Часть 2

*** Петька с Сергеем остановились прямо перед воротами собственного дома и, доставая ключи от калитки, договаривались о деталях, на случай раздельного допроса подозреваемых и сличения показаний. Забор был высокий, около двух метров. Без единой щелочки. Не видно ничего. Зато слышно было прекрасно. И откуда же им было знать, что я стою прямо напротив них, с обратной стороны, раздумывая подмести двор или помыть его со шланга водой. — Помнишь, — ни слова о том, что ты чуть не утонул сегодня на речке, а то нам попадёт по полной программе, — это старший из погодков, Петька. — Да, нам и без этого достанется, если батя узнает, что вместо кино мы без спроса рванули на речку, — негромко огрызнулся Сергей. — Достанется однозначно, — отозвался я и, рывком открыв дверь калитки, продолжил, — Меня интересуют только подробности насчёт «не утонул». Сразу предупреждаю — за вранье получите вдвойне. Пока выслушивал сбивчивый рассказ насмерть перепуганных мальчишек, достал из кармана и раскрыл складной садовый нож, который всегда был при мне. Здесь же, в палисаднике, из куста декоративного кизила нарезал два веника прутьев. Тонких, молодых, штук по десять в каждом пучке. — Короче, — подвел я итог рассказу кающихся грешников, — не окажи помощь взрослые, сейчас бы мне пришлось пороть одного за двоих сразу. — Я правильно понял? В ответ только угрюмое молчание провинившихся. И две низко склоненные вихрастые бестолковки. Иллюстрация к поговорке «Повинную голову меч не сечёт!». Но, во-первых, никто не повинился, да и не собирался. А, во-вторых, сечёт, ещё как сечёт. Только не меч. И не голову, а попу, вернее две. — В дом, в свою комнату — резкая команда не допускала возражений. — И когда я приду, чтобы были готовы. Вы знаете как! Пацанов как ветром сдуло. Не торопясь, закрыл калитку на замок. Из летнего крана хорошенько обмыл прутья, шпагатом перевязал их в пучки, выровнял ножом кончики. Всё-таки какое замечательное растение этот кизил — и красивое и полезное, плодов только не дает. Не зря я его посадил как живую изгородь за двором в своё время. Один куст оставил необрезной, как знал, что пригодится, пока пацаны растут. Войдя в детскую, я застал братьев в положении, специально разработанном для оптимального и быстрого проведения экзекуции: полностью обнаженные, они лежали вальтом на кровати, вытянувшись в струнку; ноги каждого из них были крепко зажаты под мышками друг друга; под животами лежали подушечки-думки, а оттопыренные кверху задницы расположились со смещением и были доступны для одновременной обработки. Рядом лежал вдвое сложенный Петькин ремень. «Молодцы, догадались, что заслужили по полной. По полной и получат!». Положив розги на вторую кровать, я взял в руки ремень. Он был лёгкий, из кожзама, но для разогрева подходил вполне. — Перечислять ваши проступки я не собираюсь, сами понимаете, они очень серьёзные, поэтому пятьдесят ремней на двоих и по двадцать пять розог каждому, чтобы в следующий раз думали как следует, чем могут закончиться подобные выходки. Детские тела заёрзали. То ли поудобнее укладывались, то ли пытались расслабиться перед первой встречей с ремнем. Но получалось не очень. Ягодицы напрягаясь, непроизвольно сжимались. И тут же опадали, превращаясь в аппетитные округлые булочки. И еще раз. И ещё. Быстро-быстро. Зато в другом пацаны подготовились неплохо — во рту, зажав зубами, каждый держал свою скомканную футболку. «Не поможет», — подумал я и нанёс первый размашистый удар по Серёжке, второй по Петьке. От звонкого шлепка каждый дернулся и глухо прозвучало с задержкой «ой-ай». «А, что, очень удобно. Быстро, честно, поровну», — и я продолжил поочерёдно нажаривать пацанячьи выпуклости, — «особенно считать»: «Иии-раз, иии-два, иии-три!». «Иии» — для Серёжки, «раз» — для Петьки. «Иии» — для Серёжки, «два» — для Петьки. «Иии» — для Серёжки, «три» — для Петьки. В звуковом сопровождении выглядело даже музыкально: «иии-хлясь! -ой!», «раз-хлясь! -ай!», «иии-хлясь! -ой!», «два-хлясь! -ай!», «иии-хлясь! -ой!», «три-хлясь! -ай». Шлепал вполсилы. К середине счёта ребята успокоились. Явно притерпелись. Принимали ремень молча. Даже расслабились — тела не вздрагивали вовсе, а ягодицы просто сотрясались как студень от соприкосновения с кожаным орудием воспитания. И, наконец, приобрели нужный цвет — сначала слабо-розовый, а к концу — почти спелой малины. Кончив разогрев, приложил руку к каждой заднице — они действительно были горячие. Немного помассировал. Кровь прилила к подкожной области, нервные окончания достаточно возбуждены и от вожделения, наверное, буквально чешутся — основная часть наказания теперь будет воспринята наиболее чувственно и болезненно, а воспитательный эффект окажется максимальным. Наступала очередь розог. Взяв первый пучок, погладил им «булки» старшего, затем младшего сына. Распластавшись, розги накрывали почти половину ягодичной мышцы. «Хороший охват», — подумал я и, резко подняв прутья, сильно рубанул ими первую жертву, затем вторую, сохраняя алгоритм прежнего счёта, но увеличив паузы между ударами. Ответная реакция кожи на месте соприкосновения с ударным девайсом, сразу же проявилась в виде широкой полосы более насыщенного цвета, а пацаны выдали звонкую и одинаковую мелодию «а-ааа», забыв от неожиданности закусить свои трикотажные «удила». Неспешно продолжаю наносить алый грим, чередуя верхнюю, нижнюю и среднюю часть половинок попы. К концу первой дюжины «горячих» двухголосые трели наказуемых стали длиннее, а к мелодии голоса «акапелло» добавились танцевальные «па» всего тела. Причём конвульсивные движения тазом сопровождались ещё и ритмичными подергиваниями головой, за счёт попыток удержать ноги сотоварища, подрпыгивающего от жгучей боли. Отхлестав хорошенько до «румяной корочки» мальчуковые ягодички, беру новый пучок прутьев и заканчиваю наказание второй дюжиной розог, сопровождая их вербальными формулами внушения о недопустимости нарушения установленных взрослыми правил, особенно в части безопасности жизни юных организмов. Для моих мальчишек порка завершается нестройным дуэтом воплей, визгов и дикого рёва, перемежающихся возгласами: «папочка, прости!», «мы больше так не будем!» и, конечно же, «ой, ай, а-ааа, хва-аатит, не надаа-ааа, больна-аа!». Вот и последний, завершающий, двадцать пятый. Самый крепкий и резкий удар по диагонали напоротых ягодиц. Каждому. Как финальная точка. Как последнее напоминание. Или предупреждение на будущее. И финальный музыкальный аккорд — нечеловеческий вой двух, словно смертельно раненых героев джунглей, — Акелы и Багиры. Наконец, разрешаю сыновьям разомкнуть братские объятья и покинуть лобное место. Задницы у обоих ярко-бордового цвета. Мордашки красные, зареванные, все в соплях. Всхлипывают, икают, плачут. Катарсис, одним словом! Именно так и должны выглядеть серьёзно провинившиеся дети после разбора их полётов взрослыми. На скомканной постели даже осталось пятно позора — кто-то не выдержал и обмочился. — Хватит реветь! Успокаиваемся и в душ. Оба. Через полчаса жду за ужином, на кухне. Разговор ещё не окончен.