Глава 3 - "Горечь твоих жарких слёз".

            Наконец-то слезает с тумбы и осматривает юбку, перебирая рваную ткань пальцами. Она ей никогда не нравилась, так что плакать по ней и не собиралась. Главное найти одежду хоть какую-нибудь пока Вова не пришёл. Но учитывая то, как тут пахло сыростью от одежды навряд ли хоть что-то хорошее осталось. Тяжело вздыхая, идёт искать брюки.       Пока руки усердно перебирали одежду, а глаза пытались не упустить ни одну деталь, голова наполнялась мыслями и словами — всё связывал Никита. Казалось, начались слуховые галлюцинации, когда его голос эхом раздался то ли в комнате, то ли в блондинистой голове: опешив, оборачивается и смотрит в сторону двери, а после и по всей комнате — показалось, никого нет и не было. Стало не по себе, плечи окутали мурашки, пробежавшись целым табуном. В горле встал ком, от чего рука потянулась к шее.       Что-то душило её, заставляло оставаться в напряжении, из-за чего тело сводило в спазмах. Голова уже болела от того, что думала только об одном — вина. Вина перед ним, угрызения совести, которой долго не было до этого дня. А всё потому, что Василиса — избалованная девушка, которой дали понять ещё давно о том, что её жопа будет прикрыта любой ценой, ведь она — сестра «Адидаса»-старшего, и выше был только Никита, который от симпатии шёл на уступки. Да, перепалки были. И большие, особенно, в глубоком детстве, и они кое-как, но притёрлись.       Неужели он был ей абсолютно безразличен?       Тот факт, что «старший» был очень симпатичный, статный и уважаемый нельзя отрицать, но как-то не цеплял этот пафос Суворову. Тем более, Володя дал понять сразу, что таких «Василис» у него десятками по пять раз на дню бывает, да и урод он ещё тот, самовлюбленный и властный — не тот вариант для свободолюбивой блондинки. И да, помощь Никиты она принимала как что-то должное или обыденное — товарищи как-никак.       Было приятно, безусловно, что помогал и, как он выразился, «руки пачкал по локоть в крови», но, опять же, её спускали с небес на землю.       — За эту «помощь», — показывает «кавычки» Вова пальцами и делает акцент на последнем слове, — к нему в постели прыгают или деньги потом отдают неделями. Он привык к этому, — брат шипел хуже уличного, отреченного от мира и людей кота, которого пытались назло погладить, — И от тебя начнёт время от времени требовать: намекать, флиртовать, даже тактильно взаимодействовать. Не вздумай, Василиса. Голову тебе первой откручу, за то, что хвостом крутила перед ним.       Долго тыкал её он носом, давал понять что к чему. Со временем это получилось и вместо милой девушки, что смущенно благодарила и отводила взгляд, получилось то, что сейчас: никому не нужна и ей никто не нужен; от светлого в ней остались только блондинистые локоны и голубые глаза, как по два василька.       Когда же у Володи появилась Наташа и сестра забеспокоилась, получила обидные слова.       — Ты уверен, что это серьёзно? — младшая свела брови к переносице, сидя напротив брата в старом кресле подвала, — Она же знает кто ты, а ты знаешь кто она.       — И чё? — может и знал к чему та клонит, но упорно косил под дурака. У него это получалось слишком часто и слишком хорошо.       — Хер через плечо, Вов, — поднимается она с кресла, — Кинет она тебя. Попроще бы взял кралю.       — А не тебе решать с кем мне быть, сестрёнка. Так что валюме прикрути.              Василиса ошарашено смотрит на брата и хлопает светлыми ресницами. Радужка от злости наливалась синим, от чего два голубых василька нагоняли страх, будто сочились ядом.       — А, то есть, мне «табу» на мужиков что было раньше, что и сейчас. Тебе же — слово не скажи? Не, Вов, делов не будет, — останавливается перед дверью и, обхватив дверную ручку, поворачивается, — Пошёл-ка ты нахер, братец, со своими «табу», — уходит и следом хлопает дверью, оставив того подумать над своим не самым приятным поведением.       Разговор был совсем недавний, поэтому от воспоминаний рука с тканью резко отбрасывает её вниз и сводит брови к переносице до морщин. Тяжело и раздражённо набирает побольше кислорода в прокуренные лёгкие, опёршись о комод обеими руками. В чувства приводит звонок телефона, что противно отдавался эхом о стены подвала. Положив ткань с пола обратно в комод, направляется к источнику звука, но, благо, уже в каких-то да брюках. Выдыхает и подносит трубку к лицу: — Алло? — Подскажите, пожалуйста, Никита Кащеев сейчас может разговаривать? — поинтересовался женский голос по ту сторону. Противный такой, писклявый и звонкий. — Я за него, — сжимает Суворова трубку сильнее; уже на грубых тонах, — Невеста я. Что хотели?       На том конце трубки так и чувствовалась некое удивление, наверное из-за не предупреждения, и недолгая тишина. Ляпнула, скорей, не подумав, но только потому, что показался очередной звонок от девчонки, с которой недавно мог проводить время Никита. А то и вовсе какая-та новая поклонница, которых было уже по горло за эти годы.       С самого юношества он был ещё тем предметом обожания у женского пола: как кошки извивались в его руках, ласкались, почти мурчали, покусывали и зализывали его тело. А тот лишь довольно откидывал голову назад, бесстыдно ощупывал женское тело, что было во всём его распоряжении. И, как назло, в присутствии Суворовой, что стояла, обычно, опёршись о бетон стены со сложенными на груди руками.       — Масик, — жалобно засюсюкала у него на коленках девушка, когда заметила Василису, — а кто это?       — Сестрёнка младшая моя, — улыбался брюнет ей, зарываясь пальцами в волосы, — Не обращай внимание. — а после, не отрывая взгляд от голубых глаз напротив, затягивает незнакомку в поцелуй, полный холода и показухи.       Блондинку передёрнуло, покривилась и высунула язык от неприятной для неё картины. Позднее вообще уходит как можно скорее, отпрянув от проёма.       Сразу же после её ухода отрывает от себя девушку, позже вообще прощается — он виделся с ней первый и последний раз. Аскому сбил окончательно, когда понял, что сестра Вовки ему не безразлична, от чего перестал вести разгульный образ жизни. Ну, старался.       Казалось, молоденькая девушка по ту сторону телефона и вовсе не обратила внимание на новый оборот их разговора, поэтому, прокашлявшись, всё также спокойно продолжила: — Кащеева Антонина Семёновна сейчас госпитализирована в больницу №7. Точный адрес знаете?       В этот момент вся злость и к Никите, и к Вове, и даже к этой девушке испарилась. Появился только страх, сковавший женское тело, как от шока. Глаза стали по пять копеек, рука затряслась и чуть не выронила средство связи. Резко захотелось ни то, что выкурить, а просто сожрать целую пачку сигарет. — Знаю, — сглотнула блондинка, поменявшись в голосе, — Спасибо Вам большое, в течение суток подъеду. — А жених? — А? Ну да, да, будет. Вдвоём подъедем.       В какой-то момент голова начинает работать всё хуже и хуже, ноги подкосились, заставив присесть на стул рядом, плечи и руки неприятно свело. Свободная ладонь судорожно прикрывает глаза, опираясь локтем о тумбу, на которой находился телефон. — Не забудьте её документы, если будет возможность, привезти. Можете номер свой дать? — Да, конечно, записывайте…

***

            В шарфе и шубке, что подарили Вова и Никита ей на восемнадцатилетие, направляется на небольшую территорию, где старшие тренировали и вправляли мозг «скорлупе». Кратко кивнув «старшим» — Валере и Вахиту — останавливается неподалёку. — Привет, — тепло улыбается первый и, подойдя к ней, целует в щёку для приветствия. Второй же остаётся следить за младшими, лишь кивнув ей в ответ, — Чего такая грустная? Могу развеселить, — берёт за ладошку и сжимает, чуть гладит, касается губами тыльной стороны. — Привет, Валер, — в ответ улыбается, чуть смущаясь его теплоте, — Мне «Кащей» нужен, — на что получает вопросительный и не слишком довольный взгляд, — срочно и без лишних вопросов. — Понял, — послушно кивает и отпускает руку.       «Кащей» же стоял и выпивал вдалеке со своими «друзьями». Но когда подошёл «Турбо» и рассказал о цели своего визита, казалось, тот чуть не подавился своим пивом в стекле бутылки.       — «Соизволила обратиться к тирану после сегодняшней маски «недотроги»? Интересно», — облизнул губы, дабы избавиться от остатков пива на них. Казалось, в бездне глаз зародилось небольшое игривое пламя.       Кудрявый брюнет через всю площадку смотрит на предмет обожания, хочет сорваться с места, но, стиснув зубы до неприятного скрипа, и с места не сдвигается. Обижен. Хочется сбить его новую норковую шапку подзатыльником, как в молодости, может даже и подраться хорошенько для понижения эго. Но лишь смотрит синими, чуть опухшими от недавних слёз глазами — от его любимых «васильков» у «Кащея» встал ком в горле из спазмов.       Тяжело выдохнув, сама направляется к нему сквозь сугробы плотного снега, который приятно хрустел под давлением сапог. Смотрит под ноги, чтобы не провалиться или не перецепиться об что-либо, как Василису хватают под руку и, развернув, тащат в обратную сторону. Поднимая глаза вверх, видит недовольного и злого Никиту, что, чувствуя пару глаз на своем лице, лишь сильнее стиснул скулы и даже не повернулся.       Когда они отошли на достаточное расстояние и завернули за гаражи, «старший» подаёт голос: — Валера сказал ты меня срочно звала. Добавил, что какая-та грустная, — говорит обиженно явно, делая акцент на безразличие к ней, мол «не колышат твои недуги»; отводит глаза куда-то выше блондинистой макушки, будто специально не одаряя вниманием, — Чё, развеселить тебя надо?       — «Веселить придётся мне тебя», — с ужасом констатирует та сама себе, предвкушая самый сок. — Не язви хоть сейчас, бошка и так раскалывается, — кривится на его повышенный тон, чуть отворачивается, вкушая ещё и тошнотворный запах пива. Чувствует, как его рука, что до сих пор удерживала предплечье, сжимается, как бы «не задерживай меня и работай языком быстрее», — Звонили тут… — начинает, но не продолжает, так как ком подбирается всё выше по трахее. — Не смогла совладать с телефоном? — чуть усмехается, уже смотрит на неё. На что получает осуждающий взгляд чайных глаз — вот-вот расплачется снова, — Ты чё, — тут же хмурый хватает её за плечи обеими руками и хорошенько встряхивает, будто сейчас из неё выпадет что-то дельное. Бегает по ней своими глазами, осматривая каждую морщинку, каждое вздрагивание крашеных губ. Внимает ушами каждый вздох и вдох, выжидая. — Никит… — почему-то виновато поджимает губы Суворова, так и раскисая в его грубых, замерзших от холода руках. Смотрит непривычно жалобно прямо в его чёрную и вязкую, как дёготь, душу, пытается ухватиться за остатки светлого, как казалось, по отношению к себе. Любимые его васильковые глаза напротив наконец-то позволяют слезе выступить наружу, срываясь со светлых, немного выгоревших на солнце ресниц. Проглотив ком в горле, с горечью на языке и подрагивающим подбородком шепчет, что есть сил: — Мама в больнице… Ей пиздец как херово…       Блондинистая голова опускается вниз без сил, а следом расслабляются и также опускаются плечи; начиная умываться слезами с новой силой. Капли солёной жидкости не успевают упасть в холодный сугроб, как женское тело прижимают к себе: гладят по спине, упираются то подбородком, то щекой в макушку, прикрытую шарфом, что чуть сполз, другой рукой касаются шеи и прижимают как бы ближе, заглушая плачь. Её слёзы впитываются то в пальто, то в рубашку, которую воротник верха не прикрыл: жар девичьих слёз, что впитала одежда, добрался и до его кожи, заставив разлиться приятно тепло, которое будоражило мужское тело.       Даже странно и испуганно для себя Кащеев чувствует, как низ живота приятно тянет: слёзы, её вжатое в него тело, её всхлипы и рваные вздохи, пугающий тёмный цвет глаз, лёгкая дрожь — сносило крышу и противно-сладко возбуждало его. При этом он искренне испытывал сочувствие к ней и некую жалость — самое отвратительное качество, как он считал. Жалко может быть собачку или котика на улице в холод и голод, но не человека. Человек может, если захочет, вытянуть себя из дерьма: обеспечить, чего-то достичь. Кошка же или собака — без помощи кого покрупнее — навряд ли.       Два чувства будто боролись между собой. Наклонности садизма давали о себе знать, как и черствость характера, но здравый смысл и остатки чего-то хорошего, розового и сопливого взяли, разумеется, вверх: живот уже не тянет, а вот сердце неприятно покалывает как и от новости, так и от плачущей ему в грудь Суворовой.       На какое-то время Никита понимает, что не сразу догоняет о том, что ему сказали по поводу матери. Вот теперь правда стало до тошноты, до боли в животе и горечи на корне языка херово. Им обоим.