Глава 3. Каховский.

Между тем, на календаре было 11 декабря 1825 года. Совсем мало времени оставалось до восстания. После беседы с Милорадовичем в его доме, которая завершилась воспроизведением со смартфона песни «Выйду ночью в поле с конем» Машу вызвал к себе Николай. Рано утром, она едва успела надеть платье и худо-бедно убрать волосы в простую недлинную косу — надо было хоть относительно соответствовать эпохе. В глубине души Маша уже немного переживала, что Александра Федоровна начнет ревновать к ней своего мужа — хотя очевидно же, что разговоры с Машей велись чисто деловые. Точнее, велись они из рук вон плохо. Николай был встревожен. Милорадович рассказал ему о планах Маши на его спасение от ранения, что показалось девушке несколько неожиданным — она полагала, что Михаил Андреевич сохранит все в тайне. Впрочем, его дело. Но чего она никак не ожидала, так это того, что Николай горячо заступится за Милорадовича, хотя, согласно урокам истории, они не особо ладили. Вроде бы. Николай не собирался ждать, пока какой-то «бешеный заговорщик выстрелит в графа» и намеревался его остановить. И вот тут, тоже на эмоциях, Маша нечаянно проговорилась. — Каховский, значит. Имя, пожалуйста, — попросил Николай. Скрывать уже было бесполезно. — Петр Григорьевич. Что вы с ним сделаете? Вы… убьете его? — Зачем, — усмехнулся Николай, — я его арестую. — Но ведь до совершения преступления! — Вы, верно, шутите. Что же, надо ждать, пока он пристрелит генерал-губернатора?! На этих словах Милорадович даже как-то приосанился. Николай, видимо, пытался сблизиться с Михаилом Андреевичем и заручиться его расположением. — Но согласно историческим событиям Каховский должен выйти на площадь, если он не выйдет, Бог знает, что может произойти, — попыталась возразить Маша. Слишком сложный разговор для без четверти семи утра. Наверное, Николай молодец, что поднял ее так рано, ведь полусонная она не так ясно соображала — вот и ляпнула автоматически знакомую фамилию. — А если выйдет, погибнет граф и еще неизвестно сколько людей, — парировал Николай. — Мы понимаем ваши опасения, Мария, — мягко вступил в разговор Милорадович, — вы не хотите, чтобы произошла катастрофа в вашем времени. Но своим появлением здесь вы уже меняете историю. Какой выход из сложившейся ситуации вы видите? Говорите, мы вас внимательно слушаем. Маша устало вздохнула. В самом деле, слишком сложные разговоры для раннего утра: — Как я и говорила, попытаюсь вас спасти после ранения. Возможно, вы мне не верите, но… я уже привязалась ко всем вам. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — девушка бесконечно устало потерла рукой лоб, — но восстание должно произойти. — Каховского все равно необходимо арестовать. — Николай Палыч, — попробовал возразить Милорадович, очевидно, более расположенный к плану Маши или увидевший в этом какую-то свою личную выгоду. Но Николай был настроен категорично. — А можно я хотя бы с ним поговорю? С Каховским? — Быстро предложила Маша. — О чем? Вот тут изумились оба мужчины. — Чтобы он вышел на площадь и не стрелял. Он ведь должен туда выйти согласно истории. — Я согласен с графом, Маша, — Николай покачал головой, — вам уже не удастся сохранить вашу временную линию. Слишком много вы уже изменили. Впрочем… до восстания есть несколько дней. А у меня есть план. Я полагаю, что вам стоит лично пообщаться с этим Каховским и постараться выведать у него планы заговорщиков. Только не здесь, а у него дома. Воцарилось молчание. Милорадович с хмурым видом отошел к окну, рассматривая невыразительно серое утреннее небо. А Маша изо всех сил стремилась не слишком явно таращиться на Николая. — Но как я попаду к нему домой? — А как вы ко мне попали тогда в кабинет? — Ну так про вас написано во всех учебниках истории. Нетрудно узнать, где расположен ваш кабинет, — улыбнулась Маша. — Гм. А где живет Каховский, вы, полагаю, не знаете. — Ваш план, Николай Палыч, слишком рискован, — заметил Милорадович, — выяснить, где живет этот господин, будет легко. Но стоит ли молодой девушке так рисковать и оставаться наедине с потенциальным убийцей? Не иначе как из-за недосыпа Маша стала горячо убеждать, что, конечно, стоит, что она просто поговорит с несостоявшимся революционером, а если ей будет угрожать опасность, она просто переместится во времени чуть-чуть вперед — в те же покои Александры Федоровны с помощью своих чудо-часиков. Все равно супруга Николая уже в курсе того, в какие игры со временем Маша едва не заигралась. Или уже не едва. Но когда Николай и Милорадович согласились и даже нашли адрес Каховского — вот тогда девушке стало по-настоящему страшно. Она настолько желала максимально сохранить достоверные исторические события, что даже не подумала о том, как Петр Григорьевич воспримет ее появление и отреагирует на ее слова. Он — фанатик, в отличие от Николая и Милорадовича. Да, конечно, около гостиницы на канале Грибоедова, где жил Каховский, будут уныло ходить два одетых в штатское человека — а на деле вовсе не штатские господа. Но вряд ли это сильно поможет, если Каховский захочет применить силу — тут и пикнуть не успеешь. Впрочем, Маша поняла это только поднимаясь по красивой мраморной лестнице. Она уже понимала, что эта идея — самая безумная из всех предшествующих, но отступать было решительно некуда. Разве что можно мгновенно телепортироваться на глазах изумленного Петра Григорьевича. Его, наверное, от такого зрелища удар хватит — и вопрос с покушением на жизнь Милорадовича решится сам собой. Ждать перед дверью его номера казалось самым разумным выходом. Маша подумала, что хорошо бы остаться здесь стоять весь день, а потом признаться Милорадовичу, что струсила. Она не герой и не хотела им быть. Просто авантюрная глупая девочка, которая вместе с подружкой придумала какую-то невероятную историю и в нее поверила. Но было ужасно холодно — окна-то не пластиковые, из щелей дуло. Стоять у двери слишком долго было решительно невозможно. Маша постучала в дверь. Раздались быстрые шаги — и дверь резко распахнули. Первое, что бросилось Маше в глаза — Каховский был одет в штатское. Конечно, она и не ожидала увидеть бравого военного, но за дни, проведенные в Зимнем, она уже привыкла к форме. Этот мужчина был в черном темном сюртуке, замотанный, к тому же, в черный шарф — видимо, в его номере тоже был сквозняк. Внешне Маша себе его вообще никак не представляла, но предполагала, что он будет несколько выше ростом и крепче телосложением. Он же был худощав и не очень высок для мужчины. — Здравствуйте. Вы — Петр Григорьевич? — Да. А вы? — Вы меня не знаете, но я хотела бы поговорить с вами о революции, — чувствуя себя героиней дешевого фильма про шпионов, выдала Маша на одном дыхании. На Каховского эти слова ожидаемо произвели впечатление. Он быстро пропустил ее в номер, судорожно огляделся и запер дверь. Прекрасно. Теперь, если что, помощь не придет. «И как объяснять потом жандармам, что мерзнут сейчас на улице, если я вдруг исчезну? Часы-телепорт. Замечательно, Маша. И это ты не хотела менять историю!». Каховский выглядел очень задерганным молодым человеком. Точнее, Маша знала, что он младше нее на несколько лет, но выглядел он едва ли не на сорок — под глазами фиолетовые круги, лицо бледное и взволнованное, губы слегка подрагивают. Хотя из-за усов, кстати, весьма шикарных, не особенно и понятно. Жестом предложив гостье сесть на диван, Каховский расположился на стуле напротив. В номере было уютно, как и в гостинице — огромные окна, светлые стены, портрет Александра I в шикарной золоченой раме — еще не сняли. — Рассказывайте, — то ли попросил, то ли потребовал Каховский. — Меня зовут Мария, — привычно начала девушка, — и для начала я очень прошу вас не делать поспешных выводов и не считать меня сумасшедшей. Я, скажем так, знаю многое из того, что произойдет. Каховский молчал. Он выглядел пока не настороженным — а только лишь заинтересованным. — Я не имею отношения к вашему тайному обществу, но я знаю основных его членов — Рылеева, Трубецкого, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Пестеля. Вас, конечно, тоже знаю. Фамилии декабристов назвать было необходимо, чтобы Каховский понял, что слова Маши — не просто бравада, а она в самом деле кое-что знает. — И я также знаю, что вы задумали убить императора. Точнее, того, кто им станет. Это Николай. — Николай? — Недоверчиво переспросил Каховский и стянул, наконец, свой шарф. Да, у него в номере и правда было прохладно. — Вы что, из масонов? Откуда вам это все известно? — Да нет, я вообще не мистик. — Да и говорите вы странно, не по-нашему, — продолжал свою мысль недоверчивый Каховский. — Вы резидент? Франция? Германия? Да, Маша уже и забыла, что она отличается от жителей XIX века, несмотря на тщательно продуманный внешний вид. — Вы правы, я из другого государства, — ответила девушка, — только не могу сказать вам, откуда. Строго говоря, это не было обманом, ведь Российская Федерация была именно что другим государством. — Но я пришла помочь вам и поделиться информацией. Каховский вежливо кивнул, хотя смотрел на Машу с прежней огромной настороженностью. Очевидно, внешне она совсем не выглядела опасной, поэтому Петр Григорьевич и продолжал ее слушать, не пытаясь выставить. — Я знаю, что вы хотите убить Николая в момент, когда ему будет переприсяга. — Это при живом-то Константине? — Да. Это случится на днях. — Когда? Маша поджала губы. Неужели для того, чтобы сохранить оригинальную временную линию, надо подкинуть декабристам идею о том, когда им выходить на Сенатскую площадь? Однако фанатиком он не был. Маше достаточно было недолгое время побеседовать с Каховским, чтобы убедиться в этом. Возможно, будет проще его уговорить остановиться. Хотя кто она для него? Незнакомая девушка, которую он уже считает резидентом другой страны. Не самая лучшая кандидатура, чтобы доверять. — Этого я не знаю. Каховский и в этот раз ей не поверил. Справедливо. — Но я хочу вас попросить… пожалуйста, не выходите, когда будет восстание. Точнее, не стреляйте. Вы все равно выйдете, но умоляю вас, не стреляйте! Не убивайте никого, — голос Маши становился все глуше и неувереннее, а Каховский выглядел все более пораженным. Его глаза, и так достаточно большие, казалось, заняли собой вообще все его лицо. Машинально девушка отметила, что цвет радужки у него редкий — зеленовато-карий с мелкими золотистыми вкраплениями. — По… подождите секунду, — с расстановкой, едва не заикаясь, произнес Каховский, — с чего вы решили, что я буду стрелять? Или что не выйду? — Просто если вы выйдете, погибнет… может погибнуть кто-то. И это может стать большим горем для его близких. Я понимаю, как фальшиво звучат мои слова, если речь идет о революции… — Вот именно! — Разве вам хочется убивать? — Кто-то же должен, — запальчиво возразил Каховский, — а вы полагаете, людям вообще хочется убивать? Маша нахмурилась, но промолчала. — Никто не желал бы этого. Но не все зависит от наших желаний. Странно, что вы этого не понимаете. — А как же ваша честь? — Предприняла Маша еще одну попытку. — Вы дворянин! — Спасибо, что напомнили, — обиделся Петр Григорьевич, — это все — не для славы. Для Родины! — Или вас просто попросили сделать за кого-то другого грязную работу, — пробормотала Маша. — Если бы вы не были женщиной, то получили бы от меня вызов, — Каховский резко встал, — думаю, наш разговор закончен. Вызов. Ну да. Вот и разговор. — Но, раз я женщина, то я ожидаю от вас галантности, а вы меня выгоняете, — парировала Маша, чувствуя, что ее собеседник хоть и не отличается терпением, но в самом деле выгнать ее не готов — слишком много она знает. И он захочет выяснить обо всем подробнее. — И чего тогда вы от меня ожидаете? — Что вы прислушаетесь к моим словам. Я прошу, нет, я умоляю вас этого не делать! Если вы будете стрелять, вас все равно арестуют и потом повесят! — Меня?! Повесят? Дворян не вешают, — поправил Каховский. — Знаю, но для вас и еще четверых человек сделают исключение. — Уныло ответила Маша. — Вы мне не верите, я понимаю. Но я вас не обманываю. — И я должен вам поверить, — скептицизм в голосе Каховского сочился через край. — Не должны, — она испустила невообразимо тяжелый вздох, — но я бы очень этого хотела. — Послушайте… Мария, как вас там. Я не знаю, что за игру вы ведете и кто вас ко мне подослал, но это очень опасно — для вас. Женщинам не следует участвовать в таких делах. Идея поговорить с Каховским с самого начала внеплановой беседы выглядела для Маши непривлекательной, но именно сейчас девушка оценила весь масштаб отрицательной перспективы. — Вы меня извините, Петр Григорьевич. Но у вас нет чего-нибудь попить горячего? Чаю, например? Я весь день не ела, у меня голова уже кружится. Однако это неожиданное для самой Маши предложение разрядило обстановку. Каховский улыбнулся почти искренне и почти по-доброму, встал и направился в сторону кухни, сообщив на ходу: — Хорошо. Я приготовлю кофе. *** — Скажите, пожалуйста, — вкрадчиво начала Маша и даже с разрешения Каховского села к нему на диван, сохраняя по возможности вежливую дистанцию, — вы мне хотя бы немного верите? Тот задумался, изучая взглядом собеседницу, а потом серьезно ответил: — Если немного, то верю. Кофе оказался очень хорошим, Маша даже подумала — да, ничуть не хуже, чем во дворце. Как, оказывается, могли хорошо питаться обедневшие дворяне… они ведь еще и знать не знали о растворимом. — А если я вам скажу, что я из другого времени, вы не назовете меня сумасшедшей? И если смогу это доказать? — Поскольку вы — леди, вслух я этого не скажу, — кажется, после кофе со сливками Каховский слегка расположился к ней, в его голосе звучало неприкрытое веселье, — но именно так и подумаю. У вас зародилась новая идея? Скажете, что вы из будущего, чтобы я отказался участвовать в восстании? Маша фыркнула, с трудом подавив смешок: — Когда вы так говорите, это звучит безумно. — Вот именно. — Тогда дайте мне хотя бы шанс доказать вам, — улыбнулась Маша, привычным движением доставая из сумочки смартфон. Каховский не ответил, с интересом разглядывая диковинную для него вещь. — Сейчас, минуту. Он включится. Ну вот, — она развернула смартфон экраном в сторону своего собеседника, — как вы думаете, что это? — Не знаю, — искренне ответил Каховский, — кирпич какой-то с рисунками. Это Зимний? — А! Это фотография, у вас такое еще не изобрели. Но да, почти рисунок. А вот это? — Маша зашла в приложения и открыла папку со специально скачанным картинками — самолетами, автомобилями, поездами. Последние особенно понравились Николаю. Каховский нахмурился, придвинулся ближе к Маше и даже сощурился. — Не понимаю, что это. — А что, если я скажу, что это телефон? Такой аппарат для приема и передачи звука на любом расстоянии? И это происходит благодаря особым электрическим сигналам? И если я скажу, что этот кирпич — это же фонарик? И это же книга, которую можно читать? — Я отвечу, что ничего не понимаю и что это звучит странно, — честно ответил Каховский. — Вот, смотрите, — Маша быстро открыла один из загруженных учебников истории, — вот же. Вероятно, Каховский в самом деле плоховато видел, потому что ему пришлось сильно приблизить текст. — Восстание декабристов, — с расстановкой прочитал он, — но… здесь ведь все непонятно! Написано по-русски, да не понимаю! Конечно, язык в XXI века несколько, скажем так, отличался. Пока Каховский всматривался в текст, Маша лихорадочно пыталась придумать, как же убедить его в том, что она из будущего, но при этом не напугать. А главное — что еще сказать, чтобы он не выходил на Сенатскую 14 декабря. — Согласитесь, что я использую очень необычные вещи и говорю о необычном. О том, чего в вашем времени нет. Разве это не доказывает, что я из будущего? — Это доказывает, что у вас в руках некие передовые технологии, — возразил Каховский, — возможно, вы шпион? Интервент? — Это и близко не так. — Да, не очень-то и похожи. Но ваши слова о будущем тем более невероятны. — Ладно. Как вам угодно, — устало согласилась Маша, — но все равно, риск того, что вас поймают после восстания, велик. А Николай все равно останется жив. — Риск велик, это справедливо, — неожиданно повторил Каховский, — но, как вы знаете, я дворянин. Я не могу просто взять и не прийти! — Трубецкой же не придет. — Что? Как не придет? Подождите, что вы говорите! Сгорел сарай, гори и хата, хмуро отметила про себя Маша. — Я просто многое знаю. Например, то, что Сергей Трубецкой не явится на площадь. — Это вы так говорите. Не знаю, для чего это вам, но вы желаете меня запутать, чтобы я перестал различать правду и ложь, — Каховский снова накинул шарф на плечи. Удивительно худые, кстати, плечи. Ест он, что ли, мало? Или генетика? Что касается последней фразы Каховского, то он, судя по всему, и без посетителей из XXI века запутался дальше некуда. Маша видела, что разговорами ничего не изменить. Остается, наверное, только ждать восстания, если оно вообще состоится. Или, возможно, самое лучшее — это просто исчезнуть. Вернуться в свое время, пока не наступило 14 декабря, признать собственное поражение. И молиться о том, чтобы афера двух девушек не угробила будущее всего человечества. Или ее страны. — Наверное, мне правда лучше уйти, — подавленно сказала Маша, — простите, что заняла ваше время. Она встала, поискав глазами пальто. Каховский, проследив за ее взглядом, галантно подал ей одежду — все же он решил вести себя по-джентльменски. — Не надо было мне сюда приходить, — тихо продолжила она, имея в виду само перемещение в XIX век. — Мне не понять вас. Я не знаю, зачем вы пришли, но если вы действительно пытались помочь мне, пусть и столь необыкновенным способом… то я благодарю вас, — вежливо сказал Каховский, — я вижу, здесь сокрыта некая тайна. Говорят, что в женщине есть загадка, но вас понять труднее всех. — Я просто хотела поступить правильно. Помочь людям, которые мне стали дороги, — грустно улыбнулась Маша, застегиваясь. Холодно здесь все же, и как они справлялись?.. Очень хорошо, что в ее времени есть термобелье. — Но… вы ведь меня совсем не знаете. «Я говорила не о вас. А о человеке, которого вы хотите убить», — подумала Маша. — Я знаю, что вы хороший человек, — вслух соврала она. Каховский ничего не ответил, только слишком уж вдумчиво, почти болезненно посмотрел на нее — так смотрят, когда очень хотят поверить, но боятся. — И для протокола, — Маша уже взялась за дверную ручку, — вы хотите переменить жизнь ради счастливого будущего страны. Я — ваше будущее. Я обычная девушка XXI века. Я живу в Питере — так же, как и вы. Но революция никого не сделает счастливым. Она только может привести к гражданской войне и боли. Но… знаете, пусть лучше ничего не изменится. «Возможно, это гарантия моего будущего. Того, что мне вообще будет, куда возвращаться». Каховский приблизился к Маше, неожиданно аккуратно взял ее за руку и порывисто прижал к своим губам. Усы немного кололись. — Я все равно вас не пойму, — мягко сказал он. — Возможно, это к лучшему. До свидания, — вежливо ответила Маша. «Точнее, прощайте». Конечно, Маша не могла знать, что они еще встретятся. Но впечатление от сегодняшней беседы было тягостным — она поняла, что ни Николай, ни Милорадович, ни Каховский не изменят своей позиции и будут держаться собственных моделей поведения. Они ни за что не поступят иначе. История никогда не изменится — она не может поменяться, что бы Маша ни делала. И, возможно, это самое прекрасное, что может быть. Только вот на сердце все равно тяжело. Всю дорогу, пока они ехали на карете от метро Садовая (от набережной канала Грибоедова, конечно же), Маша думала, в чем же состояла цель Николая и Милорадовича — для чего они отправили ее к Каховскому. Неужели верили, что она уговорит его остановиться? Оказалось, все намного проще. Чуть виновато, но довольно улыбаясь Милорадович мимоходом пояснил Маше, что, когда она зашла в номер к Петру Григорьевичу, ее разговор подслушал один из приставленных к ней жандармов. И, кажется, услышал некоторые фамилии заговорщиков. Да, раз уж она сама делиться информацией не хотела, ее удалось разговорить кому-то другому. Впрочем, как практически на бегу успел сказать Милорадович, есть разумное зерно в словах Маши о том, что невозможно арестовать человека до совершения им преступления. Какую практическую пользу принесли ему с Николаем услышанные жандармом фамилии, девушка не представляла. Но, заходя уже в знакомые покои Александры Федоровны, она почувствовала себя как дома. Снова. А увидев их искренне улыбнувшуюся хозяйку, Маша счастливо улыбнулась в ответ. — Вы были правы, Великая княгиня… политические решения — совсем не женское дело. Вы бы знали, какой сегодня был трудный день. — Полагаю, государственная тайна? — Да. Лучше я расскажу вам что-нибудь интересное о будущем. — Конечно, — мелодично пропела Александра Федоровна, вставая. Через несколько часов наступало 13 декабря 1825 года. *** С будущим Императором Всероссийским Александром II, а ныне — семилетним мальчиком, Маша познакомилась уже ночью 13 декабря. Согласно истории, вечером Николай сообщил Сенату, что утром 14 декабря будет объявлена переприсяга. Разумеется, Маша слышать этого не могла, но вот когда Николай пришел в покои к своей жене в поздний час, стало сразу понятно — дело серьезное. Через некоторое время в покои принесли спящих детей — Александра, Марию, Ольгу и шестимесячную Сашеньку. На эту тему хотелось пошутить, что слишком уж много у них Александров, не перепутать бы — но тревожное молчание было слишком гнетущим. — Послушай, завтра… Никто не может знать наверняка… — Николай старался говорить бодро, но глаза выдавали его тревогу. — Вместе не так страшно, — убежденно ответила Александра Федоровна. — Бояться нечего, — Николай как будто и сам в это поверил. Хотя, в сущности, так оно и было. Он выставил вокруг дворца саперный батальон, отдав приказ тому охранять Зимний еще в первый день прибытия Маши. — Бояться нечего, — доверчиво повторила Александра Федоровна. — Оставайтесь здесь завтра весь день. Никуда не выходите из покоев, — мягко сказал Николай, — что бы ни было, будьте мужественны. Александра Федоровна молча сжала его руку. Началось. Вот-вот начнется, стучало у Маши в висках. — Это же произойдет сегодня, так? — В интонациях Николая почти не звучал вопрос. — Завтра, — поправила Маша. — Оно уже наступило. — Все будет хорошо, — фальшиво пообещала девушка, с не меньшей тревогой глядя на практически императора. Николай неожиданно согласно кивнул. — Я знаю. С нами Бог. Ничего не бойтесь, — выходя, он перекрестил их всех. — Мария, скажите мне, что будет? — Едва он вышел, Александра Федоровна почти с отчаянием и мольбой взглянула на девушку. — Восстание, — выдохнула Маша, — но с вами и детьми все будет в порядке. И с Николаем Павловичем тоже. Он будет императором, как я и говорила. Так что все обойдется! — Но вы все-таки встревожены. — Это потому что все равно кто-то пострадает. Кто-то погибнет. О таких вещах легче читать в учебниках, чем… — Маша запнулась, — видеть. — Помолимся, — после недолгого молчания произнесла Александра Федоровна, опускаясь на колени возле спящего сына и перекрестилась. Помедлив, Маша встала на колени рядом с ней. Сейчас было не важно, кто ты — жена будущего императора великой державы или простая девушка из Питера, знаешь ли ты прошлое в деталях по учебникам истории или живешь в этом самом прошлом, ты прежде всего — человек. И в каком веке ты бы ни жил, твои чувства и мысли остаются теми же. И именно поэтому мы так хорошо понимаем и можем понимать друг друга — несмотря на то, что всеми силами стараемся доказать обратное. *** С помощью Бенкендорфа Маше удалось пройти к Милорадовичу. Если бы Александр Христофорович не пришел за ней лично, Маша сомневалась, сможет ли она выйти из покоев. Конечно, она слышала все. И воодушевленные крики: «Ура, Константин! — Ура, Конституция!», и выстрелы, и потом уже голоса отчаяния, переходящие в вой… Да, ей было страшно. И никаких мыслей. Маша даже почти успела забыть за эти горькие и тревожные часы, для чего вообще она переместилась в прошлое. И, спасибо Александру Христофоровичу, что он все-таки оказался с ней рядом — увидев раненого Милорадовича, разбросанные в беспорядке окровавленные тряпки и какие-то совсем топорные хирургические инструменты, Маша почувствовала, как у нее сердце резко падает куда-то вниз и становится тяжело дышать. К счастью, Бенкендорф очень аккуратно, но ощутимо встряхнул ее за плечи и, придержав за подбородок, заставил посмотреть на себя: — Мария. Машенька. Соберитесь. Великий государь передал мне, что вы каким-то образом можете помочь Михаилу Андреевичу. Если так — возьмите себя в руки и действуйте. — А его врач вышел? — Ненадолго. Он считает, что граф… — Бенкендорф замолчал, не желая продолжать. Собственно, продолжение было излишним. Все еще избегая смотреть на раненого, который тяжело дышал и едва слышно постанывал, Маша стала судорожно доставать ампулы. — АлексанХристофорыч, подержите, пожалуйста. Погрейте в ладонях. Он взял ампулу, бережно сжимая ее в кулаке. — Что это — лекарство? — Ага, — Маша доставала шприц из упаковки, — теперь можете отдать. Самое сложное было впереди. Уже сто раз Маша успела подумать о том, что надо было уговорить Лену отправиться в прошлое, а не устраивать здесь самодеятельность. Душный солоноватый запах крови вызывал тошноту, а на ранения Милорадовича Маша и вовсе боялась смотреть. Как она колоть-то будет? Ну, хоть в руку. Так. Надо смотреть на руку, на плечо, на предплечье. Только туда. От запаха крови, который, казалось, был повсюду, начинало мутить. — Хотите, я сделаю инъекцию, — предложил Бенкендорф, глядя на моральные мучения девушки. Только сейчас Маша заметила, как сильно дрожат ее руки. — Да. Спасибо. Сейчас еще наберу. С антибиотиком они благополучно справились, а потом сделали укол Вольтарена. Точнее, укол делал все-таки Бенкендорф, пока Маша переводила дыхание и искала обезболивающее в виде порошка, который надо было растворить в воде. — А ему хуже от этого не будет? — С некоторым сомнением спросил Бенкендорф, аккуратно откладывая шприцы и ампулы в угол комнаты — видимо, ближайшей, куда успели дотащить раненого. — Куда хуже, — пробормотала Маша, — не беспокойтесь. Либо ничего не изменится, либо станет лучше. — Хорошо. — Вот, я развела порошок в воде, ему надо дать выпить, — она вопросительно посмотрела на Александра Христофоровича, — получится? Тот неопределенно мотнул головой, но решительно приблизился к Милорадовичу и почти нежно укрыл его какой-то светлой простыней или покрывалом. Возможно даже, чтобы Маша лишний раз не смотрела на его раны и, кто же знает, чтобы не свалилась в обморок от переживаний. Бенкендорф приподнял голову Михаила Андреевича, от чего тот приоткрыл глаза и закашлялся. Маша молнией оказалась рядом, села на корточки и поднесла к его окровавленным губам кружку разведенного лекарства. — Выпейте… Хоть немного. Он с видимым усилием сделал один глоток. — Маша, — бесцветно прошептал Милорадович. — Тшш, пейте, пожалуйста. — Опять… спасаешь. — Только начала. — Как Ни… Николай… — С ним все хорошо, он жив, — быстро ответил Бенкендорф. На этих словах Милорадович облегченно и устало закрыл глаза и откинулся назад. Бенкендорф мягко опустил его голову на импровизированную подушку. Маша отставила кружку и встала. — Теперь все. Надо ждать. И сделать укол еще через несколько часов. — А у него есть эти несколько часов? — Очень грустно спросил Бенкендорф. — Я не знаю, — выдавила Маша. — Не расстраивайся. Уверен, ты сделала все, что могла, — и он направился к двери. — Вы уходите? — Позову доктора. — А он меня не прогонит? — Нет, — улыбнулся Бенкендорф одними глазами, — Михал Андреич сам ранее распорядился. Только ты здесь особо про будущее не рассказывай, не стоит. В дверях Бенкендорф развернулся и с горечью сказал: — Я думал… там, на площади, что Бог от нас отвернулся. Но Он был рядом. Но был ли Он рядом, когда фашисты бросали детей в печи? Вполне понимая его состояние, Маша ответила ровно то же, что ранее сказала Милорадовичу: — Я не слишком в этом понимаю. Но хорошо уже то, что ни вы, ни я этого никогда не увидим. — Это хорошо, — признал Александр Христофорович, — но горько то, что я уже об этом знаю. Маша помрачнела, а Бенкендорф, спохватившись, что мог ее сильно огорчить, ласково улыбнулся и тихо вышел. Сейчас оставалось только ждать. Несколько часов, до глубокой ночи Маша и доктор, имя которого от стресса она тут же забыла, просидела рядом с Милорадовичем. Вопреки уверениям врача, больной был еще жив, хотя выглядел совсем плохо — бледный как снег, тяжело дышащий, с окровавленными губами и выражением страдания на лице. Помочь сейчас ему было решительно нечем. Антибиотики колоть было еще рано, поэтому Маша только сидела рядом, вытирала его лоб мягкой тканью и успокаивающим, насколько это было возможно, голосом, тихо рассказывала все подряд. Про самые уютные кафешки, про свой первый полет на самолете, про учебу в универе и поездки в Москву на Сапсане (ну не на телеге, интересно же) к тете Наташе… Доктор, к счастью, особо не вслушивался в ее слова, очевидно, решив, что Маша обладает богатой фантазией и просто хочет поддержать Милорадовича. Из коридора донеслись шаги — знакомо-незнакомые, уверенные, жесткие и быстрые. Такой звук у неизбежности, подумалось Маше в воспаленном воображении. В комнату вошел Николай I, Император Всероссийский. — Как он? — Трудно сказать, Ваше Величество, — немедленно, словно ждал этого вопроса, отозвался доктор, — по всему должен преставиться, но… пока нет, как изволите видеть. Николай Павлович ничего не ответил, только обошел кровать с другой стороны и сел в ногах Милорадовича. Тот, почувствовав присутствие другого человека, медленно открыл глаза. — Я выйду, Ваше Величество, — Маша встала. Спина немного ныла от долгого сидения в неудобной позе, но это была меньшая из проблем. — Нет, постойте, — Николай внимательно посмотрел на нее. В этом взгляде читалась благодарность и доброта, несмотря на ужасы пережитого дня, — спасибо. — Можно я спрошу? — Да, Мария, спрашивайте. — В него стрелял Каховский? — Да. Не получилось у вас его убедить, — задумчиво промолвил Николай. Маша горестно покачала головой: — Я правда пыталась. — Я верю вам. Но все равно ничего не изменилось. — А его арестовали? С ним можно поговорить? — Думаете, вы теперь убедите его раскаяться? — Иронично прозвучал вопрос. — Нет… теперь не думаю. Не уверена. — Ну, вам удается невозможное, — непонятно, то ли Николай говорил серьезно, то ли также проникся духом авантюризма, — подождите меня за дверью. После недолгого визита к Милорадовичу, Николай приказным тоном заявил Маше, что она выглядит едва ли лучше, чем раненый, и ей надо отдохнуть или хотя бы выйти на воздух. А если ей так не терпится оказаться полезной, то вот прямо сейчас он отправляет жандармов арестовывать Каховского — и, может, Маша узнает у него то, что тот никогда не расскажет следствию. А еще — если она будет рядом, то арестанта не изобьют, сбивая кулаки в кровь — за Милорадовича. И девушка согласилась. *** Маша и представить себе не могла, что так скоро окажется снова у двери того самого номера. Той красивой коричневой лакированной двери. Только бы он не выходил тогда из комнаты, только бы не совершал ошибку — как же Бродский был прав. Как же он будет прав. Видимо, жандармы были проинструктированы, во всяком случае, пусть и с явным неодобрением, но они сообщили девушке, что будут ждать ее у лестницы, пока она поговорит с Каховским. Она глубоко вздохнула несколько раз и громко постучала. — Входите, — услышала она как будто полузадушенный хриплый голос и проскользнула в номер. Разгоряченное воображение услужливо подкинуло виселицу с пятерыми фигурами в белых холщовых мешках. Машу передернуло от отвращения. Выглядел Каховский не просто неважно, а в самом деле плохо. Он сидел на полу, привалившись спиной к дивану, а рядом с ним стояла бутылка коньяка. От мужчины ощутимо несло перегаром. Взгляд его был стеклянным, а цвет лица — едва ли не бледнее, чем у раненого им Милорадовича. От былой лихости и бравады не осталось и следа. — Вы? — Каховский, конечно же, узнал ее. — Да, я. Он на удивление бодро встал, даже не пошатываясь, и уставился на Машу значительно более осмысленным взглядом. — Признаюсь, не ожидал вас увидеть еще. — Я тоже, — кивнула девушка, садясь на уже знакомый диван с красивым турецким узором. Она все пыталась понять, как относится к Каховскому после того, что тот ранил — и, возможно, смертельно — Милорадовича. Злится? Испытывает страх? Но ничего этого не было, кроме чувства искреннего сожаления о том, что все сложилось именно так. Каховский тоже сел на диван и спрятал лицо в ладонях. Во всей его позе читалась безнадежность. — Вы все-таки вышли туда, — без упрека произнесла Маша. Она не ожидала ответа, и потому удивилась, услышав тихое, полное неподдельной боли: «да». Девушка коснулась его плеча, как вдруг Каховский крупно вздрогнул, словно его ударило током. Она поспешно отдернула руку. — Не прикасайтесь ко мне! Руки мои… в крови их, не отмыть. А вы чистая, не хочу вас запачкать, — почти вскрикнул он. — Покажите мне хоть одного чистого человека со времен Адама, — невесело усмехнулась Маша. — Вы не убийца! В отличие от меня, — он потянулся за бутылкой и сделал большой глоток, — не берет. Виски не берет. — А я думала, коньяк. — Виски. Я бы предложил вам, — он выразительно покачал бутылкой, — но здесь все испачкано. Вам должно быть брезгливо сидеть рядом со мной, — во всем облике Каховского и в его голосе сквозило такое отчаяние, что у Маши болезненно сжалось сердце. Она действительно не понимала и не хотела понимать его поступок. Но она, как никто другой, знала, что значит совершать ошибки. Маша не могла его судить. Подумав секунду-другую, девушка села на пол прямо перед Каховским, так, что она оказалась ниже него и осторожно положила руки ему на колени. Он, казалось, затаил дыхание, не отталкивая и ничего не говоря. Просто замер, жадно рассматривая ее лицо, словно от этого зависела его жизнь. — Мне не брезгливо, — сказала Маша, придвигаясь к нему ближе. Она вспомнила свое первое ощущение от присутствия рядом Милорадовича — сила и опасность. Он был очень, очень сильным человеком. И оттого опасным. Бешеное сочетание, которое может вызывать восторг у многих женщин и желание конкурировать у многих мужчин. Но убийцей он не был. А вот Каховский был. Но опасным — нет. Он был запутавшимся человеком — и поэтому с ним было проще и легче. Ситуация была ужасной, но, пожалуй, даже внутри этой черноты можно было увидеть просвет — ведь если бы Каховский не убил Стюрлера и не ранил Милорадовича (согласно истории — все ж-таки смертельно), то, возможно, сейчас он чувствовал бы себя героем. Или непонятым гением, но налет героического бы, безусловно, примешивался. А вот теперь Петр Григорьевич увидел изнанку их восстания. Каховский увидел, на что он оказался способен. Он более себя не оправдывал, и этот единственный факт уже оправдал его в глазах Маши. — Теперь я начинаю верить, что вы, как говорите, из будущего. Мне хочется вам верить, потому что здесь меня никто не простит. — А если я скажу, что я простила? — Почему… простила, — Каховский буквально с лицом лица смотрел на Машу. Он в самом деле не понимал. — Вам нужно не чужое прощение. А собственное. Я могу вам помочь, но, боюсь, вам не понравится то, что я скажу, — девушка прервалась, выискивая хотя бы что-то в заострившихся чертах его лица, что ее бы остановило. И она бы замолчала. — Вы можете помочь мне? — Выдохнул Каховский, осторожно кладя свои руки сверху ее — таких же холодных и подрагивающих от волнения. Маша допускала, что ее слова взбесят Каховского, но ничего другого ей в голову не приходило. Фальшивые слова утешения он и без нее услышит от своих товарищей-декабристов, а всего скорее — горькие упреки. — Могу. Не ругайтесь только. — Да не буду, даю слово, — пообещал Петр Григорьевич. Кажется, его эти наивные страхи немного развеселили. — Милорадович жив. Но… сомневаюсь, что он выживет. Да, вы убили человека, — на этих словах Каховский дернулся, но, помня свое обещание, даже взглядом не показал, как его ранило сказанное, — но в этом ваше спасение. Потому что преступник всегда ищет искупления. И, когда вас арестуют, оно придет. Вы перестанете страдать от чувства вины. Вам честно станет легче. Пожалуйста, поверьте мне хоть сейчас! — Тебе, — как эхо повторил Каховский и чуть склонился к Маше — на грани приличия, когда еще можно отступить и сделать вид, что это просто разговор двух друзей, коими они никогда не были. Маша замерла — вот теперь она не знала, что делать. Она чувствовала теплое дыхание на своем лице и почти не замечая сильного запаха спирта. Только взгляд глаза в глаза. В его зеленых глазах она видела отражение собственных чувств: боли, страха, надежды и безумного азарта. Петр Григорьевич еще был в состоянии аффекта — и даже если он уже понял, что ему пришлось выполнить за других черное и явно неблагодарное дело, ожесточиться на своих товарищей он просто не успел. — Я бы не посмел тебя коснуться, — прошептал Каховский. Говорить громче не было смысла — он был так близко, что даже его шепот звучал громче крика, — но я хочу запомнить твое лицо. — У меня веснушки на носу, — расплылась в улыбке Маша. Она теперь и сама не знала, что еще сказать. Только интуитивно чувствовала, что от отчаяния, вины, осознания масштаба всей ситуации и безумной надежды любой человек мог бы сделать, что угодно. Каховский мог поцеловать ее, оттолкнуть, заколоть себя или ее шпагой. Хотя откуда у него шпага… Эмоции переполняли и ее тоже, потому что Маша точно так же, как он, ходила по опасному краю. Держать в руках жизнь человека — это слишком сладкое чувство, к которому нельзя, нельзя ни в коем случае привыкать! Это чувство власти. И от него надо уметь отказаться, пока желание могущество не проросло в тебе насквозь. Каховский отказаться не то, чтобы не сумел — скорее не успел, обагрив свои руки кровью. А вот у Маши еще было время отступить. Да, к сожалению, он оказалась слишком похожей в чем-то на Каховского. И, хотя любой был бы похож на него в подобной ситуации, оказалась-то — она. — Веснушки… я вижу. — Голос Каховского больше не ломался, а в глазах промелькнула нежность. — И не только это. У тебя большой кураж. Ты необыкновенная. Это напряжение, витающее в тех нескольких сантиметрах между их лицами, можно было ножом резать. «Что было бы, окажись мы в другой ситуации? Будь он просто веселым молодым мужчиной, а я… а я в таком случае никогда не пришла бы сюда». Еще мгновение Маша смотрела ему в глаза, тоже запоминая человека, которого через полгода отправят на казнь, а потом медленно опустила голову. Выдерживать его горящий и какой-то лучистый взгляд с каждой минутой становилось все сложнее. Каховский прерывисто выдохнул. — Они уже здесь, они пришли, — быстро шепнула Маша, — но прежде мне разрешили с тобой поговорить. — Как быстро они пришли… — пробормотал Каховский. — Все будет хорошо. Ты мне веришь? — Маша, все так же избегала смотреть ему в лицо и потому упорно изучала взглядом черные пуговицы на сюртуке мужчины. — Теперь — да, — Каховский несмело коснулся рукой ее склоненной головы, — жаль, что я не поверил тебе раньше. — Жаль, — Маша чуть отстранилась, чтобы заглянуть в его глаза, полные слез. — Откуда ты так много знаешь про убийц? Ты ведь не такая. — Нет, — согласилась Маша, — но в моем времени мы слишком знакомы с терроризмом. А ты хороший человек. — Хороший? — Конечно. Просто поверь мне. Снова. Губы Каховского чуть изогнулись в намеке на улыбку: — Что, Милорадович правда жив? — Правда. Господи, что за ирония! Ты выстрелил в него, потому что хотел, как лучше для страны. Я пыталась спасти его, не думая, что это может привести страну к катастрофе, — совсем невесело усмехнулась Маша. Из всего ее монолога Каховский выхватил только одну фразу — и уцепился за нее, словно голодный пес: — Так ты пыталась спасти Милорадовича? — Да. — И ты что же, все равно прощаешь меня? — Неверяще выдавил он. Этот вопрос был очень легким, на который Маше было совсем нетрудно дать ответ: — Я давно тебя простила. Без малого двести лет назад. Каховский вряд ли многое понял из ее слов. Но ему однозначно стало спокойнее. Плечи расправились, а из глаз ушло затравленное выражение. В дверь постучали, но лишь для вида, потому что в следующую секунду ее открыли практически с ноги — это жандармы не стали больше ждать. Хотя они и так дали им очень много времени, больше, чем Маша рассчитывала. Она медленно встала — почти одновременно с Каховским. — Собирайтесь и на выход, — сухо обратился к Петру Григорьевичу старший из жандармов, высоченный и скуластый, немного напоминающий Маше Олега Янковского. Второй, полноватый, ждал чуть поодаль. — Я готов, — сдержанно ответил Каховский. Он бросил взгляд на Машу, но ничего не сказал. И лишь в карете, когда они ехали в Зимний дворец — видимо, Каховского сразу везли на допрос к императору — Петр Григорьевич тихо спросил Машу: — Меня в самом деле повесят? — Я, — она покосилась на жандармов, которые, конечно, слушали их разговор, — послушайте, может, все как-нибудь… — Не надо. Это… искупление, — спокойно отозвался он. — Это храбрые слова. И, уже выходя, Каховский выронил на грани слышимости: — Я буду тебя помнить. Трудно утверждать, поверил ли он до конца в то, что Маша переместилась к ним из другого столетия, или по-прежнему считал, что она шпионка и слишком много знает. Но он произнес эти слова так, словно прощался навсегда и при этом не хотел расставаться. — Я тебя тоже, — и этот ответ не был банальной констатацией того факта, что о Каховском можно было прочитать кучу статей в интернете. Оставшись в одиночестве в одном из коридоров Эрмитажа, девушка прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Это был сложный день. А впереди — еще сложнее. Надо бежать со всех ног к Милорадовичу и проверить, как там его самочувствие. Потом — уколы. А потом… решать, что делать дальше. Но еще одну минутку хотелось просто подождать и ни о чем не думать. Маша вспомнила вдруг, как еще полчаса назад ощущала дыхание Каховского на своем лице. Да уж, как говорил Киса Воробьянинов. Иногда убийца может оказаться более правым, чем тот, кто готов преодолеть время, чтобы спасти героя войны 1812 года. *** Наступило утро 16 декабря. Милорадович по-прежнему находился между жизнью и смертью, но, во всяком случае, был жив. Василий Михайлович Петрашевский, так звали врача, был настроен по отношению к методам Маши скептически, особенно из-за тайны, которой было окружено все, связанное с девушкой. Но, видимо, по предварительной просьбе своего товарища Михаила Андреевича, не препятствовал лечению методами XXI века. К тому же, оно все равно не вредило, а возможно, даже немного помогало. Он только настаивал на том, чтобы ночью Маша уходила спать к себе в покои — по крайней мере, он представлял себе, что у нее есть покои — ведь все равно она не сможет ничего сделать, если Милорадович скончается. А девушка, тем временем, продолжала напряженно думать, что произойдет, если он все-таки выживет. Как это повлияет на ход истории? Не замахнулись ли они с Леной на нечто глобальное? Эти мысли не давали ей покоя после разговора с Каховским. Маша надеялась, что ему правда стало лучше — если он испытывает такое жуткое чувство вины за покушение на убийство, то вовсе это не плохой человек, вот в чем Маша была уверена. Сейчас она сидела в комнате, где по-прежнему находился раненный Милорадович. Поворчав немного для вида, в сущности понимающий Петрашевский куда-то вышел. Милорадович крепко спал. Вмиг заледеневшими пальцами Маша набрала на часах ON и код — 1218#. Через мгновение она увидела встревоженное лицо Лены в виде голограммы. — Что случилось? — Лен… произошли какие-то изменения в истории? В отечественной или мировой? — Ну, так сходу не скажу, прошло ведь около часа с тех пор, как ты ушла. Я мониторила ситуацию, но вроде бы ничего, — подруга помолчала и продолжила, — что произошло? И какое у тебя число? — Шестнадцатое декабря. — Так. — Милорадович жив, хотя он плох. — Что, думаешь, уже начались изменения? — Не знаю. Ты можешь проверить? — Хорошо. Если что-то изменилось, я сообщу тебе. Сколько сейчас на твоих часах? Маша бросила взгляд на запястье: — Десять часов семнадцать минут. Утро. — Я буду минут через пять. Ты одна? — Да. Эрмитаж, только вот комната… в общем, это там, где раненный Милорадович. Он спит. — Разберусь. Скоро буду, — и Лена отключилась. Пять минут у нее — может быть и сутки у Лены. В любом случае, ожидание Маши будет недолгим. Главное только, чтобы в самый неподходящий момент не вошел доктор, а то его точно Кондратий хватит! Однако даже эти пять минут оказались для Маши мучительно тянущимися — до тех пор, пока от двери не раздалось деликатное покашливание. И даже зная, кто это мог быть, Маша едва не подпрыгнула от неожиданности. За ее спиной стояла подруга собственной персоной — одетая просто с иголочки, словно только что сошла с полотен Карла Брюллова. — Лена… — Тише-тише, — она посмотрела на все еще спящего Милорадовича и приглушила голос, — рада тебя видеть. Я все выяснила. — И? — И ты права, кое-что уже изменилось. Знаешь Оппенгеймера? — Нет, — честно ответила Маша, — вроде знакомая фамилия, но что-то не припомню. — Он изобрел первое ядерное оружие. То, что сбросили на Хиросиму и Нагасаки. А теперь его изобрел Эйнштейн. — Эйнштейн? Ядерное?! — Да. И бомбы сбросили не на два города. На три. — Думаешь, это связано с… — нервно прошептала Маша. Голос предательски дрожал. — Не знаю. А еще революция произошла на год позже. В восемнадцатом. К власти пришел не Ленин, а Троцкий. Правда, умер он в том же году, что и Владимир Ильич, конечно, насильственной смертью. В остальном… капитальных изменений не было. — Да уже достаточно, — выдохнула Маша, — если только из-за того, что выжил Милорадович, погибло столько невинных людей в Японии… это же моя ошибка. Не его. — Это не ошибка, — Лена резко отвернулась, отходя к окну, — это! Не! Ошибка! А если да, то не твоя, а общая. — Слушай, а декабристы? Кого из них повесили? — Вспомнила Маша. — А, да. Каховский выжил. Видимо, за него попросил Милорадович. Но вместо него повесили Кюхельбекера. Маша подавленно замолчала. С одной стороны вроде как все складывается неплохо: к Петру Григорьевичу она уже успела проникнуться симпатией, а вот Кюхельбекера даже в глаза не видела. Для нее он был просто фамилией, как бы жестоко это ни звучало. Но разве от того, что Маше хотелось бы, чтобы выжил другой, жизнь Кюхельбекера стала вдруг менее ценной? Нет. Она знала, что нет. Но знать и чувствовать — это очень разные вещи. — Мы играем их жизнями, — Маша не могла отрицать очевидного. — Ты права. Мы заигрались в богов, — Лена на этот раз не возражала. — Я не знаю, что мне делать. Если история пошла под откос… — Но революция все равно случилась. Только позже. — А ядерную пустили на три города, не на два! Лена нахмурилась: — Ты все же хочешь остановиться? — Не хочу. Но это надо сделать. — Что ж… ладно. Ты могла бы оставить нас вдвоем? — Лена кивком указала на Милорадовича. — И чтобы никто не заходил? Маша ухмыльнулась: — Вот ты прям знала, что я тут стала дочерью полка, которую все слушают! — Ха, — Лена картинно щелкнула пальцами, — я не сомневалась в тебе. — Я постараюсь. И Маша тихо вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Она ждала довольно долго, пока не пришел Петрашевский, крайне раздраженный тем, что его не пускают в кабинет. Но слова «это государственная тайна» и «я сама все объясню Его Величеству» слегка охладили его пыл. Очевидно, их разговоры были слышны довольно далеко, потому что вскоре вышла Лена и, отвесив глубокий поклон, вежливо сказала: — Прошу прощения, Василий Михайлович, что заставили вас ждать. Я уже ухожу, — она мимолетно коснулась руки Маши и, едва заметно подмигнув, решительным шагом направилась прочь. Было очевидно, что, едва Лена попадет за пределы видимости, она исчезнет явно нетрадиционным для людей XIX века способом. — И это ваша государственная тайна? Это полезно для больного? — Ядовито прошипел Петрашевский. — Увы, необходимость, — несмело возразила Маша, заходя вслед за ним к Милорадовичу. Разговор с последним был непрост. Милорадович только успел шепнуть Маше, что у него прекрасная внучка, а потом попросил прийти Великого Государя как можно скорее и переговорить с ним. Машу он тоже попросил остаться. Когда, наконец, на пороге появился Николай, наступил уже тихий и по-домашнему уютный вечер. Даже роскошные приготовления дворца к новому году постепенно завершались к концу дня. При отблеске свечей лицо Милорадовича казалось матовым, монашески отрешенным. Когда император сел по правую руку его кровати, а Маша — по левую, Михаил Андреевич, наконец, заговорил: — Государь… как вы знаете, я не должен был жить так… долго. Ко мне приходила моя внучка… из будущего. Леночка. Моя жизнь… привела к катастрофе. — Нет, нет, не было катастрофы, — горячо возразила Маша, наклоняясь к графу, чтобы лучше разбирать его слова. — А Хиросима, — выдавил он, — Кокура… — Нагасаки, — уныло подсказала Маша. О чем тут говорить, когда на одной чаше весов — жизнь Милорадовича, а на другой — десятки или сотни тысяч людей? Выбор слишком очевиден, но от этой ясности не менее противен. Они с Леной заигрались не в богов — они практически встали на место главы государства. — Скажи… ему… — Милорадович с огромным трудом выдавил эту фразу, испытующе глядя на Машу — силы почти оставили его. — Возможно, это один из возможных вариантов… из-за того, что нам удалось продлить жизнь Михаилу Андреевичу, произошла ядерная бомбардировка нескольких городов в 1945 году, — нехотя произнесла Маша, глядя на Николая Павловича. Тот уже представлял себе, что такое ядерное оружие, поэтому по напряженной линии челюсти было очевидно, что он едва сдерживает рвущиеся наружу эмоции, пылающие костром. — Так, — выдавил он. — Но, может, дело не в моем вмешательстве! — Воскликнула Маша. — А… в чем? — Слабо улыбнулся Милорадович. — Николай… Палыч… о чем разговор? Моя жизнь… против сотен тысяч… — Но это ваша жизнь! — Николай еле сдержался, чтобы в сердцах не ударить кулаком по постели. — Хотите и здесь геройствовать? — Я с вами… до самой смерти. — Это политическое решение. И мы — на передовой! — Воскликнул Николай. — Мы не убиваем! — Вторила ему Маша. — Зачем… убивать, — Милорадович тяжело выдохнул, помолчал с минуту и продолжил, — просто прекратите… лечение. Твое лечение, Ма… шенька. Ты знаешь… что я прав. Она знала это слишком хорошо. — Я не могу так поступить с вами. Да, вы правы. Но я не смогу, — беспомощно сказала Маша, разводя руками. Самое гадкое во всей ситуации было то, что Милорадович не ошибался. — Да, — ласково прошептал Михаил Андреевич, — горько, что тебе это выпало. Вам… Николай Палыч… Вы сможете. Не надо… ей. В комнате повисло тягостное молчание. Николай неверяще смотрел на Милорадовича, а потом, что-то скоро просчитав в уме, невесомо погладил по плечу раненого. — Сделаю все, Михаил Андреевич. Не беспокойтесь. — Каховский… Он покаялся… — Я знаю, — нехотя отозвался император. Все, что касалось декабристов, было для него ожидаемо самым неприятным и болезненным переживанием. Возможно, самым тяжелым в его жизни. — Если… можешь… пощади его… и остальных. Николай Павлович только тяжело вздохнул, вставая. — Понял вас, Михаил Андреевич. Отдыхайте. Мария, пройдемте со мной, — мягко поддержав ее под руку, он решительно поднялся. И только когда они вышли, Маша увидела в руках Николая свою сумочку с ампулами — ту самую, которую она легкомысленно положила в ногах Милорадовича. — Вы не отдадите мне ее, так? — Беспомощно произнесла Маша. В голове было мелькнула мысль умолять или как-то даже выкрасть сумку, но это было бы уже слишком. Правильно сказал Каховский — куража ей хватает с лихвой. Теперь уже достаточно. — Не могу, — с сожалением ответил Николай, — вы сами все понимаете. — Понимаю, — признала Маша, чувствуя, как предательски дрожат ее губы, — но это… больно. — Мне тоже больно. Идем, я проведу вас в покои. Вы ведь останетесь с нами? — Да. Но разве… мне не стоит побыть с Михаилом Андреевичем… еще немного? Пока еще он… — Чуть позже вы сможете к нему прийти. Сейчас ему, да и вам необходим отдых. И это вы можете считать приказом, — с легчайшим намеком на улыбку произнес Николай. И уже у самых покоев Александры Федоровны Николай остановился на полпути и задумчиво уточнил: — Что случится с заговорщиками? В ваших учебниках истории? Найти слова было слишком сложно, чтобы не добивать и так израненное сердце. Пока Маша обдумывала ответ, Николай верно истолковал ее молчание. Устало вздохнул, словно вся тяжесть мира обрушилась в этот миг на его плечи, он промолвил: «отдыхайте» и ушел ровным шагом. Лишь немногие могли знать, какой непомерной ценой доставалась Великому государю в эти дни безупречная осанка и спокойное выражение лица. Тяжело было всем им — тем, кто потерял близких и дорогих людей в этом восстании, тем, кто остался, кто принимал решение о наказании и кто томился в Петропавловке, а также тем, кто надеялся на спасение жизни одного генерал-губернатора… и кто понял, что не все можно и нужно менять. Иногда надо просто отпустить. — Выходит, все напрасно, — поделилась с Александрой Федоровной Маша в тот вечер, — видите, зачем я пришла в ваш век. А теперь… — Нет, не напрасно. Вы ошибаетесь, Мария. Граф узнал, что у него есть такая чудесная прапраправнучка. Вы продлили ему жизнь. А мы… мы узнали о том, какое невероятное, пугающее, удивительное и в то же время самое доброе будущее наступит в XXI веке. — Доброе? Вы правда так думаете? — Маша с робкой надеждой взглянула на императрицу. — Но ведь вы знаете все про войны, про теракты… — Да, знаю. Даже больше, чем я бы хотела знать. Но в вашем времени есть такие люди, как вы — и мне того достаточно. И тогда Маша почувствовала, что стальной обруч, сдавливающий ее грудь и мешающий сделать полноценный вдох, мгновенно рассыпался на мелкие кусочки.