Глава 4 - "В дороге".

      Густые хлопья снега рано утром следующего дня кружились, подпрыгивали, танцевали вальс с сопровождением ветра и очень мешали — падали на лобовое стекло автомобиля. За рулём неспешной в такую погоду машины — белой «Волги» (ГАЗ-24) — сидел Кащеев, что ругался то на этот же снег, то на дебилов на дороге: чертыхался, ёрзал и чуть бил по рулю, но не сильно, чтобы не проснулась Василиса. Она же, в свою очередь, случайно задремала: закрыв слипавшиеся глаза на слишком долгий промежуток времени, погружается в царство Морфея, чуть растекается по заднему сиденью отцовской машины и приоткрывает вишневые губы. В шубе было тепло и мягко, что добавляло большего комфорта к поездке.       Мужчина изредка посматривал в зеркало для контроля и простого интереса над блондинкой. После некого любования снова смотрел на дорогу, курил. Но от картины на заднем сидении на лице улыбка не расцвела, тепло не разлилось в душе. Дыру души могла закрыть мать, которую он надеялся увидеть живой хотя бы сегодня. Объяснить ситуацию полноценно Суворова не смогла: язык заплетался, слёзы невольно скатывались по щекам, а руки немного тряслись. Но Никита её не останавливал, ведь считал, что пусть лучше поплачет, покричит, если нужно, но не держит в себе — точно не справиться с ней в дальнейшем. Смотреть на порцию слюней и соплей желания не было, но, честно говоря, видел он в таких моментах два плюса в виде невероятных синих, как море во время непогоды, глазах. Даже казалось, что они светятся…       Обдумывал и их «диалог тет-а-тет» за гаражами. Обдумывал свои непонятные позывы страсти и чувств с её и со своей стороны. Ну, она-то там слезами умывалась перед ним — стресс, все дела, не особо похоже на страсть и любовные чувства.               …Даже странно и испуганно для себя Кащеев чувствует, как низ живота приятно тянет: слёзы, её вжатое в него тело, её всхлипы и рваные вздохи, пугающий тёмный цвет глаз, лёгкая дрожь — сносило крышу и противно-сладко возбуждало его…                     Устало потирая глаза, решает остановиться и чуть охладить голову. Может, даже и покурит. Сворачивает на обочину и включает аварийку: два огонька то потухают, то снова дают на себе знать, пока водитель выходит из авто и опирается предплечьем о край двери. Вдыхая полными лёгкими морозный воздух, облегчённо прикрывает веки. Губы чуть приоткрываются, будто что-то шепчут, но слишком тихо…       Проснувшаяся от неожиданной остановки, Василиса смотрит в окно «Волги» и наблюдает это движение губ, дерганье мышц на лице, прикрытые глаза, перебор мозолистых пальцев — молится. Решает тоже выйти, вроде как подышать: стоило двери заскрипеть, как тот чуть дёргается от неожиданности и кидает томный, но явно обеспокоенный взгляд. — Извини, — виновато улыбается и закутывается сильнее в шубку, чуть съеживается от холода, — Продолжай.       Пара бездонных глаз осматривают спутницу на эти несколько совместных дней: растрёпанные волосы, что успел чуть присыпать снег, сонные и припухшие от слёз глаза, сухие губы — устала, надо бы ей отдохнуть и поесть. Затем также молча отворачивается, смотрит куда-то вдаль. — Сколько мы ехали? — Час-полтора. Далеко находится, в курсе же.       Тычет носом, чтобы без глупых вопросов. Бесцеремонный брюнет, казалось, холодеет вместе с окружающей его средой. Но следом холодела и девушка, что хмуро сводила брови. — Тут забудешь…                     Время 10:47 утра. Стук каблуков, с которых падали остатки снега, разносится по коридорам больницы. Медсестры шикают, приставляют механически указательный палец к крашеным слегка губам, хмурятся. Да вот только Василисе плевать на них хотелось. Она бежала, что есть силы, по ступеням, пропуская одну-две — содрала колено. Чуть хромает, но бежит.       Наконец-то видит нужную дверь с номером «45», слышит какую-то суету. Распахнув дверь, перед голубыми глазами картина маслом: аппарат, что считывал пульс, неприятно режет слух, а на экране — полоса; врачи бегают около брюнетки средних лет. Взгляд голубых напуганных глаз переходит от врачей на саму женщину, точнее на её лицо — мама…       Суворова не двигается, лишь смотрит в родные глаза напротив, что были как по пять копеек, стеклянные и со суженными зрачками — казалось, они сейчас попросту выпадут… Смотрит прямо в душу дочери, будто заберёт и ту.       Где-то к сестре и матери едет Вова…       Василиса молчит. Молчит и умывается слезами, кусает губы и сжимает шарф в руке, кончик которого собирал пыль и мокрую грязь больницы. Не рвётся к матери, не мешает врачам. Лишь смотрит в эти глаза. Смотрит до тех пор, пока радужка не закатывается назад, а тело — бьют судороги.       Пара минут — и врач средних лет, чью лысину прикрывала медицинская белая шапка, снимает устало маску со своего лица и тяжело, с горечью и разочарованием смотрит на часы: — 10:58 — время смерти.       А после, нечаянно чуть цепляя плечом Василису, уходит, что-то бубнит себе под нос, шепчет, может, вообще ругается. Другие врачи вздыхают и принимаются убирать катетеры, трубки и прочую медицинскую аппаратуру для жизнеобеспечения.       Где-то во дворе уже припарковался Вова…       Будто чувствуя это, младшая срывается с места, чуть ли не падая, мчится на улицу, где вдалеке вскоре увидит брата.       Слёзы текут по щекам, больно щипят, напоминают, убивают изнутри. Оборачивается на больницу и снова смотрит — «Больница г. Казани №7»…               — Борщанул, — признаётся он, поджимая губы, ведь понял, что лишний раз сделал услугу ей в виде нежелательного напоминания о прошлом, — Ты с собой хоть какие-то вещи взяла?       Тему осознанно переводит, хотя угрызения совести пока не настигли его должным образом. Суворова тяжко вздыхает, но решает поддержать тему, принимая это как его краткое и неумелое «прости». — Да не особо… Пижама тёплая есть — и хорошо. Навряд ли буду выходить куда-то. — А в магазин? — чуть приподнимает уголок губы, — Я не смогу быть постоянно дома.       «Дома»…       Звучало непривычно приятно: без этой быдланской «хаты», которая была именно по-быдловски даже в обычном разговоре — было обидно от того, что даже, казалось бы, обычные слова и выражения стали больно резать слух, выливаясь не с того рта — с помойки. Уши девушки на мгновение потеплели, чуть может заложили, но это на пару секунд. — В пижаме и пойду. — Смотри осторожно в такой собачий холод: тебе детей ещё рожать, — от Никитиных слов и невозмутимости щёки вспыхивают багровым румянцем, заставляют смущаться и потупить взгляд. Но тот лишь приговаривает, чуть «ругая» указательным пальцем, — В аптеку за таблетками бегать не собираюсь только потому, что кое-кто не взял колготки. А ты, надеюсь, их взяла.       Василиса расплывается в лёгкой улыбке, чуть опуская голову. Карие глаза спутника её умиленно осматривают, сам чуть веселеет. — Сильно за маму переживаешь? — меняет тему теперь и она, думая, что момент подходящий. Но старший лишь прокашливается и, «сняв» улыбку с лица, приоткрывает ей белую металлическую дверью. — Нам пора. Садись давай. — Никит… — Села в машину, я сказал, — чуть повышает тон и тучно сводит брови к переносице, — Попусту воздух не колыхай хотя бы сейчас.       Жаргон означал гнев и нежелание общаться дальше, от чего девушка, садясь в авто, фыркает, закатывает глаза, даже передразнивает. Когда же ловит грозный взгляд через зеркало в машине, то сидит на пассажирском заднем уже молча и без действий, но по-прежнему чуть нахохленная. — Ты говорил, что ты не сможешь быть эти дни постоянно дома… Планы появились? — Васька, а ты знаешь, что любопытной Варваре на базаре оторвали? — прокручивает чуть обеспокоенно руль в мозолистых ладонях и не отрывает взгляда от дороги — снег всё сильнее, нужно быть крайне осторожным и внимательным. — Храни Бог, чтобы у тебя всё целое было. С таким-то языком… — Целое, целое. Потом сама убедишься как-нибудь.       Щёки опять чуть розовеют — вырастишь среди мужиков, будешь фантазировать, думать и, может быть, даже мечтать о разном… Замечая это в зеркале «Волги», чуть усмехается и покачивает головой. Внимание решает не заострять, ведь шутки шутками, а ком в горле стоял у обоих до сих пор от событий. — Чуть дальше будет магазин. Будешь что-нибудь? — Чувство юмора там не продают, случайно? — ухмыляется блондинка. — Всё таки, за двадцать лет, решила приобрести? — Другу хочу подарок сделать, нуждается уж очень как двадцать четыре года.       — «Стерва» — закусывает губу и сам себе смеётся, в груди разгорелось приятное пламя — ему до мурашек, до нового выброса адреналина в кровь нравилось, когда они спорили.       Сам брюнет не мог дать на это какой-то серьёзный ответ, потому что ему нравились не крики до дрожи, а то, как выглядит Василиса в этот момент: бледное лицо с острыми, серьёзными чертами лица приобретало более угрожающий и непоколибимый вид, брови сгущались к переносице будто чёрные тучи в непогоду, губы кривил гнев, а в глазах был самый настоящий омут. Она сама была сплошной омут, в котором, копнув глубже, можно было найти совсем не чертей, а маленькую, забитую и одинокую девочку, что собирала душу и сердце по осколочкам…       И он знал. Этот сукин сын знал, что ей больно, и выводить на ещё более плохие эмоции — варварство и эгоизм. И он знал, что, возможно, она после этого рыдала в подушку по ночам. Но это же хорошо: постоянно с каменным лицом стоит, хмурная, хотя девушка! а так хоть душе легче станет, чтобы «кукушка» вообще не съехала.

И, чёрт возьми… на следующие дни эмоционально было легко, пусть и обижалась на него — ему было плевать на себя.

      Через минут пятнадцать снежного пути родительское авто останавливается на небольшой территории около магазина «Сахарок», которая была наподобие парковки. Бесплатно, никому не мешают — отлично!       «Кащей» выходит из машины ко входу магазина, а следом, где-то позади, и Суворова, которая не шла, а просто скользила. Это, к слову, совсем не радует Никиту: мужчина, повернувшись на хлопок двери «семёрки», закатывает каштановые глаза под морщинистый от ярко выраженной мимики лоб, цокает языком об небо и тяжко вздыхает: — Женщина, останься в машине. — Девушка! Это во-первых.       Улыбчиво — ей хмурой на зло — опирается о дверь и складывает руки на груди: — А во-вторых? — А во-вторых, пошли уже! — осторожно, чуть теряя равновесие, но шагает. Как на зло, здесь слишком сильный гололёд. Старший смотрит на неё, кривится, убеждает взглядом, что ей лучше остаться в машине. Василиса лишь недоверчиво хмурится, — Не смотри на меня так. Я всё равно пойду.       Выпрямившись, тот подходит к ней и замирает над самым её носом, осматривает, пока у неё замирает дыхание и всё внутри. И так всегда: всегда млеет, замирает, как истукан, когда Никита кричит или просто смотрит так на неё. Так тихо, без криков и злости…       Чуть повернувшись боком, движением предлагает взять его под руку: — Пошли, горе луковое моё. Я уже замёрз!       Чуть тупит взор голубых глаз на действие и слова: «моё» заставляет живот скрутить, мурашки — не пробежать, а словно разлиться по телу маленькими иголочками; слух не резало, но ощущения и чувства смешанные… Закусив внутри сторону щеки, ладонь проскальзывает ему под руку и сжимается на плече — в груди брюнета разливается тепло, уголок губ неосознанно поднимается. Она согласно кивает, после чего они заходят в долгожданные тепло.