Глава 7 — "Лирика: Эта ночь нам покажется сном".

            Пока старший курил на кухне, решает повозиться со старым магнитофоном: сдувает немного пыли и помогает рукой, крутит со всех сторон и убеждается, что техника в порядке. Среди книг в коробочке валялись кассеты разных групп: Пикник — «Ой, да не вечер…», Кино — «Группа крови», «Звезда по имени Солнце»… Улыбка расцветает на лице при виде его любимой кассеты — «Лирика» — Сектора Газа. Именно её он решает послушать. Может, и Суворовой понравится.       Суворова же приходит уже с овощами и молча окидывает своим взглядом сначала Кащеева, потом — технику. После начинает мыть продукты.       Пара секунд — и музыка начинает заполнять кухню собой: динамичной мелодией и заманчивыми словами окутывает парочку с ног до головы…

Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел швырнул в лицо мне,

И обугленный фильтр мне на пальце оставил ожог…

      Никита улыбается и, перебирая уже в пальцах сигарету, закидывает голову назад, покачивается и подпевает, чуть приоткрывая в немом пении губы.

      

      

Скрипнув сталью, открылася дверь,

Ты идёшь, ты моя теперь.

      Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног…

             Смотрит на девушку: та замирает с картошкой в руках и смотрит в ответ.

      

      Ты со мною забудь обо всём

Эта ночь нам покажется сном

Я возьму тебя и прижму, как родную дочь, а-ха…

             Медленно потушив сигарету о пепельницу, вальяжно подходит к Василисе и, закрыв кран, улыбается. — Потанцуй со мной, — не успевает она взять в руки чистую сухую тряпку и дать ответа, как он переплетает их пальцы и, чуть отходя назад, тянет за собой, ближе к музыке…       

Нас окутает дым сигарет

Ты уйдёшь, как настанет рассвет

И следы на постели напомнят про счастливую ночь…

                                Женские щёки обдает лёгким жаром, заставляя краснеть, смущаться. Мужские руки горячеют, греют её чуть прохладные и влажные ладошки. Смотрит небесными, чистыми глазами на руки будто на что-то необыденное… Поднимая взгляд на друга, чувствует, как тот прижимает к своей груди ближе и почти невесомо приобнимает за тонкую талию. Он ведёт в танце.       Хрупкие плечи невольно сжимаются, как от чего-то некомфортного, но, скорей, просто от смущения и близости тел. Казалось, будто не было не его слёз, не обоженных в кипятке рук, не поцелуя… Ничего.       На её робость Никита лишь умиленно улыбается, заставляя появиться морщинкам. Своими бездонными глазами он благодарил Василису за это утро, за то, что поехала сюда с ним и была рядом. Хорошо, что у него есть такой ангелок, как она…       Музыка на фоне, что твердит об эротичном лунном свете и соблазне, просто меркнит на фоне. — Как ты? — шепчет ему блондинка, — Ты меня напугал сегодня… — женская ручка тянется к его кудрявым волосам, но руку перехватывают и убирают подальше с томным вздохом. — Давай не будем…       Лишнее напоминание о матери, не говоря даже прямо о ней, приносило новую волну боли и отчаяния. Опять эти сопли, слюни… Всё, лимит на «плаксу» у старшего исчерпан. И подначивать точно не стоило.       К сожалению, это неосознанно раздражало Никиту, портило отношение и настроение. Он злился сам на себя. — Я пытаюсь тебя поддержать. Не надо раздражаться и так хмурить брови.       Музыка на фоне вообще перестала иметь значение в положительном ключе, а только лишь раздражала и вызывала желание выключить скорее. Теперь эта песня не имела хороших ассоциаций. — Тебя просили, а? — в лоб констатирует ей Кащеев. Знает, что грубо, нечестно и грязно, но негативные эмоции брали верх, — Послушали бы музыку, потанцевали, поужинали… — …и переспали? — перебивает его, но тот игнорирует, а может даже молча соглашается. — Но ты всё испортила. Опять. — Хорошо, — отчиканивает Василиса и с невозмутимым лицом снимает с себя одежду. — Ну что ты творишь? — кривится брюнет, якобы стыдливо прикрывая глаза ладонью, — Не устраивай здесь блядский цирк. Мне хватает его и дома, со всеми вами.       Но Суворова стояла уже в одном нижнем белье и тонкой майке, желая снять её. И она снимает. — Дальше в спальне или прямо тут? — говорит так грубо, а на глазах уже слёзы.       Устало выдохнув, Никита берёт со спинки стула свою кожанку и, заведя блондинке за спину, укутывает. Кожанка еле прикрыла грудь, хоть мужские руки и придерживали в районе молнии, но Кащеев даже не посмотрел на обнажённое тело перед ним. — Всё сказала?       Тёмные глаза смотрят на чайные напротив, смотрит сверху вниз, чувствует превосходство. Василиса на его вопрос, насупившись, кивает головой. — Ну слава Богу, — отпускает кожанку, оставив на её плечах. Пальцы осторожно убирают слезинки, растирая по розовым щекам. Обхватив её лицо ладонями, заставляет посмотреть в глаза, — Нарыдалась? — и снова кивок, — Давай мы поужинаем, я тебя крепко поцелую и пойдёшь поспишь?       Злилась младшая румянцем знатно, но робко кивнула. Старший довольно улыбнулся. — Оденься только, — отпускает её и садится за стол. Не смотрит и сейчас, если только ей в глаза. Опускаться до уровня пацана с весенним обострением он не собирался, хоть и ужасно хотелось.       Отужинали они в тишине, опустив взгляд в тарелки. Когда закончили и убрали за собой, направились в комнаты. — Если станет нехорошо, ты это… буди меня, — останавливается в проёме Василиса. Мог бы взъерепениться и сейчас, но, почему-то, улыбнулся и спокойно ответил: — Хорошо.       Так легко, что младшей показалось это совсем непривычным, но, может, это было и к лучшему.

***

…Мужские руки ловко, как будто уже не в первый раз, скользят по её оголённой талии, заставляют быть ближе к своей такой же оголённой груди. Становилось всё жарче, хотя казалось, что больше и быть не может. Блондинистые волосы падают на свои же плечи, пока шея принимает всю нежность и грубость его губ. Одежда удобно подпирала широкую спину, пока брюнет находился под Василисой. Девушке сейчас было мало его массивных плеч, спины и шеи, в попытках найти точку опоры. Царапины на собственной спине заводили сильнее, заставляя быть менее нежным и осторожным с хрупким телом на себе: его пальцы оставляли синяки на её узких бёдрах, щипая и оттягивая, а иногда кусая, когда они меняли позы. Жаркие слёзы размазывали её тушь окончательно, скатываясь по багровым щекам. Духота помещения и резкость движений мужчины уже над собой выбивали из неё тяжелые вздохи и стоны…

             В голову будто что-то ударяет, обрываясь на стонах; заставляет резко сесть на кровать и дать понять, что это сон. Натянутая ткань в районе паха опередила насколько приятна была эта картина… Честно говоря, это его не первый такой сон с ней, но находясь вдвоём в одной квартире, становится всё тяжелее оставлять фантазии фантазиями.       Сбив аскому в ванной комнате и тяжело вздыхая, Никита закидывает голову на кафельные стены. Темные глаза бегают по потолку, опускаются на испачканную руку… Закусив губу, становится больно и одиноко в душе, пока голос за дверью «не приведёт его в чувства». — Никит, всё хорошо? — Спать иди, — грубо отвечает ей, вставая с места к раковине. — В туалет хочу…       Дверь долгожданно открывается, но по мимо скрипа слышен удар и треск стекла — из-за метели приоткрытое окно распахнулось. — Иди, я прикрою.