Глава 21. Часть 1. Месть

Око за око, и мир ослепнет.

Махатма Ганди

      Гермиона замерла и с недоверчивой осторожностью разглядывала величественные кованые ворота перед собой. Когда Волдеморт оставил ее перед ними — без палочки, без объяснений, сметенную и раздробленную, — она лишь успела в ответ нелепо приоткрыть рот на его отрывисто брошенное: «Ждите». Ее потерянный взгляд застыл на панцире бронзовой жужелицы, чей хитин отливал медью под редкими лучами полуденного солнца. Насекомое методично перебирало маленькими лапками по дну лунки в твердом черноземе рядом с местом, где секундой ранее была начищенная туфля Волдеморта. Воздух почти не дрогнул во время его перемещения, только легкое марево исказило пространство. Трансгрессия, как и всегда, прошла бесшумно.       В тот миг растерянность выжгла дотла все прочие мысли Гермионы. В голове воцарилась звенящая и всеобъемлющая пустота. Вакуум. И лишь где-то там, на дне пустого разума, продолжала биться одна-единственная мысль. Та, что робко скреблась в сознании на протяжении всех этих бесконечных, изматывающих петель. Та, что тоской тлела одинокими ночами за костяной клеткой ребер. Мысль, о которой Гермионе невольно напомнил сам Волдеморт.       «Надежда».       «Сихасин» на языке народа Дине означало надежду.       — Надежда… — порывистый шепот сорвался с пересохших губ. Гермиона судорожно прижала ладонь ко рту, в нелепой попытке удержать слово, спрятать его внутри, сохранить. Но было поздно. Порыв ветра украл тепло ее дыхания и унес прочь в свинцовую сталь неба.       Легко проглоченное ветром слово, словно из другой жизни или другого мира, где надежда не казалась столь эфемерной, растаяло, так и не коснувшись ледяной корки на ее сердце.       А была ли эта надежда?       Кажется, в ее толковом словаре страница с этим словом склеилась сукровицей вместе с такими позабытыми понятиями, как счастье, везение, мечта… будущее. И не оторвать их друг от друга, безвозвратно не повредив заскорузлую от лимфы и крови бумагу.       Гермиона обессиленно опустилась на землю. Вот он — шанс бежать, далеко, без оглядки. Но зачем? Что даст ей эта заимствованная у времени пара часов? Она не сомневалась: едва за полночь за ней явится Он.       «Но почему он меня бросил?»       Может, стоило закричать? Как быстро сюда сбегутся его вышколенные псы, когда она посмеет оскорбить их хозяина своим грязным ртом?       Гермиона перевела взгляд на ворота. Из-за чар аллея за ними казалась непроглядным заброшенным лесом такой плотности, что даже белка с трудом перебежала бы с одного дерева на другое, не вспоров себе серое брюхо о сухие костлявые ветки. Ни о каком белокаменном поместье с острыми пиками башен в конце увенчанной пышными кустами цветущих гортензий дорожки и речи не шло. Да и самой дорожки не было. Как и цветов.       Сумрачно, несмотря на полуденное солнце в разрыве свинцовых туч. Глухо, несмотря на ветер, устало колышущий траву у ног.       Гермиона зябко поежилась и склонилась над жуком. Поднятой с земли веточкой она перегородила ему путь, помогая выбраться. Жужелица с видимым раздражением от непрошеного вторжения зашевелила длинными усами-щеточками.       — Даже ты отказываешься от моей помощи? — вздохнула Гермиона.       — Что ты делаешь?       Она застыла. Мышцы словно окаменели, а может, Крауч-младший — а именно его неприятный голос Гермиона услышала — успел наложить парализующее заклятие. Пальцы не слушались. Веточка с хрустом переломилась пополам в ее руке, острым концом впившись в плоть ладони между большим и указательным пальцем. Кровь проступила рубиновой каплей, и жгучая боль смела прочь оцепенение. В голове прояснилось: теперь она отчетливо поняла, что задумал Волдеморт.       — Ты глухая? — Подошвы ботинок Пожирателя шаркнули по камню: он приблизился. — Салазар, тупые маглы совсем распоясались.       — Маглы? — Гермиона не собиралась прикидываться идиоткой, но слово само вырвалось хриплым, неразборчивым карканьем.       — Проваливай в ту дыру, из которой вылезла, магла, — зло выплюнул Крауч-младший. О его неприкрытую ненависть можно было порезаться. — И не задавай ненужных вопросов.       Гермиона осторожно поднялась, и в ногах слегка закололо от прилива крови. Она обернулась.       Крауч-младший при свете дня казался бы вполне обычным молодым мужчиной, коих бесконечное множество можно встретить на улочках Лондона — не красивый, но и не отталкивающий, светлокожий, с соломенными волосами чуть длиннее, чем нужно для удобства, — но все впечатление портила брезгливая гримаса, с которой он кривил рот. Тонкая верхняя губа даже слегка подергивалась.       Гермиона почему-то подумала, что, быть может, Волдеморт поит их какой-то секретной сывороткой наподобие Амортенции, но с обратным эффектом. В ее голове не укладывалось, как можно настолько ненавидеть кого-то просто за одно его существование.       — Я не магла, — сказала Гермиона и мысленно с тихой грустью посетовала, что это правда.       Крауч-младший не выглядел особо обрадованным ее заявлением. Его глаза сузились.       — И кто же ты?       «Сказать ему, что я гостья его хозяина? — размышляла Гермиона. — Или продолжить разыгрывать эту безыскусную постановку выездного театра?»       Шансы на успех первого варианта Гермиона здраво оценила как почти нулевые, если не меньше. Он не смог бы связать «маглу» и «гостью» воедино. Это было выше его промытых идеями о превосходстве крови мозгов. Несомненно, когда на стяге их движения красовалось именно выпотрошенное тело таких, как она, трудно было поверить, что их Темный Лорд удостоит чести принимать у себя маглу. Да что там, целую грязнокровку!       Гермиона сжала кулаки почти до хруста. Крауч-младший вскинул руку. И, конечно же, она отступила назад, заметив палочку в его пальцах. Воспоминания о пытках в подвале поместья, когда его волчий оскал сверкал поверх направленного на нее древка, живо и тошнотворно закопошились в голове, перебирая невидимыми волосатыми лапами. Точно как его легилименция скребла когтями стылую корку ее щита. Желчь подкатила к горлу.       — Хм, — Крауч-младший лениво крутил в воздухе палочкой, за кончиком которой она неустанно следила. — Не магла, значит.       Теперь ей точно следовало прояснить ситуацию, пока в ход не пошли проклятия. Но вести с ним диалог мешали даже не принципы — их Гермиона давно отбросила, — ей мешала низменная мыслишка, что зарождающейся червоточиной точила ее разум: если она правильно поняла и это все какой-то план Волдеморта, накажет ли тот своего пса за его провал? Уж она этому непременно поспособствует.       — Я же сказала, — отрезала она, — что нет.       В темных глазах Крауча-младшего кипела какая-то внутренняя борьба. Но палочку он не опустил.       — Что ты здесь забыла?       — Гуляю, — как можно беззаботнее ответила Гермиона и даже скривила уголок рта в нелепое подобие улыбки.       — На многие акры вокруг нет ни одного поселения, Немагла. От тебя смердит, — его острый нос затрепетал, — ложью и нахальством.       — Я долго гуляю, — дерзко возразила она.       Крауч-младший сделал к ней шаг. И в тот же миг в густом подлеске за его спиной что-то захрустело, заскрежетало и к ним с горделивой поступью вышел черный, как безлунная ночь, фестрал. Крауч-младший с заметным раздражением развернулся и махнул на фестрала рукой:       — Пошел вон. Назад я сказал. Жди.       Крылатый и тощий, как скелет, конь замер. Его тонкие костлявые ноги, обтянутые шероховатой кожей, застучали копытами по твердой земле. Животное явно что-то встревожило. Крылья, как у летучей мыши, только не в пример мощнее что по толщине, что по размаху, с силой захлопали, со свистом рассекая воздух.       Крауч-младший отвлекся, уговаривая фестрала поначалу строго, потом более спокойно, подчиниться приказу. Пожиратель почти повернулся к Гермионе спиной, явно не чувствуя в ней угрозы. И она воспользовалась моментом его беспечности.       Гермиона в несколько шагов оказалась за спиной Крауча-младшего. Она ударила его ногой под колено, и когда тот со стоном согнулся, без труда вырвала палочку из расслабленных пальцев. Чужое древко отозвалось неприятным зудом в ладони.       Это оказалось проще, чем она предполагала, легче, чем рассчитывала, и это сбило ее с толку. Не то чтобы Гермиона вообще успела собрать разбежавшиеся и затаившиеся в сознании, как стайка лукотрусов в лесу, рациональные мысли после обилия обрушившихся на нее за несколько часов откровений.       Крауч-младший медленно развернулся. Он стоял перед ней на одном колене, и слепая ярость исказила черты его лица. Теперь ему было не до беснующегося неподалеку фестрала, лишенный палочки Пожиратель раздирал ее взглядом в клочья.       — Какая интересная вещица, — решила не выходить из амплуа Гермиона, скрывая дрожь пальцев за нарочито небрежным движением руки, сжимая рукоять. — И что же эта указка умеет?       Она взмахнула палочкой, и Крауч-младший ощутимо напрягся, повел плечом, то ли собираясь кинуться в сторону, то ли, наоборот, к ней.       Гермиона невербально наколдовала невидимую плеть и щелкнула той в воздухе прямо перед лицом Пожирателя, не касаясь, но предупреждая. Он замер. В его глазах отразилось понимание.       — Немагла, — мягко начал Крауч-младший, преобразившись практически на глазах в сдержанного и учтивого человека. На его лице мелькнула вымученная, но вполне правдоподобная улыбка. — Мы не с того начали знакомство. Позволь мне представиться. Я Бартемиус, но близкие зовут меня Барти. Мы с Арионом тоже здесь прогуливались. Ты же его видишь, Немагла, не отрицай.       Крауч-младший примирительно вскинул руки, застыв в ожидании. Фестрал за его спиной фыркнул, нетерпеливо переступая копытами.       Гермиона дернула уголком рта. Он думал, будто легко сгладит первое впечатление, если просто выкажет дружелюбие, но она видела — знала — его истинное лицо. Жажду крови и боли. И то, как он упивался ее беспомощностью, заставляя вновь и вновь скручиваться калачиком на стылом каменном полу подземелья поместья.       Кровь зашумела в голове. Гермиона повела плечами, словно таким простым движением могла смахнуть хоть каплю мерзости, в которой успела изваляться за все то время, что провела в восьмидесятых.       — Странное имя для фестрала, — заметила она, чтобы не зацикливаться на безрадостных воспоминаниях. — Из магловских мифов.       — Мне это неизвестно. Не я давал ему имя, — ответил Крауч-младший и попытался встать, явно приободренный завязавшимся разговором. — Может, мы…       — Не двигайся! — излишне громко рявкнула Гермиона, не совладав с голосом, и Пожиратель покорно застыл. — Мы не друзья. — Палочка была уверенно нацелена ему в лоб. — И задушевные беседы я с тобой вести не намерена. Просто, — выдохнула она и сжала пальцами свободной руки переносицу, — просто помолчи и дай мне подумать.       Вот перед ней ее мучитель. В ее власти, на коленях, беспомощный. И его палочка почти покорилась ей. Гермиона не сомневалась, что и затаенной ненависти хватит для нужного заклинания. Для очередного непростительного заклинания.       Но желает ли она этого?       И стоит ли оно того: на миг выпустить зверя, что голодным хищным взглядом порой смотрит из любой человеческой души. Насытить его вдосталь. Заурчит ли зверь, напитавшись чужой болью, страданиями и криками? Своего она держала впроголодь. Не в пример мужчине перед собой. Пожиратели не знали рамок, не ведали пощады. Их звери — огромные и сытые — жрали все больше и больше, но так и не лопались. Их бездонное чрево годами переваривало мерзость гнилостных хозяйских помыслов. С молчаливого попустительства их темного господина.       Но так ли уж далеко ушла она?       Гермиона скривилась, будто вместо долгожданного обеда ей под нос подсунули ошметки тухлого мяса, и слюна во рту в миг стала горькой. Крауч-младший внимательно наблюдал за ней и слегка хмурился, словно пытался разрешить неразрешимое уравнение на экзамене. Она и сама себя с трудом могла разгадать, а уж ему подобная задача точно была не по силам.       До ее слуха донесся неприятный скрежет — фестрал, как котенок, терся головой о ствол тиса со звуком, будто металлической теркой сдирали кору с дерева. Гермиона бросила на него мимолетный взгляд, сжала пальцы на палочке, и рука заныла в месте, где утолщенная рукоять переходила в древко — не больно, но отрезвляюще. Магия настойчиво пульсировала на кончиках пальцев.       Гермиона резко вскинула руку:       — Круцио!       Красная вспышка, яркая, как неоновая вывеска в ночном городе, разбилась о землю в паре дюймов от Крауча-младшего. Поначалу он с недоверием уставился на развороченный заклинанием кратер в черноземе, а потом между тонкими губами мелькнул, как у змеи, кончик языка. Будто он пробовал на вкус воздух, пропитанный вонью прелой травы и жженых листьев после проклятия. Растянутый в полуулыбку рот подергивался.       Зубы впились в щеку изнутри, и Гермиона, еще не успевшая сбросить с себя пелену ненависти, задрожала мелкой дрожью.       Она могла ему показать степень владения всеми непростительными чарами, что он сам с упоением демонстрировал на ее четвертом курсе в школе. Но больше для себя, чем для него, Гермиона хотела подчеркнуть различия между ними. Что она могла удержать зверя за строгий ошейник. Могла выбирать.       — А Немагла не так проста, да? — протянул Крауч-младший, довольно осклабившись. — Что еще ты умеешь?       Но ответить она не успела. Кованые ворота протяжно, почти утробно загудели, и палочка вылетела из ее пальцев.       — Достаточно.       Антонин Долохов явился на крохотную сцену их импровизированного спектакля в самый неподходящий момент, и пока Гермиона отвлеклась на него, Крауч-младший не терял времени даром. Он сшиб ее с ног — в голове зазвенело от удара о землю. Под веками полыхнуло алым — солнце прорвало завесу туч. Горло с силой сдавило предплечье мужской руки, а тяжесть чужого тела выбила из легких весь воздух. Гермиона застонала сквозь зубы.       — Ну что, сука, теперь ты не такая дерзкая? — Пожиратель дышал злобой ей прямо в ухо, шипяще, с придыханием. Наверняка белозубо скалился от удовольствия.       — Хватит, Барти!       Гермиона расслышала какую-то возню.       — Я говорю: достаточно. Встань. Это гостья милорда.       То ли слово гостья, то ли почтительное обращение, коим они именовали своего хозяина, но скорее все вместе подействовало на Крауча-младшего отрезвляюще — тяжесть его тела вмиг исчезла с нее, и Гермиона наконец смогла вдохнуть и перевернуться набок, откашливаясь.       — Гостья? — недоверие в голосе Крауча-младшего звенело громче, чем в ее голове после удара о землю. — Вот эта?.. Она?       Впору было рассмеяться. Адреналин, впрыснутый в кровь после внезапного нападения, разогнал сонный паралич, в который она успела себя загнать буквально за несколько дней, и смех, безумный, неуемный, распирающий ее изнутри, прорвался наружу. Лопнул, как переполнившийся под кожей гнойник. Она так безудержно хохотала, что свело лицевые мышцы, пустой живот скрутило от боли, но она никак не могла остановиться. Горячие слезы струились по виску прямо в ухо. Щекотали раковину, будто провоцируя на новые и новые вспышки смеха.       — Эй, — к ней прорвался голос, — девочка?! Что с тобой?       Чьи-то руки настойчиво убрали ее пальцы от лица, и солнце — жаркое полуденное солнце, что слепящим оранжевым диском плотоядно скалилось с неба — вновь впилось в ее раздраженную роговицу. Ей на секунду показалось, что она чуть не ослепла. Завозилась на земле, отбиваясь от чужих прикосновений. Смех смолк внутри недовольным клокотанием.       Гермиона проморгалась. Жесткий рукав джинсовой куртки осушил слезы на лице. В ответ на любезно протянутую ладонь Долохова она отрезала:       — Я сама.       — Как знаешь.       Он равнодушно пожал плечами и сунул руки в карманы черной мантии. Пока Гермиона с трудом поднималась, отряхивалась и шептала беспалочковое Тергео, царила гнетущая тишина. Только одного фестрала, видимо, не волновала собравшаяся компания волшебников — он бродил по подлеску в явно безуспешных поисках достаточно грубой для него коры дерева, почесывая ороговевшие наросты на голове о каждый попадавшийся молодой ствол.       — Нам следует поторопиться, мисс Грей, — произнес Долохов, и в его нарочитой вежливости сквозило что-то похожее на издевку.       На фамилию Гермиона отреагировала легким наклоном головы в сторону мужчины, проигнорировав сверкающий гневом взгляд Крауча-младшего. Все равно Пожиратель Смерти ничего не мог ей сделать. Только лопнуть от злости.       Вопреки своему предложению Долохов не сдвинулся с места. Он неторопливо выудил из кармана небольшой сверток промасленной бумаги, увеличил тот магией, снял верхние листы, и свежая мясная вырезка поплыла по воздуху прямо к заинтересованно вытянутой в их сторону голове фестрала. Животное взмахнуло крыльями и прямо в полете подцепило мясо острыми зубами. В стороны брызнула кровь.       — Вот теперь можем идти.       Долохов криво улыбнулся, извлек из-за пазухи оловянный портсигар с выгравированной на нем причудливой птицей и отщелкнул крышку.       — Антонин, — позвал Крауч-младший, стоило Долохову развернуться в сторону дороги к поместью и зажать зубами сигарету. — Ты же это несерьезно? — Он абсолютно беспардонно ткнул пальцем в Гермиону. — Правда?       — Тебе придется самому объясняться перед Ним. — Долохов повернулся, смерил Крауча-младшего равнодушным взглядом, а затем прикурил щелчком пальцев — серый дым взвился к сумрачному небу. — И лучше заранее прихвати из комнаты мое зелье. Не помешает.       — Я же не знал…       Они оставили Крауча-младшего перед воротами — бледного и осунувшегося, — и Гермиона чувствовала толику удовлетворения от представленной картины.       Через несколько десятков футов, бодро пройденных по дороге в сторону поместья, когда в голове все отчетливее застучали молоточки, Гермиона поинтересовалась:       — А мы не можем просто переместиться?       Для нее это была не прихоть, а скорее необходимость. Тошнота и головная боль только увеличивались с каждым шагом по хрусткой каменной крошке.       — Порталом, — Долохов искоса взглянул на нее, — перемещение в вашем состоянии будет слишком неприятным. — Он задумчиво помолчал, пожевывая сигарету, а потом добавил: — Да и грязным. А вот трансгрессия на территории и в поместье запрещена. Правила безопасности.       — Но ваш Лорд, кажется, свободен от этого правила.       — Он вне правил, воробушек, — пояснил Долохов, быстро перейдя к неформальному тону, будто разговаривал с неразумным ребенком. — Заруби себе это на слишком любопытном носу.       Гермиона нахмурилась от подобной фамильярности.       — О, ну, конечно, — фыркнула она, на что Долохов лишь усмехнулся.       Дальнейший путь они проделали в молчании. Отчего Долохов не спешил нарушать тишину, Гермиона не знала, но сама она с трудом бы связала пару слов — так раскалывалась ее голова. Казалось, в висках поселилась неутомимая толпа гоблинов и ковала, ковала, ковала огромную груду металла, словно пыталась успеть к какому-то только им ведомому сроку. В глазах двоилось, и Гермиона предпочла смотреть лишь прямо перед собой, чтобы у предметов сохранялась резкость, а ее не вело в сторону точно перед скорым обмороком.       Внутри поместья Гермиона с облегченным вздохом прильнула боком к холодным каменным перилам лестницы и только благодаря им благополучно добралась наверх и не сверзлась с высоких ступеней.       Перед кабинетом Волдеморта Долохов избавился щелчком пальцев от второй или третьей подряд сигареты — Гермиона не успевала сосчитать по клацанью портсигара, — после чего пару раз стукнул костяшками в дверь. Бронзовая ручка повернулась и из кабинета неспешно вышел незнакомый мужчина среднего возраста — приземистый, плотно сбитый, если не тучный, с покрытым бисеринками пота красным, как после загара, лбом, — и, вытерев лицо кружевным платком, отрывисто кивнул Долохову.       — Родольфус, — тот хлопнул его по плечу, затянутому в старомодный синий бархатный дублет. Мантия хилой тряпочкой висела в пухлых руках мужчины.       Родольфус важно поплыл в сторону лестницы, не удостоив Гермиону и взглядом, словно она была пустым местым.       — Не стойте на пороге, мисс Грей, — ухмыльнулся Долохов, — плохая примета.       Повторного напоминания ей не требовалось, и она шагнула в кабинет. Раздраженные глаза не сразу привыкли к приглушенному свету, но он привнес в ее состояние капельку облегчения. Окно было наполовину зашторено, а против солнца, сцепив пальцы в замок за спиной, вытянулся темный силуэт Волдеморта. Гермиона затаила дыхание. Какое-то чувство, что склизкими змеями клубилось внутри живота, на миг пригвоздило ее к месту.       «Кажется, я совершила ошибку», — обреченно подумала она.       Мир поплыл, раздвоился и накренился влево. Гермиона успела упереться рукой в стену и удержаться в вертикальном положении. Нательная майка прилипла к пояснице и вся пропиталась противным липким потом.       Волдеморт не смотрел на них, не обернулся, продолжая недвижимо созерцать что-то за окном. Его голос холодным эхом пронесся по кабинету:       — Говори, Антонин.       — Мой Лорд, — Долохов почтительно склонился, его грубо вылепленное лицо посуровело и от недавнего веселья не осталось и следа. — Произошла небольшая… неприятность. Мисс Грей…       Гермиона тяжело привалилась к стене в ожидании конца доклада. Ей казалось, что череп в районе затылка расходился неровными трещинами, которые ползли к вискам, давили на серое вещество, вызывая черные галопирующие точки перед глазами и песчаную сухость во рту. Монотонный голос Долохова слился в один сплошной белый шум.       «Да наплевать! — Гермиона с трудом перевела взгляд на диван. — Я сама себя приглашу».       Не иначе как чудом добравшись до вожделенного предмета мебели, она рухнула в его объятия. Усталость придавила ее к месту, веки отяжелели, и Гермиона прислонила пульсирующий висок к прохладе деревянной резьбы на изголовье дивана. Сквозь слипающиеся ресницы ей почудилось, что змеи на спинке стрельнули языками и кивнули ей треугольными головами, а потом зашипели что-то успокаивающее.       Вероятно, на какое-то время Гермиона потеряла сознание, потому что следующее, что она помнила, — это то, как диван слегка прогнулся под чужим весом и кончик чего-то острого, вероятнее всего, волшебной палочки, мягко обрисовал контур ее ранки между большим и указательным пальцем. Гермиона медленно распахнула глаза.       Они остались одни.       Волдеморт смотрел на нее испытующе. Но она не собиралась оправдываться или злиться. Вместо этого Гермиона, превозмогая дурноту, заставила себя встретиться с ним глазами. В то же время в гудящей набатом голове она возводила барьер, используя образ мерзлых вод Черного озера. Под этой непроницаемой толщей льда она надежно спрятала хаос мыслей, неудобные вопросы и тихий, так и оставшийся немым укор за то, что он ее бросил на растерзание своему цепному псу.       Волдеморт долго изучал ее лицо, словно за то время, что они были порознь, она успела сильно измениться, а потом слегка кивнул.       — Спрашивайте, — дозволил он, будто делал ей великое одолжение. — Я вижу их — вопросы, что рвутся со дна ваших глаз.       Столь точное сравнение вызвало морозный укол у основания черепа.       Поначалу Гермиона хотела завести разговор осторожно, с чего-то нейтрального, как исследования в библиотеке, но вместо этого выпалила:       — Значит, вы пришли за мной и предложили сотрудничество, потому что так сказали духи навахо?       — А вы предпочли бы, чтобы я пришел вас убить? — прошелестел Волдеморт в ответ.       Гермиона молча выпрямилась и опустила на пол ноги, каким-то неведомым образом успевшие оказаться на диване. Голова закружилась от быстрой смены положения, и к горлу подкатила обжигающая волна тошноты. Гермиона несколько раз сглотнула, заставляя себя собраться.       — Думаю, что нет, — продолжил Волдеморт.       В мягком безмолвии кабинета он говорил слишком тихо, почти интимно, отчего вибрирующие нотки его голоса пробирались мурашками на шею, под волосы, прямо к ноющему затылку.       — Вы меня снова удивили, мисс Грей, — Волдеморт склонил голову набок, и волнистая черная прядь упала на высокий лоб. — Не сказать, чтобы я не ожидал от вас подобного. Но столь вульгарное поведение скорее присуще маглам. А вы — волшебница.       Из его уст последняя фраза звучала поистине чарующе. Будто он признавал ее. Одним лишь словом возводил на пьедестал и равнял со всем магическим сообществом. Но Гермиона не позволила опутать себя этой иллюзией. Лживая сладкая патока, что текла из его рта полноводной медоносной рекой, ничего не стоила.       Она ни на секунду не обманулась — столь услаждающие слух речи лишь инструмент, призванный затуманить разум и ослабить хватку страха, который душил ее удавкой в его присутствии каждый миг. Его политика, его поступки кричали об одном: для него грязнокровки и маглы были лишь мясом, биомассой, недостойной даже дышать одним с ним воздухом. Разве что только с небрежного жеста руки властителя сгодились бы на корм тварям, которыми он себя окружил и которыми командовал.       Память живо подкинула одну из ярких и кровавых страниц его будущего и ее прошлого: Чарити Бербидж, профессор магловедения, ратовавшая за сближение с маглами. Безжалостный змей скормил ее своей ядовитой питомице. Гарри тогда долго отходил от кошмарного видения то ли по ошибке просочившегося сквозь окклюменционный барьер Волдеморта, то ли намеренно показанного в очередной попытке устрашить. Она ставила на второе. И поэтому Гермиона не сомневалась: если бы Волдеморт не планировал использовать ее, то за нанесенное «смертельное» оскорбление ей грозила бы участь многократно страшнее.       «Лживый, лицемерный дьявол», — гнев толкался и бился в горле злобной гарпией, но окклюменция позволяла сохранять здравомыслие. Гермиона впилась в мягкую обивку сиденья пальцами, представляя под ними бледную восковую кожу. Ногти вгрызлись в диван со скрипом.       — Мои родители маглы, — вспыхнула она, вздернув подбородок. — И в этом нет ничего дурного.       — Но воспитание оставляет желать лучшего, — заметил он. Багряная радужка вокруг антрацитового зрачка слегка потемнела — в его взгляде застыло предупреждение. Но тон его голоса ничуть не потерял бархатистые нотки. И будто глубоко раздосадованный ее оплошностью, Волдеморт слегка покачал головой и добавил: — Валяться в грязи удел пьяниц и… бездомных.       — И грязнокровок, вы хотели сказать, — подсказала она ничуть не смущаясь своей дерзости. Тягучая атмосфера разговора словно располагала к откровенности.       — Возможно, — он чуть прищурился, — не столь резко. Маглорожденные. Маглокровки. Существуют куда более благозвучные варианты.       Гермиона скрестила руки на груди.       — А еще вы говорили, что маглокровки, по вашему мнению, не страдают ханжеством.       — Говорил.       Он перекатил палочку между бледных пальцев — перчатки исчезли. Гермиона моргнула.       Тишина, опустившаяся между ними, вызывала у нее почти физический дискомфорт. Один анкерный механизм напольных часов не давал тишине схлопнуться вокруг окончательно и продолжал безостановочно отсчитывать секунды. Ритмичный стук гулко отбивался в ушах, вторя шуму крови: тик-так, бум-бум, тик-так, бум-бум.       — И что… дальше?..       Гермиона осмелилась взглянуть в пугающие своим холодом и безразличием багряные глаза. Она хотела и одновременно страшилась узнать его — их — план, вот только произнести вслух такое простое, но многозначительное «мы» оказалось непосильной задачей. Оно застряло тугим комом в глотке, никак не желая проталкиваться наружу.       Волдеморт откинулся на спинку дивана, все еще рассеянно поигрывая палочкой.       — Полагаю, сначала не помешает пообедать.       Гермиона кивнула. Отсрочка разговора пришлась как нельзя кстати.       — Да, не помешает.       — И вы ни о чем не хотите меня попросить?       В изгибе его губ притаилась насмешка.       «Попросить? Его? О чем?!» — заметались вопросы в голове Гермионы, и она сильнее вжала пальцы в обивку дивана.       Наверное, все сомнения отразились у нее на лице, потому что Волдеморт пояснил:       — Ваша рана. Или она вас не беспокоит?       Как же она могла забыть про его излюбленный метод морковки и палки. Только она не ощущала себя осликом, скорее загнанной в капкан раненой дикой кошкой. А кошки не едят морковь.       Подавив раздражение, Гермиона упрямо заявила:       — Возможно, немного.       За свою жизнь Гермиона хорошо усвоила, что проситель всегда в слабой позиции — он нуждается, обнажает сокровенное. Вот только просьба никого ни к чему не обязывает, лишь подчеркивает уязвимость. И сейчас ей меньше всего хотелось признавать свою слабость. Именно с ним.       Но на данном этапе, в котором они все еще присматривались друг к другу, у нее и толики сомнения не возникло, что Волдеморт использует целебную магию и облегчит ее состояние. Безусловно, не из сострадания и милосердия, о которых он постоянно ей напоминал, будто забавляясь, а из-за злых манипулятивных игр, в которые он пытался ее втянуть.       Одно она никак не могла понять: как настолько темный маг с такой легкостью управляется со светлой магией, которая, несомненно, требует твердого намерения и сильного желания, так же, как и непростительные проклятия. Что он представляет в этот момент?       Яркие ощущения от их совместного колдовства оставались еще свежи — ее щеки и уши обдало жаром. Удивительное волшебство, что они сотворили без формул и рун, подарило больной женщине облегчение. Гермиона отчетливо помнила свое желание, что ослепительно вспыхнуло в самом ядре, самой сути ее магии и прорвалось живительным теплом в тисовую палочку.       Мог ли ее хозяин на самом деле желать чего-то светлого?       Пока Гермиона размышляла об этом, Волдеморт поднялся и теперь смотрел на нее сверху вниз. И в его глухом взгляде не отражались мириады ярчайших, слепящих звезд, что родились в момент их общего колдовства в душе Гермионы. Темный Лорд казался бесконечным и беспроглядным черным космосом с багряной световой каймой. Как бы она хотела проникнуть к нему в голову и понять, что таится за этой завесой кромешной тьмы, вызывая столь яркий свет, способный даровать благословение и стирать боль. Не может же быть, чтобы это был всего лишь непревзойденный талант, который он отточил так же, как и темную магию благодаря упорству, экстраординарному интеллекту и времени?       Она неуклюже поднялась на слабых ногах и замерла, закусив от волнения губу.       — Не рассчитывайте, что я буду вечно вас лечить, — холодно сообщил Волдеморт, пока описывал палочкой круги вокруг ее гудящей головы. — Сделка меня к этому не обязывает.       Но в тот момент ей было не до их сделки и обещаний. Едва живительное тепло ласково коснулось ее ноющей макушки, а мурашки разбежались по затекшей шее и плечам, как она словно погрузилась в теплый, как парное молоко, чан с умиротворяющим бальзамом и рябиновым отваром одновременно, взлетев на несколько дюймов на крыльях эйфории над полом. Гермиона промычала в ответ что-то невразумительное, словно напрочь утратила весь словарный запас и, с облегчением прикрыла глаза. Пока пульсация боли не отступила под напором чар, она и не подозревала, насколько сильной и изнуряющей та была.       Гермиона не сказала спасибо, когда он закончил, да и Волдеморт, видимо, не ждал благодарности, а тут же устремился к двери, бросив короткое:       — Идемте.       И она последовала за ним.