Глава 2. Милорадович.

Весь остаток дня и даже большая часть следующего прошли без встреч. Маша успела перефоткать всю гостиную Александры Федоровны, чем привела ее в сдержанный восторг. Ей же Маша пыталась (с переменным успехом) «сдать» знание дворцового этикета и нормы языка. И если с языком у нее проблем не было, так как подготовиться она успела еще в своем времени, то вот с некоторыми нюансами не была знакома совсем. И, конечно, у нее было много времени подумать — буквально обо всем и в то же время ни о чем конкретном. Маша почти отчаялась ожидать каких-либо новостей, когда вдруг вечером ее позвали на выход. Точнее, позвали иностранную гостью, принеся ей красивое темно-серое пальто. Маша ощущала себя немножко Гаврошем, когда вспоминала, как они с Александрой Федоровной подбирали ей сапоги — к счастью, ростом Маша была даже чуть пониже будущей императрицы и с размером ноги совпадала один в один. Сложнее было с платьями — у Маши были широкие плечи и грудная клетка. Пусть ее бюст в платьях смотрелся очень эффектно, откуда именно эти платья брались, девушка даже стеснялась спрашивать. Но вот чего она никак не предполагала, так это того, что ее пригласят сесть в карету. И вот тут Маша запаниковала. Она не думала, что ее отвезут в Петропавловскую крепость, но кто же знает, что решил Николай? А вдруг он вообще бросит ее на улице? Или решит, что она слишком опасна и прикажет ее убить? К счастью, он не поинтересовался, как именно девушка собирается возвращаться в свое время. А часики, которые якобы представляли собой обычное украшение, могли в любую минуту перенести назад. Маша нервно сжала запястье. Умом она понимала, что вряд ли произойдет что-то нехорошее, но сердце так и выскакивало из груди от тревоги. Сейчас, в этот холодный зимний вечер, Маша как никогда остро ощутила свое одиночество. Людей на улице почти не было, а тишина стояла такая, что от нее звенело в ушах. Очень скоро девушка поняла, что едет далеко не в Петропавловку. Большая Морская, 38, вход с улицы. Уютная, знакомая-незнакомая парадная. Сердце радостно забилось в предвкушении — конечно, она знала это место. Лена ей в свое время все уши прожужжала о губернаторской квартире Милорадовича, да и они обе раз сто гуляли там. Значит, граф все-таки заинтересован в разговоре. Замечательно. Слуга открыл дверь кареты, помог спуститься. — Проходите, вас ожидают, — прохладно-вышколенно сказал он. В задумчивости девушка потянула тугую дверь дома на себя, гадая, как-то ее встретит Михаил Андреевич. Мраморную лестницу скрывал приятный полумрак — свечей на стенах было мало, а свет из окон был слабым, прохладно-серым, оттеняя голубые стены морозным серебром. А на самом верху лестницы стоял мужчина в военной форме, которого Маша видела прежде только на картинах, да еще в одном историческом фильме — граф Милорадович собственной персоной. — Здравствуйте! Поднимайтесь, ну, смелее, — негромко сказал он ей, но из-за акустики его было отлично слышно. Когда Маша практически с ним поравнялась, он поклонился ей в знак приветствия. Она широко улыбнулась. — Рад знакомству. Генерал от инфантерии, военный генерал-губернатор Петербурга, граф Михаил Андреевич. Николай Павлович рассказал мне о вас, как о своей… гостье. Прошу, проходите! — Очень приятно. Мария. Я рада, что вы согласились со мной поговорить, — оказалось, пройти им надо было всего несколько шагов до рабочего кабинета хозяина дома. И, зайдя, Маша поняла, каким именно образом ее хотели бы разговорить — там был накрыт шикарный стол. Такого она не видела в самом деле нигде и никогда. — Прошу, — повторил Милорадович. Маша снова едва заметно улыбнулась. Слуг ожидаемо не было, а вот то, что они оказались наедине, было редкой удачей. Обилие блюд и столовые приборы в огромном количестве девушку не смутили, но вот расположение Милорадовича… насколько оно было искренним? В этом шикарном доме, в роскошно и несколько помпезно обставленном кабинете Маша чувствовала себя как будто чужой. И в то же время — желанной гостьей. Противоречивые ощущения. А еще, хотя она понимала, что откровенно разглядывать человека неприлично, она не могла удержаться от этого. Она искала в незнакомом ей мужчине черты своей подруги. Пожалуй, что даже находила — и высокий рост, и кудрявые русые волосы, и голубые глаза, но черты лица его были более драматичными и жесткими. — За встречу, — он легонько стукнул своим бокалом о ее — наверняка с дорогущим шампанским. Маша вежливо улыбнулась. — Как вас по батюшке? — Станиславовна. Мария Станиславовна. Я по привычке представилась по имени. А вы верите мне? Что я… не отсюда? — Удивительно, но я вам верю, ведь трудно не заметить, насколько вы отличаетесь от нас всех. Но не беспокойтесь, никому и в голову не придет подозревать вас в путешествиях во времени, — добавил Милорадович, правильно истолковав испуганные глаза Маши на его словах «насколько вы отличаетесь». — Признаться, я и сам не мог до конца поверить, пока не увидел вас. «Вот так вот моя маскировка полетела коту под хвост…». — Что меня выдало? - спросила она. — Все. — Просто ответил Милорадович. — Но если не знать наверняка, догадаться невозможно. И не смущайтесь, здесь, — он указал глазами на стол, — все для вас. С некоторым сожалением Маша подумала о том, что трудно будет в своем времени отвыкнуть от такой прекрасной еды, да еще и абсолютно бесплатной. Чистейший воздух, качественная еда, отсутствие электронного излучения… а также отсутствие антибиотиков, современных средств передвижения и сообщения. Везде есть свои нюансы. Милорадович вел беседу сам, не позволяя навязывать свой ритм и цель. Впрочем, то же относилось и к Николаю, только с последним все было более быстро и по-деловому. — Так о чем вы хотели со мной поговорить? Николай Павлович рассказал мне о заговорщиках и грядущей революции, и это достаточно тревожные сведения. — Революция будет в семнадцатом году, а у вас восстание, — автоматически поправила Маша. — Однако, — с нечитаемым выражением лица отозвался граф в ответ на эту ремарку. — Мне кажется, будет опрометчиво, если я сейчас изменю историю. Если восстания не случится, может произойти что-то более глобальное. Или нет. Этого никто не может знать. — Это верно. Вот только вы знаете слишком много. Утверждаете, что следующим императором может стать Николай, а не Константин. Не потому ли, что вы оказались здесь, в нашем времени, и сказали нам об этом? Секунд на тридцать Маша натурально зависла, обдумывая вопрос. Да, Милорадович весьма точно понял принцип изменений во времени — если она что-то нечаянно поменяла в прошлом, то, естественно, в ее будущем эти изменения в Российской Империи будут отражены в учебниках. — Вообще я так не думаю, — сказала Маша, — ведь с Константином-то я не разговаривала. Милорадович, прищурившись, оценивающе посмотрел на нее, словно проверяя, не обманывает ли его Маша. Очевидно, придя к тому, что ей можно верить, он спросил: — Хорошо, а какова моя роль в будущих событиях? Очевидно, что вы пожелали побеседовать со мной не просто так. — Да, не просто, — выдохнула Маша. Она отставила бокал от себя и чуть ближе придвинулась к Михаилу Андреевичу, — и вам я могу рассказать то, чего не сказала Великому гос… да, я понимаю, что вы бы хотели видеть на престоле Константина. Но императором все-таки будет Николай. Словом, ему я не могла сказать всего. Но могу вам. Во время восстания четырнадцатого декабря вы выйдете на площадь говорить с солдатами. Вы будете убеждать их присягнуть Николаю и вернуться в казармы. Но… В кино в подобных случаях обычно возникают красивые театральные паузы. В реальности же все было намного проще — эта пауза возникла из-за внезапно пересохшего горла. Не так уж легко говорить человеку о его скорой и неминуемой гибели. Милорадович, однако, не перебивал, лишь внимательно слушал. — Мне очень неудобно и неприятно говорить об этом, но в вас выстрелят. И вы погибните. Мне… очень жаль, — грустно добавила Маша. — Так вот, значит, что это за тайна, — задумчиво протянул Милорадович после недолгого молчания, — благодарю, Мария, что рассказали мне. — Но я пришла помочь вам! Я знаю, как вы можете постараться избежать ранения. А если этого не получится, то у меня есть препараты из моего времени, — Маша выразительно указала свою изящную сумочку, которую все время носила с собой, — это может вам помочь. Я не обещаю, но… попробовать-то можно. — Минутку, минутку. Ваша идея, конечно, похвальна, — Милорадович, кажется, даже развеселился, — и, поверьте, мне совсем не хочется вот так умирать. Но вы сами сказали только что об опасности вмешательства в исторические события. — Я говорила о том, что опасно вмешиваться в события глобальные. А если вы останетесь живы… скажу честно, это тоже риск. Но я думаю, что намного меньший. Маша опустила тот факт, что само ее появление в XIX столетии уже могло стать причиной неизвестно каких перемен в будущем. Граф, тем временем, налил себе стопку водки. А потом сразу еще одну. После как-то совсем невесело усмехнулся и абсолютно ровным голосом произнес: — Вы думаете... Думаете, но не знаете наверняка, конечно же. Я благодарен за ваше участие к моей судьбе. Но для чего вам это? В чем моя роль, что вы так желаете спасти меня? — Да здесь все просто. — Впервые за все время пребывания в неожиданно гостеприимном веке Маша почувствовала, что инициатива полностью на ее стороне — как мяч на поле. — У меня есть подруга, и она ваша внучка. Точнее, прапра… словом, очень дальний потомок. — Мой... потомок? — Милорадович так и впился в Машу почти безумно горящими глазами, словно хотел сей же час, через нее увидеть всех своих будущих внуков и внучек. — Да. Она много читала о вас и много рассказывала мне. Вот мы с ней и придумали такой план. Речь идет даже не о России. Мы просто хотели спасти вас. Хотели, чтобы вы пожили хоть немного подольше. — А как ее зовут? — Лена. — Лена, — повторил он с нежностью. — Ой, у меня есть ее фотография, сейчас покажу, — Маша достала смартфон. Заряда там было всего 50%, надо было беречь. В двух словах она пояснила о том, что это за приборчик и что сейчас она покажет Милорадовичу что-то вроде усовершенствованного портрета. Конечно, для этой цели у нее были выбраны разные фотки — и их совместные селфи, и путешествие Лены в Салоники, и какие-то фотографии с гитарой. — Вот, — она протянула Милорадовичу смартфон, аккуратно придерживая. А тот жадно впился взглядом в изображение. Вот уж действительно, Маша никогда не видела, чтобы кто-то смотрел так. Впрочем, как еще возможно было реагировать в таких обстоятельствах? — Да. Это моя внучка, — наконец с чувством произнес Милорадович. Он выглядел почти что счастливым. И от этих простых слов в глазах сразу защипало. Маша и представить себе не могла, как ее глубоко тронет этот момент. Казалось, что в эту самую минуту граф все понял про свою жизнь и обрел ее смысл — и этот смысл был прекрасен. — Она замечательная. — Да, — так же тихо ответила Маша, — и она не пришла сюда, потому что она бы не остановилась. Она помогла бы вам любой ценой, чего делать нельзя. А я… я для вас чужая. Я остановлюсь. — Ну, вы меня поразили, конечно… Только чувствуете ли вы себя чужой? — То есть? Что вы имеете в виду? Граф налил себе вина, к которому, кажется, еще не притрагивался, положил себе на тарелку внушительный кусок какого-то замысловатого горячего блюда и только потом ответил: — Если вы сможете спасти меня, то почему не всех? — В этом и дело, — согласилась Маша, — хотела бы помочь всем. Но это ведь невозможно. — Разумно. И, позвольте узнать, а что вы собираетесь предпринять? Если меня ранят, как вы говорите? У меня есть личный доктор, он весьма искусен. — Я понимаю, но у него нет препаратов из моего времени. А у меня есть. Если хотите, я вам покажу. — Ну конечно! Маша снова подошла к Милорадовичу и раскрыла содержимое сумочки. Перед ним скрываться смысла не было. Очень аккуратно развернула фольгу и ампулу с Аугментином. Поколебавшись, также выложила на стол инсулиновый шприц — они, конечно, подороже, но игла тоньше. Ей было удобнее работать с тонкими. Милорадович вопросительно посмотрел на свою гостью и осторожно взял в руки ампулу. — Это ваше лекарство? — Да. Оно поможет избежать заражения крови, разных бактериальных инфекций. Но у вас пока его не изобрели. — Чудеса да и только, — пробормотал Михаил Андреевич, — и одной дозы достаточно, чтобы помочь раненому? — О, нет, одной совсем недостаточно. Но у меня есть еще. И не только это. Также есть обезболивающий порошок, — Маша в своем времени рассудила, что разведенный порошок Нимесила будет для них привычнее, потому что похож на микстуру, — и он очень эффективный. — Понятно, — протянул Милорадович, — в любом случае, просто так вас не смогут пустить к раненому. Думать надо. Возразить на это было решительно нечего. Маша убрала ампулу, тщательно заворачивая ее обратно. — Спасибо, что вы на это решились, — прервал молчание Милорадович, — даже если ничего не получится, я вам благодарен за то, что вы попытались. Девушка смущенно улыбнулась. Даже если это была формальная вежливость, услышать добрые слова было очень приятно. Хотя на формализм это было очень мало похоже. — А вы, наверное, доктор? — Нет, совсем нет! Я работаю инженером. Хотя вот мои родители — ветеринары. — Вы что же, работаете? — Да. В моем времени женщины работают, — Маша, кажется, за последние дни уже третий раз произнесла эту фразу. Милорадович посмотрел на нее так же неверяще и изумленно, как в свое время и Николай, и Бенкендорф, и Александра Федоровна. — Это стало нормой после Октябрьской революции. Николай Павлович говорил, что через сто лет произойдет революция? — Упоминал. И об этом я тоже хотел бы поговорить. Но вначале… расскажите о себе. Откуда вы, кто вы и как устроена жизнь в вашем времени. — Я родилась и выросла в Петербурге… — мягко начала свой рассказ Маша. Предложение рассказать о себе было почти самым приятным из того, что она слышала в последнее время. Ведь понятно, что влиятельным и статусным государственным деятелям намного важнее узнать о грядущих социальных и экономических переменах, если уж у них есть такая возможность. Или, чтобы эта возможность была, постараться разговорить человека, который не хочет делиться всей информацией. Строго говоря, личная жизнь Маши интересна была только как иллюстрация жизни ее поколения. И девушка это очень хорошо понимала. Но все равно — приятно. И опасно. Рассказывая о себе привычные факты с автоматическими пояснениями для слушателя из XIX века, Маша размышляла о том, что с Николаем Павловичем, в самом деле, было немного легче. Он был более прямым, чем Милорадович, быть может, чуть менее галантным и обходительным. Но он, в силу отсутствия опыта, не умел интриговать. Пока не умел. А вот Милорадович был ой как непрост. И, хотя расположить его к себе Маше удалось, в чем она была уверена, она осознавала, что граф в любом случае попытается выудить из нее информацию о декабристах. А вот в том, что она весьма заинтересовала всех, с кем общалась, сомневаться не приходилось — человек из будущего не может оставить равнодушным. Тем более, этот человек противоположного для большинства собеседников пола. Рассказывать о себе, своей семье, работе и хобби было приятно и легко. Постаралась, насколько могла, углубиться в рассказ о политическом строе, потому что Милорадовича намного больше заинтересовал Советский Союз, а особенно — Великая Отечественная война. Это то, о чем Маша еще не успела в деталях рассказать Николаю. А Милорадович, тем временем, буквально засыпал ее вопросами по Курской дуге и Сталинградской битве, да так, что Маша даже снова залезла в скачанный на смартфон учебник истории и в конце концов просто зачитала Михаилу Андреевичу почти две страницы. Она, конечно, не могла умолчать о лагерях и газовых камерах. — Я понимаю, что для вас это исторические факты. Но вы как будто… вовсе и не удивлены таким зверствам. — Я очень об этом сожалею. Но разве я могу удивляться? — Маша невесело улыбнулась. — Я ведь знаю историю Второй Мировой войны с детства. Все мы знаем. Наши ветераны — те, кто еще живы — до сих пор плачут, вспоминая те события. Но в конце войны произошло кое-что хуже. — Что может быть хуже, чем газовые камеры, в которые бросали детей? Стариков? — Во взгляде Милорадовича читался неподдельный ужас. — Неизбежность. — Маша немного помолчала и медленно продолжила. — Во время Второй Мировой войны изобрели оружие массового поражения. Ядерное оружие. Это бомба, атомная бомба. Почти как ваши, только внутри нее не порох, а другое вещество. И вот… в августе 1945 года по приказу президента Соединенных Штатов были сброшены с самолета две атомные бомбы на два города в Японии с разницей в несколько дней. Погибли очень многие. Около полумиллиона человек. — Пятьсот тысяч, — выдохнул Михаил Андреевич. И замолчал. — Да. От этого оружия не защититься, не спастись. Поэтому в моем времени существует концепция ядерного сдерживания — условно говоря, никто не начнет большую войну, потому что, если кто-то применит такое оружие сейчас, то не останется никого. — И всех вас это так называемое сдерживание успокаивает? Или это просто разговоры? — Проницательно заметил Милорадович. — Я не политик, мне трудно ответить, — сказала Маша, — но ваши опасения разумны. — А у нас… у вашей страны это оружие есть? — У нашей, — на этих словах в глазах Милорадовича Маша прочитала одобрение, — у нашей страны. Да, есть. — Зачем американцы это сделали? — По официальной версии они хотели заставить японское правительство капитулировать. Хотели напугать и заставить сдаться. И им это удалось. А разве могло не удаться при таком раскладе? За окном красиво падали мягкие хлопья снега. А ей представлялся ядерный гриб ослепляюще белого цвета. Какой странный мир! Она сейчас сидит в доме графа Милорадовича в 1825 году и рассказывает о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. — А по неофициальной версии? — По неофициальной они хотели провести испытание атомной бомбы. — Испытание, в результате которого погибло полмиллиона невинных людей, — бесцветно сказал Милорадович. Маша промолчала, опустив взгляд. Никогда прежде ей не было так интересно рассматривать свои запястья. Говорить вслух об этом событии оказалось для нее труднее, чем даже осмысливать и переживать его. — Не думал, что скажу так, но я рад, что не доживу до этого момента. — Я тоже. Правда, я рада за вас, — искренне сказала Маша, с трудом подавив смешок от настолько сомнительного комплимента. Милорадович засмеялся: — Что за разговоры сегодня! Часы пробили десять, кажется. Маша в какой-то момент перестала следить за временем. — Вы удивительная девушка, Мария. — О, это потому что я живу в удивительном времени. Точнее, в очень необычном для вас. — Необычном — это вы еще мягко выразились! Но вы, наверное, скучаете по дому, семье? Мужу? — Немного. Хотя у меня нет мужа. В моем времени вообще довольно поздно создают семьи, а я… ну, словом, мы были женаты только полгода, — она усмехнулась, вспоминая свой недолгий брак, — мы развелись. — И вы так быстро разошлись? — С интересом спросил Милорадович. — Но, если вам неприятно говорить об этом, прошу прощения. — Нет, все в порядке. Это было почти десять лет назад. Мы поженились, почти ничего не продумав. Не продумав тот факт, что мы с ним — люди с диаметрально противоположными ценностями и убеждениями, мрачно добавила про себя Маша. Выйти замуж едва ли не «на слабо» — так себе затея. С тех пор девушка стала на порядок благоразумнее и рассудительнее, как она думала. Но сейчас, оказавшись в Петербурге середины XIX столетия и желая предотвратить гибель графа Милорадовича, Маше сложно было рассуждать о собственном благоразумии. Как там говорил Ипполит в «Иронии судьбы»? В нас пропал дух авантюризма? Видимо, пропал он еще не во всех.