Глава 18. Разлом

Тьма, что входит в тебя, уже не выйдет.

Кормак Маккарти, «Дорога»

Я был фальшивою струной,

С небес симфонией неслитной;

Насмешкой злобы ненасытной

Истерзан дух погибший мой.

Она с моим слилася стоном,

Вмешалась в кровь, как черный яд;

Во мне, как в зеркале бездонном

Мегеры отразился взгляд!

Я — нож, проливший кровь, и рана,

Удар в лицо и боль щеки,

Орудье пытки, тел куски;

Я — жертвы стон и смех тирана!

Шарль Бодлер, «Самобичевание»

      Спустя неделю с момента своего оглушительного триумфа — или, скорее, катастрофического провала, — Гермиона все еще предавалась самобичеванию и самокопанию. Каждый день, появляясь на проклятой поляне, она задавалась одним и тем же вопросом: «Зачем все это?»       Через силу она раскрывала палатку, механически готовила еду, а потом просто лежала, закутавшись в колючий плед. В голове зияла черным тоннелем пустота. Ей ничего не хотелось — ни повторять свой подвиг, ни разрабатывать новый план. Все казалось выцветшим, пресным и незначительным. Бессмысленным.       Гермиона ясно и отчетливо, будто это случилось секунду назад, помнила то, что совершила. Это знание, этот поступок, глодали ее изнутри, словно рой саранчи.       Вернулась ли ее душа в изначальное состояние с новой петлей?       Она не знала. И в этом всепоглощающем небытии, наедине с собой, беспощадно терзалась бесконечными вопросами без ответа.       Почему ее план не сработал?       Что она упустила?       Ошиблась в природе магии и времени?       Или все рухнуло из-за того, что она самонадеянно нарушила фундаментальные магические законы — совершила непоправимое?       Неужели ее тщательно продуманная задумка оказалась ложью окрыленного надеждой сознания?       Несмотря на то, что реалии временной ловушки действовали на нее угнетающе, ломали морально и подтачивали эмоциональную стабильность, Гермиона все тщательно взвесила. Решение лежало на поверхности в ожидании своего часа. Связь с надежным союзником через патронус была первым шагом в реализации ее замысла.       Однако на долю секунды, прежде чем назвать имя, она на мгновение поколебалась. Предложение Волдеморта было убедительным и оттого крохотная задержка, червячок сомнения, показались ей страшным предательством. Прежде всего самой себя.       Из-за клубившегося в груди раздражения казалось, что телесный патронус не явится на ее зов. Но она решительно вскинула палочку. Шепот слился с ветром. Плавный взмах кисти и сердце окутало щемящее счастье.       Сияющая потусторонним светом выдра настороженно замерла у ног — совершенно несвойственное ей поведение — и как будто с укоризной посмотрела на Гермиону, целясь взглядом прямо в душу. Нос из белесого плотного пара подрагивал, словно к влажному запаху осени примешался едкий смрад сомнений, словно выдра недоумевала из-за долгого промедления.       Осенний холод кусал горячие щеки, пока Гермиона прислушивалась к шелестящей тишине леса вокруг, ища подсказки. Но едва она открыла рот, как слова сами сложились в четкую мелодию. И когда патронус исчез в тени ночи, унося ее голос к правильному адресату, она почувствовала облегчение.       К сожалению, оно продлилось недолго. После трансгрессии к «Дырявому Котлу» Гермиона в ожидании Сириуса Блэка считала минуты на серебряном циферблате, и ее сердце билось все быстрее в такт секундной стрелке.       И Сириус не подвел ее. Он не заставил себя ждать: высокая фигура решительно шла с другого конца улицы.       Гермиона опасалась, что он либо не придет вовсе, либо придет не один, а с аврорами или другими участниками Ордена. За исключением Люпина, она не собиралась никого посвящать в детали своего замысла. Рискованного и оттого, по внутреннему наитию, наверняка осуществимого. Поэтому она умело сыграла на чрезмерной импульсивности Сириуса. Ее послание никак не могло оставить его равнодушным.       Блэк поравнялся с ней и замедлил шаг. Он бесшумно выступил из желтящего ореола света уличной лампы, едва справляющейся с ночной тьмой, и оказался в полумраке. На его лицо тут же легла глубокая тень, делая черты более резкими и суровыми, добавляя лет. И перед ней словно предстал тот самый Сириус из дома на площади Гриммо, 12, — полный гнева и затаенной боли, чей взгляд утратил прежний блеск после долгих лет в Азкабане. Тот Сириус, при виде которого по ее позвонкам зазмеились мурашки: несломленный, не смирившийся с вынужденной неволей, но все еще бессильный перед судьбой.       Гермиона непроизвольно вздрогнула, чуть не сделала шаг назад. В желудке образовалась тянущая пустота.       Сириус смотрел настороженно, его серые глаза казались холоднее осеннего ливня. Палочка твердо указывала прямо в ее сердце. Гермиона подавила желание закусить губу, чтобы не выдать волнения. Вместо этого она незаметно стиснула пальцы в кулак.       — Без резких движений, — предупреждающе бросил Сириус. — Выкладывай. Кто ты такая? Кто послал тебя?       Ледяная стена отчуждения застала ее врасплох. Боль пришла неожиданно. Но она спрятала эти чувства настолько глубоко, насколько могла, чтобы не споткнуться о них в решающий момент и не проявить слабость.       Сириус тем временем с неприкрытой агрессией провел сверкнувшей красным всполохом палочкой перед ней и твердо продолжил:       — Я не стану церемониться. Что тебе известно о предателе?       Он явно готовился к стычке, судя по напряженной позе, отведенной для упора ноге, и рыскающему по пустой улице взгляду.       Гермиона подняла ладони, демонстрируя мирные намерения.       — Я одна, — спокойно заявила она. — Можете не утруждаться поиском несуществующей засады.       Гермиона мысленно похвалила себя за внешнее самообладание.       — Давайте зайдем внутрь, мистер Блэк. Я все объясню.       Она быстро кивнула в сторону зачарованной от маглов двери и заметила, как Сириус скептически ухмыльнулся. Ей пришлось проглотить подкатившую к горлу обиду из-за его недоверия. Оно было вполне обосновано, но что-то иррациональное не давало так просто с этим смириться.       — Здесь холодно, а разговор предстоит долгий, — настаивала она.       — Предпочту узнать все сразу. И предупреждаю: не играй со мной. Или мне придется оправдать славу своей фамилии.       Гермиона не знала, была ли это бравада или он и впрямь настроен настолько серьезно, что не скупится на угрозы. Она еще никогда не видела его таким.       — Не я ваш враг, мистер Блэк. Не я.       Она решительно отвернулась от него, проигнорировав его недоверчивый прищур, и толкнула стенающую несмазанными петлями дверь. На нейтральной территории, в пропахшем пряным элем, полупустом зале «Дырявого котла», Гермиона чувствовала себя уверенно, почти спокойно, если не считать того, что она задумала.       Она миновала два занятых ночными посетителями стола и устремилась к знакомому углу, где коротала в прошлый раз время, прежде, чем опрометчиво вступила в злополучный спор. Сириус уселся чуть сбоку, к глухой стене, оставив на виду палочку, будто напоминание, что он ей не доверяет. Гермиона в свою очередь вновь продемонстрировала, что не собирается нападать: положила пустые руки на стертую от времени столешницу.       На предложение шагнувшего к ним бармена, что-нибудь выпить, они в унисон попросили их не беспокоить. А потом переглянулись, и Гермиона подавила неуместную улыбку, уже появившуюся на губах. Сириус дернул плечом и нахмурился.       — Я обеспечу нам приватность, — пояснила она и шепнула: — Муффлиато.       Гермиона повела кистью по кругу, и полог тишины схлопнулся над их головами, отрезав приглушенные звуки паба и звон посуды. Сириус напрягся из-за незнакомой магии, сжал пальцы на рукояти древка, но промолчал и не сдвинулся с места.       Гермиона осталась собой довольна. Это было непростое заклинание, особенно без палочки. Она оттачивала беспалочковую магию на легких чарах, помня, насколько беспомощной оказалась без проводника волшебства. А оставаться безоружной ей больше не прельщало.       — Кажется, ты просто тянешь время, — процедил Сириус, прищурившись. — Скоро подоспеют твои приятели? Слишком безыскусная ловушка на слезливую историю и миловидную девицу. Если бы не телесный патронус, меня бы тут не было.       — Один мой «приятель» тебе бы очень понравился, — ностальгически улыбнулась Гермиона, отбросив манеры и вежливость по примеру Блэка.       От нее не укрылся брошенный между делом комплимент, и внутри разлилась сладкая капелька тепла, как после горячего чая с гречишным медом.       — Я тебе сейчас о нем расскажу, — продолжила она. — Только сначала ответь на один вопрос.       Гермиона наклонилась над столом чуть вперед, завладев всем вниманием мужчины.       — Что ты знаешь о петлях времени?

***

      Сириус вышел из ее открытого сознания с выражением нескрываемого страдания на вмиг осунувшемся и точно на десяток лет постаревшем лице.       — Этого не может быть.       Уголки его губ подпрыгивали и опускались, как будто лицевые мышцы защемило и те никак не могли занять правильное положение. Ее сердце сжалось.       — Он же наш друг, — голос его провалился в бездонную яму, осипнув до хрипоты, — Мы столько прошли вместе. Все. Вчетвером.       Он пытался убедить ее или себя в чем-то, что кажется никак ему не поддавалось. Правда неприглядной откровенностью вонзилась в мозг. Сириус шептал под нос что-то невразумительное, то бледнел, то краснел, и наконец, словно у него оборвались последние нити, поддерживающие в вертикальном положении, осел в глубокое кресло.       Они сняли мебелированный номер под неодобрительное пыхтение бармена несколько часов назад, и Сириус вызвал патронусом Люпина, стоило переступить порог обветшалой комнаты. Римус ответным посланием обещался явиться к рассвету, туманно намекнув на какие-то незаконченные дела.       В ожидании друга и переваривая правду, Сириус отстраненно крутил в руках изогнутое когтем древко кузины Беллатрисы. Гермиона отдала палочку в знак подтверждения своих слов, а потом обнажила рану на сердце, показала телесный шрам и тяжелые полные эмоций воспоминания.       Она неприкрытой откровенностью о будущем прошлась по каждому из них: по судьбам Сириуса и Римуса после смерти Джеймса с Лили, по тяжкой ноше Гарри, так рано осиротевшего, но не сломавшегося, затронула прошлое Регулуса и его выбор, показала борьбу и скитания, выпотрошила себя наизнанку. Скрыла лишь сокровенное: теплые встречи и обещание, данное в старинном доме — бывшем убежище — из того далекого прошлого, кажущегося сейчас лишь страшным сном из другой жизни.       Сириус с силой прогнул палочку Беллатрисы в руках, будто пробовал ее на прочность, а затем отбросил на подлокотник и отчаянно вцепился руками в волосы. Гермиона не знала, чем ему помочь, сжимала холодную кружку в одеревеневших пальцах и ждала.       Спустя несколько минут, Блэк наконец поднял на нее затуманенный слезами взгляд.       — Значит он… — Сириус заметно сглотнул, кажется слова давались ему с трудом. — Он сделал другой выбор? Рег пошел против него?       Она кивнула. В его глазах, с бушевавшим штормом отчаяния, мелькнула молния гордости.       — Мне жаль, — выдавила она.       Гермиона не умела утешать. Да и слова были излишни. Ничего уже не изменить.       — Идиот, — едва слышно буркнул Сириус.       Он резко повернул голову и закрылся от нее черной пеленой волос, но Гермиона успела заметить, как одинокая слезинка скатилась по его небритой щеке.       Горло сдавил спазм. Она уткнула взгляд в кружку остывшего чая, которую не выпускала из рук, сосредоточившись на том, как рябь из-за тремора расходилась по золотистой воде. С каждым разом переживать воспоминания становилось все труднее. И боль не притуплялась со временем, кто бы что не говорил по данному поводу.       Время совсем не лечило. Оно калечило. Ломало изнутри с извращенным удовольствием.       Они долго сидели в густой тишине. Настойчивый стук в дверь прозвучал громче взрыва Бомбарды. Затем, спустя паузу, он раздался вновь.       Сириус рассеянно моргнул, резко дернул головой, отбрасывая со лба спутанные черные пряди, и, будто бы этим движением стряхнул с себя невидимую тяжесть. Он глубоко вздохнул, резко встал и, не колеблясь, снял запирающие чары с двери.       Люпин выглядел немного помятым, как после нескольких бессонных ночей кряду: под глазами залегли тени, шрамы на бледном лице казались особенно резкими. В отличие от Сириуса, он не стал сразу же задавать вопросы, лишь бросил на Гермиону пристальный взгляд, в котором не было открытой враждебности, а скорее осторожное любопытство.       Римус остался верен себе, он вежливо поприветствовал всех и молча встал рядом с креслом друга. Взгляд его зацепился за палочку в руках Сириуса, и глаза широко распахнулись.       — Это?..       — Да.       — Но откуда?       — Гермиона сейчас тебе все расскажет, — хмуро сказал Сириус. — Лучше присядь.

***

      Одной лишь легилименции, разумеется, было недостаточно: при умелом подходе события легко поддавались корректировке в выгодном окклюменту свете. Гермиона при должной подготовке научилась скрывать ключевые детали и частично направлять воспоминания в нужное русло. Возможно, не столь искусно, как это в будущем делал профессор Снейп, успешно утаивавший правду от Волдеморта, но она уверенно двигалась в нужном направлении.       От чего на осторожное, но рациональное предложение Люпина, проверить подлинность воспоминаний в Омуте памяти, она без колебаний согласилась. Ей требовалось их безоговорочное доверие.       — Я попробую вызвать Кричера, — не скрывая недовольства в голосе при упоминании домовика, сказал Сириус. — Помнится, дома был подобный артефакт.       Так дорога вновь привела их в библиотеку дома на площади Гриммо, 12.       В привычной обстановке Гермиона впервые за долгое время ощутила, что приближается к точке невозврата. Что пути назад больше нет. В прошлый раз она старалась не обращать внимания на знакомые детали, но чем ближе был решающий момент, тем сильнее предавал разум, ища бреши в ментальной защите, стараясь найти путь к отступлению.       В стенах старинного дома, где даже самые, казалось бы, незначительные мелочи — будь то потертый, из грубой шерсти ковер у камина, на котором она когда-то сидела, грея озябшие руки, а по бокам теснились Рон с Гарри, шепотом делясь страхами и мечтами об окончании войны; или тусклый свет масляной лампы, выхватывающий из полумрака пыльные томики магических сказок, которые давно не открывались, но о которых так любил рассказывать Рон, когда им казалось, что счастье — это больше не про них, а отчаянные мысли мешали спать по ночам, все это будило воспоминания. Мелочи пробуждали прошлое и будущее одновременно, наполняя разум лишними эмоциями, напоминая, что все уже не будет как прежде и вмешательство во время не пройдет даром. И Гермионе стоило немалых трудов собраться с мыслями.       Близость Сириуса мешала сосредоточиться не меньше, чем воспоминания. Его пристальные взгляды, его, как она помнила, мягкие губы, которые он нервно кусал, не находя себе места. Гермиона до покалывания в кончиках пальцах хотела рассказать ему всю правду, открыться, чтобы он, как тогда, в их последнюю встречу, вновь удержал ее в реальности, не дал уйти ко дну. Хотя бы на мгновение сбросить с плеч тяжесть вины и ответственности.       И несмотря на то, что в ее распоряжении было все время мира, — оно же утекало сквозь пальцы. Гермиона не могла отступить, поддаться слабости. Стрелки старинных часов над камином неумолимо бежали по глазурному циферблату вперед и только вперед, и она не должна была от них отставать, не имела права упустить элемент неожиданности или растратить с трудом собранную решимость.       — У меня есть план, — наконец произнесла Гермиона, когда схлынула волна злости, вины и потрясения, когда Сириус и Римус убедились в реальности открывшейся правды. — Сегодня все закончится. Тот-кого-нельзя-называть падет. А вы призовете к ответу Петтигрю.       Она изложила самую суть. Но никак не ожидала встретить решительный отпор, когда ее идею отвергли. Обливиэйт почти сорвался с кончика палочки.       — Мы должны сообщить директору Дамблдору, — твердо стоял на своем Люпин, при молчаливой поддержке Блэка. — Это самонадеянно и может обернуться катастрофой.       — Нет! Больше никто не узнает, — яростно возразила она. — Я сделаю это с вами двумя или…       Молчаливое окончание фразы тяжестью осело между ними.       — Или что? — резко вклинился Сириус. — Пойдешь одна? Это самоубийство.       Он раздраженно фыркнул, прошелся вдоль потухшего камина и, грязно выругавшись, хлопнул ладонью по заставленной антиквариатом каминной полке. Оказавшаяся рядом с его рукой медная статуэтка Кали — богини времени, смерти и разрушения — почти слетела на пол, опасно закачавшись.       — Гермиона, послушай, — увещевал Люпин, бросив предупреждающий взгляд на Сириуса. — Орден поможет. Ты же знаешь. А Грюм обеспечит поддержку авроров.       Ее голова разрывалась на части от напряжения. А нужные слова никак не приходили. Они не понимали через что она прошла, они не знали всей правды. Гермиона вжала полумесяцы ногтей в ладони и кратковременная боль немного отрезвила.       — Если кто-то узнает, то все пойдет прахом, — выдохнула она, стараясь говорить спокойно. — Все рухнет.       — Ордену можно доверять, — не сдавался Люпин. — Не знаю, что произошло с тобой в будущем и почему ты сомневаешься в союзниках, но я уверен в них и готов отдать за свои слова жизнь.       — Грюм тоже не подведет, — поддержал Блэк. — Он потерял слишком много из-за этой войны. Борьба с Пожирателями Смерти — это его воздух. Не счесть сколько его сослуживцев сгинуло по вине этих кровавых псов.       Ей хотелось рычать из-за их упертости, глаза то и дело возвращались к неутомимым стрелкам часов. Гермиона была уверена, что Дамблдор непременно воспользуется ситуацией и не позволит вмешаться в свою растянувшуюся на долгие годы шахматную партию. Ради общего блага, разумеется.       Гермиона решительно шагнула вперед. Если она проиграет обычный спор, маленькое сражение, то никогда не победит в войне. Ей нужно было убедить одного из них, а потом останется дело за малым.       — Дело не в том, что я не доверяю кому-то конкретному, — голос Гермионы стал тверже, она вздернула подбородок. — Предательства порой случаются даже там, где меньше всего их ждешь. Ваш лучший друг тому яркий пример. Просто давайте обойдемся своими силами и будем придерживаться плана. Я выбрала вас не случайно. В вас я уверена. Прошу, прекратим этот спор. У нас мало времени, — она поймала в капкан потемневший взгляд Сириуса и хлестко, как пощечина, выплюнула: — Петтигрю скоро придет к Поттерам.       Она надавила на больное, на еще свежую кровоточащую рану, и по побелевшим, изменившимся лицам Блэка и Люпина, Гермиона безрадостно поняла, что выиграла этот раунд.       Когда все было сказано и решения приняты, ей оставалось лишь ждать. Больше ничего не зависело от нее. В душе нарастала тревожная пустота, в которую Гермиона с дрожью погружалась, как в закрытую купальню с ключевой водой, никогда не ощущавшую тепла солнечных лучей.       Позднее, глубокой ночью, сразу после совместной трансгрессии в Годрикову Лощину, Люпин мягко коснулся плеча Гермионы, едва они очутились рядом с нужным домом. Он отвел ее в сторону, словно хотел доверить какой-то секрет. Сириус метнул на них вопросительный взгляд, но, уловив безмолвную просьбу друга, лишь молча кивнул. С гордо поднятой головой Блэк оставил их наедине и без слов опустился на лавочку неподалеку.       — Я понимаю, почему ты хочешь сделать это лично. Но…       Гермиона настроилась на возражения, но Римус остановил ее, слегка приподняв ладонь. Его щека, испещренная старыми шрамами, неестественно дрогнула.       — Но ты не обязана, — продолжил он. — Ты и так сделала многое. Непозволительно многое. В одиночку. И мы никогда не сможем искупить этот долг перед тобой. Но позволь помочь. Позволь хоть немного облегчить ношу. Я могу выпустить проклятие за…       Гермиона печально покачала головой. Римус слабо улыбнулся, в глазах мелькнуло понимание.       — Это не из-за личных амбиций, — у нее возникло непреодолимое желание объяснить свой мотив. — И не потому, что я хочу что-то кому-то доказать. Просто… это мое личное бремя. И если я не смогу все завершить, то исправлять уже будет нечего. Некому.       — Но цена?.. — тихо спросил он.       — Я давно готова заплатить.       Только облекши мысли в слова, она поняла, что лжет самой себе. Ей все еще было страшно. Ужас скребся в груди, не давая нормально дышать.       — Мы рядом, — твердо произнес Люпин. — Просто попроси.       Гермиона кивнула. В горле запершило, и она поспешила сменить тему:       — Петтигрю ничего не понял?       — Нет. — Только что мягко светящийся от внутреннего тепла Люпин разом растерял свое благодушие. Его кулаки сжались. — Он попрощался с нами спокойно. Даже обнял Гарри как ни в чем ни бывало. Ушел, преисполненный какого-то мерзкого довольства, с яркой улыбкой на губах. Сириус в тот момент едва не сорвался.       Гермиона тут же насторожилась. Если они все же выдали себя, если Сириус как-то не так посмотрел на Петтигрю или, не дай Мерлин, сказал что-то лишнее, все могло рухнуть.       — Не беспокойся, — точно распознав по выражению ее лица тревогу, поспешил развеять опасения Люпин. — Ты хорошо придумала с зельем, которое обуздало вспыльчивый нрав нашего друга. Так что Питер ушел в полном неведении. А Джеймс, Лили и Гарри теперь в полной безопасности.       Она тут же мысленно укорила себя за поспешные выводы, обернулась и бросила на Сириуса извиняющийся взгляд. Он, конечно, не мог их услышать или прочитать ее мысли сквозь плотную стену окклюменции, но чувство вины все равно обожгло.       Сириус удивленно вскинул брови, но улыбнулся ей с неожиданной теплотой, будто хотел поддержать, даже не зная, о чем именно они говорили.       — Если позволишь, я бы взял рецепт твоего замечательного Умиротворяющего бальзама, — сказал Римус, слегка почесав белесый шрам в уголке рта. — Никогда не знаешь, где еще может понадобиться немного внутреннего спокойствия.       — Комплимент немного не по адресу, — из ее глотки вырвался нервический смешок. — Если Северус Снейп узнает, что я раздаю его наработки, то проклянет меня.       — Серьезно? — Римус выглядел пораженным. — Он сам дал тебе это зелье?       — Не совсем. Скорее, я… одолжила его из одного довольно хорошо охраняемого сундука. — Она впервые за день улыбнулась искренне. — Только не говори Сириусу, кто автор его спокойствия. Боюсь, его хватит удар.

***

      Когда до решающего момента оставались считанные минуты, Гермиона подсознательно желала провалиться в вакуум, раствориться в пространстве и вынырнуть, когда уже все будет кончено. Такое необходимое забытье виделось подарком судьбы. Вот только судьба была к ней совсем не благосклонна. Иначе Гермиона не застряла бы в одиночестве в прошлом, а осталась бы в своем времени, с друзьями и родителями. И ей бы не пришлось делать выбор, из-за которого она сегодня стояла в Годриковой Лощине.       Ей нужно было сосредоточиться. Гермиона тряхнула головой.       Ее разум, будто ища в этом последнюю защиту, цеплялся за любые детали: сухой кленовый лист, с шорохом осевший на мысок ботинка от легкого порыва ветра, тяжелое дыхание, распоровшее тишину ночи, дрожание пальцев на теплой, отполированной рукояти из грецкого ореха и чуть сыроватый, но свежий запах осени.       Она знала слова, отточила движение. Намерение кристально ясно отпечаталось в сознании. Сомнения отошли на задний план.       Секундная стрелка часов, как в замедленной съемке, отщелкнула деление, и рука взмыла в воздух. Три острых линии. Два слова. Одна душа.       Ткань пространства разорвалась, впуская в ночь дымный силуэт.       Вспышка света. Глухой удар о землю. Шипящий выдох, от которого закружилась голова, будто вместе с углекислым газом из альвеол ее покинуло что-то еще — важное и неуловимое. А потом пришел пробирающий до костей холод. Организм словно запоздал с реакцией и теперь наверстывал упущенное: ее мелко затрясло, в глазах помутилось, и наковальня в висках заработала с утроенной силой.       Мысли наскакивали друг на друга, подобно в панике разбегающимся муравьям из разрушенного муравейника.       «Все закончилось?»       «Почему так тихо?»       Но не было ни облегчения, ни ясности.       Все ее помыслы до этой секунды крутились вокруг заветного: выбраться из петли, разорвать кольцо времени. Она сделала все ради всеобщего блага, а по итогу получила… ничего.       Хотя…       Что-то в ней окончательно надломилось. Она чувствовала это — неправильность, глубокий изъян. Образовавшийся внутри разлом покрылся чем-то едким и гадким. Несмываемым.       Ходячий мешок из мяса, крови и костей, держащийся на тонких лоскутах кожи. Пустая оболочка, как после встречи с дементорами. Они выпили ее насухо. Вырвали душу. Или ее кусочек.             «Откололась ли она?»       Она не знала, как это проверить. Но внутри зрело нечто… грязное. Ее душа стала грязной.       Прямо в тот миг.       После зеленой вспышки Гермиона вынырнула из кошмара в реальность. Или реальность превратилась в кошмар. Все спуталось. Она нерешительно подошла ближе. Каждая мышца и сухожилие противились движению. Она отрешенно мазнула взглядом по чужеродному предмету в руке, такому же смоляному, как ее почерневшие и прогорклые внутренности после темного проклятия.       Кажется, это была палочка.        Орудие — инструмент, с помощью которого она… отобрала чужую жизнь.             «Так правильно».       «Ты поступила правильно».       Мысли впивались в подкорку острыми иглами.       Но легче не становилось.       И станет ли?       Ее ноги подогнулись, и она с глухим стуком рухнула на колени. Прямо перед ним. Перед телом.       Глаза, подернутые мутной пленкой, смотрели в пустоту. Больше не кровавые, не горящие яркими рубинами.       Пустые.       Все было пусто.       Как и она. Оболочка рядом тоже лишилась души.       Безотчетно Гермиона протянула руку, коснулась бледной скулы и тут же отдернула, словно обожглась. Как будто ладонь провалилась в кипящую лаву. Как будто он все еще...       «Теплое…»       Конечно, еще теплое. Ведь прошло сколько? Пара секунд? Минута?..       Вечность.       — Гермиона, — имя прозвучало тихо и едва различимо. — Ты в порядке?       Что можно ответить, когда спрашивают такое?       В порядке ли она, если только что переступила черту?       Если внутри разверзлась кровоточащая пропасть?       Если она… убила человека?       — Он мертв, — чей-то хрупкий, надломленный шепот вернул ее в реальность.       Мертв. Она справилась. Она победила.       Мертв.       Мертв.       Мертв…       — Гермиона?       Она вскочила так резко, что закружилась голова, ее повело в сторону, и только чудо не дало упасть назад на хладную землю.       Оружие — палочка — крепко лежало в сухой ладони. Она сжала рукоять, ища в магии хоть какую-то опору.       Взгляд метнулся к дому.       Коттедж стоял нетронутый. Света не было, но внутри будто теплилась жизнь. Он не казался пустым.       — Что с ней?       — Она в шоке.       Они перешептывались, не удосужившись даже взглянуть ей в глаза.       И самое мерзкое — это сочувствие, что сочилось между строк. Жалость. Холодный и липкий голосок, от которого хотелось свернуться во всхлипывающий комок скорби.       «Нет-нет. Только не жалость».       Она разъест изнутри, сожрет гнилые внутренности, перемолет последние крохи что от нее остались. Добьет быстрее непростительного.       Когда чья-то рука легла ей на плечо — неуверенно, осторожно, — она отпрыгнула, как дикий зверь. Шипение сорвалось с губ.       — Гермиона, пожалуйста, позволь помочь тебе…       Сириус или Римус сделали очередную попытку достучаться до нее. Но сквозь шум крови в голове, распознать кто обратился к ней она не смогла.       — Я должна, — совсем не ее голос, сиплый, как после затяжной простуды. — Должна сделать кое-что еще.       Часы показались ледяными, когда она коснулась гладкого корпуса, отвела глаза, чтобы не видеть их лиц, источающих сожаление.       До начала петли оставалось меньше десяти минут.       Или до конца?       Она же справилась?       Она же не ошиблась?       Она же… выбралась?       Гермиона сглотнула горечь с языка.       «Я же пожертвовала душой не напрасно?..»       Трансгрессия далась с трудом, кажется, само пространство ей сопротивлялось, противилось инородному вторжению, но все же она перенеслась целой. Хотя хотелось, чтобы ее разорвало на мелкие песчинки.       Ее мутило. Но дело еще не окончено.       Она взмахнула палочкой. Рука затряслась и мышцы скрутило судорогой, пальцы не слушались.       — О, Мерлин…       Ее вырвало на пороге дома Гонтов. Коричневая слизь, кислая желчь, и горячий желудочный сок хлынули из нее бурным потоком. Смрад ударил в нос, обжег слизистую, вызвал новый приступ тошноты.       Она зашаталась, попятилась в темноту подлеска, ломая сухие ветки, цепляющиеся как когти за одежду.       Что-то соленое заползло в глаз. Защипало роговицу. Она яростно потерла лицо. Терла глазное яблоко, пока мелкие красные мушки не заплясали сияющим хороводом.       Ее лихорадило, из пор сочился липких холодный пот.       «Я должна закончить. Я должна…»       Удар о твердую поверхность вышиб из легких весь воздух. Она отскочила, задыхаясь, вскинула волшебную палочку на противника.       Но это оказался всего лишь иссохший ствол дерева.       — Я спятила. Что я делаю?       Она ударила себя по щеке — хлестко и больно. Боль вернула крохотную капельку здравого смысла. На долю секунды. Но этого хватило для того, чтобы очнуться.       Гермиона прогнала заклинанием зверей. Проверила часы.       Одна минута.       У нее осталась одна проклятая Мордредом минута, чтобы узнать правду. Правду, которая отправит ее в пучины жалости к себе, либо добьет окончательно.       Стоило ли подождать? Или все же закончить?       Какой ответ должен быть правильный?       «Ты же любишь решать головоломки, Гермиона. Так какой правильный ответ?»       — Я не знаю, — шелест голоса смешался с порывистым ветром, унося ее ответ куда-то в бесконечность. В вечность.       Она медленно вышла из подлеска.

***

      Вымотанная и опустошенная, Гермиона уснула на полу рядом с разбитой фарфоровой кружкой, изорванной в клочья старинной книгой и сломанной пополам от отчаяния палочкой Беллатрисы Лестрейндж.       Проснулась Гермиона от холода. Или, скорее, от навеянного им кошмара.       Над черной шеренгой безликих, неумолимых в своей жестокости волшебников высился, как исполинский дуб посреди леса, Хагрид. По его грязному лицу катились тяжелые градины слез, оседая в черной, давно нечесаной бороде. В огромных руках он держал свою самую ценную и самую страшную ношу — мертвое тело ее лучшего друга. Меловая белизна лица Гарри и съехавшие набок очки заставили Гермиону задохнуться. Легкие, кажется, позабыли, как работать с воздухом.       «Нет-нет-нет-нет!»       Не сводя глаз с чудовищной противоестественной сцены, она осела на колени и тут же вцепилась дрожащими пальцами в разворошенную заклинаниями землю. Влажный дерн почвы забил полумесяцы ногтей. К горлу подступила тошнота.       — Ваш Избранный мертв, — леденящий скрежет чужого голоса прорезал ее помутившееся сознание. — Годы призрачных надежд, пустые слова о любви и жертве… И что же осталось от ваших иллюзий?       Торжество и злорадство капали ядом со змеиного языка.       В воздухе свинцовой тяжестью повисла тишина.       А потом, после затяжной паузы, будто давая всем время прочувствовать весь ужас момента и до конца проникнуться сгустившимся в воздухе отчаянием, Волдеморт с нарочитой мягкостью продолжил:       — Но я милосерден. Я позволю загладить ваши глупые ошибки. Дам вам выбор. Преклоните колени перед новым порядком и сохраните свои никчемные жизни. Или…       Продолжение не требовалось.       Гермиона заторможенно повернула голову. Он смотрел прямо на нее. Восковые губы растянулись в хищном оскале.       — Я не буду ждать вечно.       Что-то невидимое ударило ее в грудь. Она качнулась, едва не упала назад. Один судорожный вдох, и когтистая рука грубо схватила ее за подбородок, вздернула вверх, заставляя подняться на дрожащие ноги.       Все исчезло: Орден и Пожиратели Смерти, Гарри и Хагрид. Все растворилось в холодном, затхлом, удушающем тумане. Осталось лишь ледяное прикосновение смерти.       — Что ты выберешь, девчонка?       Она неуверенно подняла на него глаза. В пылающих алым заревом зрачках отражалась насмешка.       Ужас подступил к горлу, и в этот миг Гермиона захлебнулась реальностью…       И проснулась.       В груди расползалась, будто хроническая болезнь, червоточина. Казалось, Гермиона падала в бездну, в самый Тартар, где нет ничего, кроме беспроглядного мрака, безмолвия и льда. Она с силой сжала кофту на груди. Пальцы, онемевшие и деревянные ото сна, жгло подступающей кровью.       Гермиона хотела забыть. Забыть все, что случилось с ней тридцатого октября. А еще лучше с первого августа, с того дня, когда ее жизнь превратилась в нескончаемый кошмар из борьбы, скитаний и хладного ужаса. Или еще раньше — с того самого утра, когда она проснулась волшебницей.       Как бы сложилась ее жизнь, не узнай она о магии? Родители бы ею гордились: острый ум, направленный в нужное русло. Гермиона не столкнулась бы с магической войной, дискриминацией, и на ее плечи не легла бы ответственность за сотни жизней. Мама с папой не прозябали бы в Австралии в блаженном неведении о том, что у них есть дочь. Она наверняка закончила бы колледж на высший балл и получила хорошую специальность. Может, что-то связанное с правом. Или пошла бы по стопам родителей и лечила людей. Не зубы — зубы никогда ее не интересовали. Но что-то несомненно важное, значимое для человечества. С ее умом у нее были блестящие перспективы в мире маглов. Шанс на спокойную жизнь.       А что теперь?       Где она теперь?       Застряла в лесу, не имея сил на сопротивление пожирающему ее волю отчаянию. Один на один с собственным разложением.       Слабая попытка воспротивиться горьким мыслям — «А как же твои друзья? Разве тебе не нравился Хогвартс и открывшиеся возможности? Ты ведь чувствовала себя исключительной. Как же твоя борьба — та, ради которой ты была готова отдать жизнь и расколоть душу?» — утонула в стылом озере безразличия.       Взгляд зацепился за матовый пузырек с Умиротворяющим бальзамом на столе. Рот непроизвольно искривила злая усмешка. Бальзам не мог ее успокоить. Гермиона настолько устала, настолько сломалась, что не ощущала ничего, даже горечи зелья.       А, может, и не хотела ощущать.       Откинувшись затылком на старый диван, Гермиона бессмысленно уставилась вверх. Тент палатки не пропускал свет, оставаясь темным, как небо глубокой ночью.       Какой сейчас час?       Проспала ли она весь день?       Или впереди еще изнуряющее ожидание?       Сколько еще ждать до начала петли, прежде чем она попросту сойдет с ума?       Неожиданно стало жарко, будто само солнце стремительно приближалось к ней, намереваясь испепелить навсегда.       Ей понравилось это слово — «навсегда».       Она коснулась языком неба, попробовала слово на слух, и оно шелестом растаяло в воздухе. Для нее в нем переливалась тихим звучанием мелодия умиротворения. Что-то про вечный покой, невесомость и легкие мысли. Или полное их отсутствие.       Гермиона слабо улыбнулась. Встреча с небесным светилом могла бы стать достойным финалом опостылевшего дня. Обратиться в пепел. Исчезнуть. Пусть на долю секунды кануть в небытие показалось интересным опытом.       — Насколько же ты жалкая, Гермиона Грейнджер.       Она покачала головой в ответ на собственный сухой, болезненный хрип. Обжигающая, соленая дорожка пробежала по щеке и скатилась в рот. Кажется, она не плакала уже семь дней. А может, семь лет? Семь столетий?       Сколько времени она здесь?       Одна. Израненная изнутри. С гниющей половиной души. Запятнанная и черствеющая от тьмы.       Но жар, сначала казавшийся наваждением, стал по-настоящему реален. Испарина выступила на лбу, а лицо закололо, точно в него вонзились раскаленные иглы. Пахнуло едким дымом, едва уловимой вонью тухлых яиц и чадящими, как в теплой уютной гостиной Хогвартса, дровами. Треск, так похожий на захлебывающиеся огнем поленья, разорвал оцепенение. Но Гермиона знала, что она не в Хогвартсе, в тепле и уюте, а в холодном лесу, в безраздельном одиночестве и мертвой тишине.       И в этот день в лесу никогда не начинался пожар.       Гермиона вскочила с последними остатками сил, потянулась за палочкой. Но ее обломки покинула магия. Со злости она наступила на черное древко и с глухим хрустом сломала оставшуюся рукоять. А после, едва не споткнувшись о твердую книжную обложку на земле, вылетела из палатки на поляну.       Яркое зарево ослепило.       Вокруг, пожирая все на своем пути, разверзлось адское пекло. Огонь съел добрую половину леса и подбирался к ее палатке с севера, со стороны торфяных болот. Но не стихия напугала ее до дрожи. А то, что огонь был живым.       Гермиона отшатнулась от входа. Где-то в глубине осталась бисерная сумочка с запасными палочками. Но край чернильно-синего тента уже лизнул дикий зверь. Огненная Мантикора проглотила палатку — ее единственное убежище — за долю секунды. И тихо, но неумолимо приближалась к ней.       Ступор сковал каждую мышцу. Непрошенные воспоминания о последних столкновениях с Адским пламенем заставили свернуться кишки в плотный ледяной узел.       — Почему? Ч-что… — зубы отбивали чечетку.       — Помнится, в нашу последнюю встречу вы были куда решительнее… Гермиона, — голос, который она узнала бы среди тысячи, оставался бесстрастным, но именно в этом и скрывалась его опасность.       Ее затрясло по-настоящему. Гермиона застыла в судорожном вдохе. Затылок пронзило ощущение чужого взгляда. А в живот, будто с силой, вонзили ржавый, зазубренный клинок и с садистской жестокостью медленно провернули его бесчисленное число раз. Сначала по часовой стрелке, а потом против. И так по кругу.       Как же она ошиблась. За ней явилось не солнце. А нечто иное, скрывающееся на противоположной стороне, в глубокой беспросветной тени, за плотной, непроницаемой завесой. Что-то темное, лишенное и толики света, удушающее своей безжалостностью.       Огонь обступил кольцом. Стоило протянуть руку, как плоть обратится в дым, а кости растворятся в пепле. Но в то же время магический зверинец из всевозможных темных тварей не трогал ее. Гермиона оказалась в смертельном круге, где одно неверное движение приведет к погибели.       Волдеморт смотрел равнодушно, ни тени злости или предвкушения от предстоящей расправы. Гермиона заметила его окутанный тенями силуэт среди яркого оранжевого безумия, когда, в отчаянной попытке скрыться, заметалась на своем крошечном островке безопасности. Всполохи огня подсвечивали бледное лицо Темного Лорда, в кровавых радужках плясало вызванное им необузданное пламя Ада.       Гермиона не хотела сдаваться так легко. Не после всего, что совершила. Наверняка, он пришел за возмездием. То, что он вообще нашел ее, помнил ее, оказалось второстепенным по сравнению с ужасом, охватившим в тот миг, когда она осознала простую истину — Он здесь.       Волдеморт приближался неспешно, двигался скупо и плавно, будто не ступал по пеплу, а скользил по раскаленному воздуху. Звери расступались перед своим повелителем, уважительно склонив морды с оскаленными огненными пастями.       — Признаться, я много раз представлял нашу встречу, — буднично начал Волдеморт, словно рассуждал о погоде. — В первый день, окажись ты передо мной, я бы уничтожил тебя. Без раздумий. Но, к твоему счастью, у меня нашлись более срочные дела, чем банальная месть. Во второй, возможно, ты бы в полной мере ощутила всю степень моей ярости. Но и тогда я предпочел оставить тебя… на потом.       До пылающего круга оставались считанные шаги, а он все не умолкал.       Гермиона судорожно сжала зубы, прокусив язык до боли, до металлического вкуса крови. Дрожащиее пальцы намертво вплавились в плечи, за которые она себя держала, чтобы не рассыпаться, не убежать, остаться на месте и достойно встретить смерть. Но смиренно слушать рассуждения о карах, которые он для нее придумал, оказалось немыслимой, изощренной пыткой.       — На третий, — продолжил Темный Лорд, небрежно отгоняя рукой в черной перчатке сонм огненных змей со своего пути, — ты продержалась бы дольше. Я бы дал тебе время осознать масштаб совершенной ошибки. Ты бы запомнила навсегда, что значит перейти мне дорогу. Но и тогда у меня нашлись дела поважнее. И на следующий день, и после. Тебе несказанно повезло, девчонка, что в списке моих дел ты занимала едва ли не последнюю строчку.       Он слабо улыбнулся, губы лишь слегка растянулись в уголках, обнажая в его лице что-то нечеловеческое, почти дьявольское. Она не могла оторвать от него глаз. Застыла, как вспугнутая голодным волком лань.       — Наверняка ты уже спрашиваешь себя: почему же теперь? Что изменилось? — Он выждал театральную паузу, давая вопросу повисеть в воздухе, прежде чем ответить. — Успокойся, сегодня ты не умрешь. Ни от моей руки, ни в этом огне. Сегодня ты получишь шанс. Не наказание, а возможность. А в ответ на мое милосердие, я хочу маленькую, совсем ничего не значащую услугу. Сотрудничество. Чтобы часы продолжили свой бег как положено, не приводя к бессмысленности ушедшего времени.       Он стоял рядом. Почти дышал ей в лицо. Прошел сквозь дрожащую маревом завесу огня, оставив позади лишь пепелище, смрадную вонь сгоревшего с его обитателями леса и густую, тягучую ночную тьму. А Гермиона задыхалась от осознания — он не собирается ее убивать. Он что-то задумал. И это «что-то» удерживает самого опасного волшебника магической Британии от немедленной расправы над ней.