборачивается, встречаясь со смеющимися глазами Эйнстока: тот, как всегда, появляется абсолютно неслышно. И в этом он ни капли не меняется тоже. Эйнсток улыбается, а Брэду остаётся только гадать, с какими чувствами он сам несёт в себе это осознание собственной неизменности. Осознание того, что все дорогие ему люди состарятся и умрут, а он — нет. Может, не завтра, не в ближайшие годы или даже десятилетия. Но — неизбежно и неотвратимо. — Да ну, ты не эльф, у тебя даже уши не острые… — Йон недоверчиво морщит носик. — Корректно. Но как тогда ты объяснишь эльфийскую магию полёта?! Эйн стремительно подхватывает мальчика, легко и без видимых усилий принимаясь крутить его под потолком на одной руке. Йон визжит и хохочет от восторга, требуя ещё. Брэд украдкой делает фото на свой голо-браслет. На память. Ему, Эйну. Глупость, конечно: киборги и без того ничего не забывают, у них абсолютная память, и каждая секунда их жизни навсегда вписывается в архив. Но почему-то Брэду кажется важным тоже сохранить вот такое вот материальное подтверждение, что все они были в его жизни, что заставляли его улыбаться, что учили ценить объятия и дружеские похлопывания по плечу, а не ждать угрозы от каждого прикосновения, как в прежней его жизни. Что говорили с ним о важном и о пустяках, шутили, разделяли трудности и радости, что просто были рядом… Эх, кажется, с возрастом он становится излишне сентиментальным… Да ну и пусть. Когда-нибудь он расскажет Йону, что в мире полно несправедливости и прочих отвратительных вещей. Но прежде он расскажет ему, как важно ценить дружбу и близких людей. Даже если они совсем не люди.