Глава 6 — "Горячие слёзы"

      

      На часах было уже три часа дня, но такое ощущение, что прошла либо целая, тяжело воспринимаемая фрагментами вечность, либо неестественно быстрый поток времени. И было непонятно: хватать этот песок, рассыпающегося времени сквозь пальцы, или наоборот лопатой откидывать эту кучу. Непонятно стало именно в тот момент, когда Никита увидел свою мать в больничной палате.

      Смотрит на неё, будто следит за дорогой фарфоровой куклой, что вот-вот скатится и разобьётся об пол из-за собственной неуклюжести или игривого ветра, а, может, из-за его невнимательности — громко и отдастся болью в его груди. Женщина спала на тот момент, пока грудь медленно и плавно то поднималась, то опускалась.

      Сидел он там долго, в надежде, что застанет маму вне сна. Но врачи дали понять сразу, что спит она больше, чем хотелось бы и кто знает причину… Рядом сидевшая в больничном халате белого цвета Суворова молча наблюдала больше за другом, чем за остальными вокруг. Хотелось видеть его состояние.

      И именно моменты времени, когда мама была перед ним жива, он хотел растягивает неприлично долго, а вот все остальные — руками греб назад, от себя и от родных. И пока его пальцы «считали» шарик за шариком красивых деревянных бус с крестом, с губ судорожно, но так тихо срывались молитва за молитвой — казалось, он вспомнил все, что относились к здоровью. Стеклянные, но не от алкоголя глаза смотрели в неосознанно выбранную им точку, либо были прикрыты вовсе — когда как.

      Суворова брала его под руку и пыталась увести под оры санитаров, но он всё перебирал эти шарики по-новой…

      Никита замирает в моменте, пока горячая вода, переходящая в кипяток, обжигает и без того поколеченные мазолями и ранами руки, ведь голова окончательно заполняется мыслями о больной и такой горячо им любимой матери… Чуть сгибается корпусом и опускает голову, следом за которой упали устало и плечи — заплакал. Теперь уже и горячие мужские слёзы обжигали покров кожи, оставляя мокрые солёные следы и падая на паркет. Брови сводятся до морщин к переносице, глаза до «звёздочек» закрываются и сжимаются, а губы до крови прокусывают зубы. Его сильное с виду, но такое хрупкое внутри тело чуть дёргается от плача, который он так старательно глушил. Хоть и хотелось выть, как побитой и почти додыхающей собаке. А он стоял и думал. Думал кому будет нужен после смерти матери…       На кухню забегает недавно вышедшая из душа Василиса, что рывком закрывает кран и ошарашено смотрит на красные руки мужчины. Хотелось и кричать, и нервно смеяться, а может просто без умолку что-то говорить, причитать или спрашивать. Пытается заглянуть в его глаза, пытается увидеть лицо, усердно хватая ладонями, но тот лишь сопротивляется и пытается убрать женские ладони, что уже успел испачкать своими волчьими или уж крокодильими слезами. Что-то бормочет себе под нос в её адрес, но та не слушает, продолжает. Тихо шепчет ему, словно пытается усмирить дикое животное, успокаивает нежностью чуть прокуренного голоса. — Мой хороший… Иди ко мне, иди же…       Долго упрашивать не пришлось, поскольку красное и чуть опухшее лицо из женских рук переходит на грудь, упираясь носом. Просит, призывает, просто умоляет о том, чтобы пожалели и уделили внимание. Ритм её сердца остался в достаточно умеренном ритме, успокаивая и заставляя засыпать после такой встряски для нервной системы.       Суворова гладит и целует его макушку, то зарывается пальцами в кудрявые густые волосы, то сжимает ткань его футболки в руках — делает всё, чтобы успокоить разбитую душу, сердце, тело и разум. Чтобы успокоить целого мужчину, человека, любящего сына… Голубые глаза наливаются синим, когда слёзы подступают и у неё.       Осторожно опускаются на пол, располагаясь в объятии. Брюнет поднимает голову, чтобы заглянуть ей в глаза, просто увидеть её, убедиться, что она рядом и у него не едет крыша окончательно. И встречается с такими же мокрыми глазами. Пока женская рука убирала с его лица слёзы, улыбается и чуть смеётся — для её объятий и жарких поцелуев нужно было всего лишь обрыдаться, как девчонка. Он учтёт это. — Ну что ты плачешь, Никит… Всё хорошо будет с мамой, будем лечить. Мы справимся. — А сама-то? — обхватывает её спину и талию руками крепче, как бы полулежа на ней, пока та лопаткой упиралась о стену, — Ещё и «Мы». Как громко сказано…       Иронизировано и смешно, от чего до спазмов в груди больно ещё больше. Но всё равно пытается пошутить, пусть пока только получается колко. Пытается не потерять свою холодную маску, пытаясь нацепить её снова, будто не рыдал пару минут назад ей в грудь. — Хоть бы раз помолчал, хоть бы раз без своих тупых шуток…       Возмущение прерывает короткий поцелуй мужчины, что во всю наблюдал реакцию, пока Василиса не ответила ему тем же. Губы не разрывались теперь гораздо дольше, жадно обминая друг друга. Блондинку рывком тащат на себя, располагаясь также между её ног — уже спиной касалась холодного пола. Руки прижимали к телу ближе, пока тонкую шею осыпали поцелуями.       Как он долго этого ждал, хотел, гредил этим, как полоумный. Но горечь всё ещё жгла гортань и нёбо, поэтому ему пришлось остановиться и виновато кинуть короткое «извини». Извини за то, что лишил её удовольствия, которого хотела и она. Извини за то, что позволил вообще себе это снова с ней — в голову всплыл тот самый неприятный вечер подвала…       Но её пальцы лишь слегка гладят густые кудрявые волосы, спускаясь к лицу. Кусает губы, ведь ничего не может сделать или сказать — просто не имеет смысла. Их секс прямо здесь и сейчас не склеит его душу и не согреет так глубоко, как нужно.       Кудри застревают между пальцами; от их вида на лице расцветает еле заметная улыбка, вспоминая, как смеялась над его шевелюрой и кидала в след «Баран»…