Глава 20. Сихасин

«Надежда» — нечто с перьями –

На жердочке в душе –

Поет без слов мелодию –

Не замолчит — уже.

Эмили Дикинсон

      Ноги Гермионы мягко опустились на посеребренный росой газон. Рассветное солнце выкатилось из-за горизонта сферой расплавленного золота, прошило теплыми лучами голые ветви раскидистого клена, под который они переместились, и затерялось на потрескавшемся, некогда белом, облупившемся фасаде двухэтажного дома с разрушенным временем крыльцом. Кажется, Волдеморт напрочь забыл о Статуте о секретности — ведь деревенька, посреди которой они соткались из воздуха, выглядела абсолютно магловской. А пряничные крыши из прессованного сена — по старинной тысячелетней схеме — только подтверждали подозрения Гермионы.       Пока она разглядывала незнакомую местность и гадала, не потеряла ли совсем в лесу чувство времени — рассвет наступил слишком быстро — Волдеморт навис над ее головой и ровным тоном произнес:       — Вы же благоразумная девушка?       Предостережение — прозрачное, как горный хрусталь.       Гермиона кивнула и сделала шаг вперед. Даже отстранившись, она чувствовала, как неуютное ощущение скребет когтями позвоночник. Волдеморт держал дистанцию и вел себя предельно холодно, но это ее не обмануло: он наверняка не простил ее. Если вообще был способен на прощение. Их перемирие не давало ему возможности отомстить открыто, но она догадывалась, что он найдет иной способ уничтожить ее.       И все же он казался ей другим. Но она никак не могла ухватиться за ускользающую мысль — перемена, что ощущалась даже на подсознательном уровне.       Вот только одно изменение явно бросалось в глаза. Кожаные перчатки. Гермиона приметила новый аксессуар на его длинных пальцах, так резко контрастирующий с белой тисовой палочкой и костяной рукоятью. Еще в лесу на долю секунды эта деталь сбила ее с толку. Неизменная черная, как ночь, мантия окутывала его глубокими тенями, но перчаток Гермиона на нем за все время не замечала. Хотя она и сама раньше старалась каждый день привнести хоть толику перемен в бесконечный круговорот однообразия. Возможно, не одна она.       Внезапно резкий свист разрезал густую рассветную тишину. Гермиона поначалу решила, что усилился ветер. Но, вынырнув из своих мыслей, обнаружила Волдеморта со вскинутой палочкой и с ужасом осознала, что чуть не стала удобной мишенью для поблескивающей острым наконечником стрелы. Та застыла в считанных дюймах от ее грудной клетки, нацеленная точно в пропустившее удар сердце. Снежно-белое оперение едва заметно трепетало на ветру. Порывистый вдох осел ледяными кристаллами в легких. Пальцы сжались в кулаки, но Гермиона не осмелилась отступить в безопасную зону.       Непроницаемый взгляд Волдеморта лениво скользнул со стрелы на ее лицо, и Гермионе показалось, что его одолевают сомнения, что он поддастся искушению и отпустит магию, удерживающую ее от смертельной раны. Таким образом, он даже останется верен своему слову: «Я не наврежу вам. Своей рукой».       Эта расплывчатая формулировка открывала широкий простор для фантазии и возможностей, но в тот момент Гермионе было не до словесных пикировок. Сломленная и застигнутая врасплох, она ухватилась за первую часть обещания. Вряд ли ей бы хватило ораторских способностей убедить его в бескомпромиссной сделке. Она никогда не тешила себя ложными надеждами.       Спустя мучительно долгие секунды Волдеморт моргнул, и стрела осела невесомой пылью на газон.       Все его внимание, казалось, сосредоточилось в одной точке на ее шее, где, как чувствовала Гермиона, в сонной артерии с остервенением бился пульс. Несмотря на утреннюю прохладу, ее окоченевшее тело окатило горячей волной, как во время контрастного душа.       — Идемте. Нас уже заждались.       Язык прилип к небу, и вертящийся вопрос: кто и почему хотел ее убить, так и не сорвался с губ. Гермиона двинулась к дому, едва успевая за размашистыми шагами Темного Лорда.       У рассохшейся двери с медным кольцом вместо звонка он остановился и чинно отбил три удара. Долго ждать их не заставили, словно хозяева так и стояли за дверью, поджидая утренних гостей. На пороге появилась красивая девушка, на вид истинная коренная жительница Америки, в цветастом платье с длинными волосами цвета вороного крыла. Ее раскосые подведенные черной тушью глаза смотрели в сторону, не задерживаясь на их лицах, а заломленные перед собой руки выдавали нервозность, граничащую с испугом.       — Будьте нашими гостями, — сорвалось с губ девушки хриплым шепотом, и она шире отворила скрипнувшую петлями дверь, приглашая в дом.       Первым шагнул Волдеморт, даже не удосужившись проверить, пошла ли за ним Гермиона. На секунду она замешкалась, раздумывая, не улизнуть ли за дом, а дальше в виднеющийся в рассветном тумане густой лес за пределами деревни. Там бы она могла затеряться, там бы она нашла время обдумать совершенную в спешке ошибку. Но тут глаза, темные, как бездонные колодцы, впились ей в лицо, и девушка, что стояла все время неподвижно, словно окаменевшая, повторила:       — Будьте нашими гостями.       И не гостеприимная доброжелательность сквозила в ее тоне, а безграничное отчаяние.       Голова Гермионы просто разрывалась от вопросов, теорий и загадок. И чем дальше она погружалась в происходящее, тем больше пробелов обнаруживала в своих знаниях. Ей хотелось получить хоть крупицу информации, и девушка, которая, кажется, тоже оказалась в незавидном положении, возможно, могла бы ей немного приоткрыть завесу тайны.       Гермиона в нерешительности остановилась напротив незнакомки.       — Как твое имя?       Девушка молча уставилась на нее. Непонимание и испуг плескались на дне ее глаз. Гермиона ободряюще улыбнулась, но все ее с трудом вымученное дружелюбие вмиг осыпалось пустой шелухой. Из глубины дома раздался мелодичный звон, будто тысячи колокольчиков закачались на ветру, и напуганная девушка мгновенно встрепенулась — она юркой мышкой шмыгнула в дверной проем и скрылась в тенях плохо освещенной прихожей. Гермиона осталась без ответов. А из ореола света от единственной настенной лампы посреди коридора на нее смотрел Волдеморт. И угли его глаз недобро поблескивали.       Он ничего не сказал, но Гермиона и так распознала, что он недоволен ее задержкой. Она прошла в дом, оставив дверь за спиной распахнутой. Собственноручно отрезать себе путь отступления было бы верхом безрассудства.       Дом скрипел половицами, как дряхлый больной старик, и все вокруг — от полок вдоль узкого коридора, забитых склянками с засушенными травами, кореньями и красным песком, до развешанных по углам оберегов из перьев и мелких костей — кричало о магическом происхождении жильцов. В воздухе витал и щекотал нос едва уловимый смолистый и сладкий запах ладана.       Они остановились перед приоткрытой дверью, над которой висел пожухлый пучок полыни и сморщенные белые соцветия.       Волдеморт оценивающе осмотрел одежду Гермионы, прежде чем небрежно взмахнул кистью. Кожа зачесалась, будто тысячи сороконожек заскользили по ней крохотными острыми лапками. Она не любила заклинание очищения, но по крайней мере теперь она не выглядела, будто боролась с кем-то в грязи.       — Прошу, — он указал ей на дверь.       На этот раз Волдеморт подождал, когда Гермиона зайдет в комнату перед ним. Окна с плотными муаровыми шторами надежно удерживали рассветные лучи солнца за собой. Высокий торшер с ярким, как яичный желток, абажуром нависал над круглым столиком у кресла с продавленной спинкой и служил единственным источником света в небольшой гостиной. Гермиона не сразу заметила искривленный темный силуэт с длинной тростью между плотно закрытыми окнами, но когда тот зашевелился, распознала в нем пожилую женщину в длинных бархатных юбках и шалях. Та махнула им палкой, и что-то неприятное, холодное заскользило вниз по шейным позвонкам Гермионы.       Повинуясь жесту-приглашению, она прошла к невысокому дивану напротив кресла и присела на самый краешек, надеясь, что Волдеморт сочтет ниже его достоинства устраиваться с ней рядом, тем более на такой обветшалой мебели. Так и вышло. Но от этого было не легче, ибо он встал позади, и она больше не могла держать его в поле зрения.       Согбенная пожилая женщина прошаркала в угол комнаты, тяжело опустилась в продавленное кресло и прислонила трость к подлокотнику. Ее движения были медленными и четко выверенными, будто ей стоило неимоверных трудов вообще шевелиться. Женщина тяжело вздохнула и затянулась длинной трубкой, подхваченной со стола. Кольца серого дыма устремились к потолку. До Гермионы донесся дымный, насыщенный аромат остывшего костра и сухих трав с легкой ноткой чуть кислого чернослива.       Гермиона никогда не встречалась с представителями других магических культур, кроме как во время Турнира Трех Волшебников, и поэтому проснувшееся любопытство заставило ее внимательнее вглядываться в хозяйку дома. А что это именно хозяйка, она ничуть не сомневалась. Только вот лицо в полной мере разглядеть ей не позволили непроницаемые солнцезащитные очки в роговой оправе. Странная деталь в темной, лишенной солнца комнате. Белые, как первый снег, волосы в тугой косе были плотно стянуты тесьмой, а смуглое лицо испещрли столь глубокие морщины, что ее возраст Гермиона затруднилась бы назвать. Волшебники старели не так, как маглы. Ей могло быть более ста лет. Много более.       — Риддл, — бросила женщина приветствие мощным грудным голосом. — Правила гостеприимства все еще блюдут в этом доме.       Гермиона заметно вздрогнула, когда запретная фамилия так просто сорвалась с губ женщины. Волдеморт никак не отреагировал, словно проявленное неуважение его не касалось. Но напряжение вокруг можно было резать ножом.       — Это по этим правилам встречают гостей луком и стрелами? — холодно уточнил Волдеморт. — Мы договаривались о другом.       Легкая улыбка вмиг испарилась с лица женщины.       — Девочка цела? — и тут же, не дожидаясь ответа, отрезала: — Цела. И говорить больше не о чем.       Но Темный Лорд явно считал иначе.       — В следующий раз, — обманчиво доброжелательным тоном начал он, — когда ты ошибочно посчитаешь уместным проверять меня, твой исполнительный племянник лишится пальцев, коими любовно натягивал тетиву. — Волдеморт неспешно обогнул диван и, поравнявшись с Гермионой, зловеще добавил: — А ты будешь слушать.       Пожилая женщина плотно сжала губы в тонкую нить, дымящаяся трубка в ее пальцах опасно накренилась.       Заступничество с его стороны, если это было оно, привело Гермиону в замешательство. Но скорее всего, оно ей почудилось, а Волдеморт попросту не хотел бесполезно тратить целый день после ее очередной смерти.       Тем временем Волдеморт взмахом палочки подхватил из-под локтя Гермионы вышитую причудливыми ромбическими узорами подушку и превратил ту в высокое помпезное кресло с резными подлокотниками и отлевитировал к стене между зашторенными окнами. С удобством расположившись, он почти миролюбиво закончил:       — Но сегодня я приму твое гостеприимство.       Пожилая женщина отрывисто кивнула и снова притянула трубку к губам.       Гермиона разглядывала хозяйку дома с откровенным интересом, и та, кажется, отвечала ей тем же. Конечно, из-за очков сложно было судить, но лицо незнакомки, склоненное к плечу, было обращено прямо к Гермионе.       — Покажи мне свет, девочка, — потребовала пожилая женщина между затяжками, даже не представившись. — А я решу, достойна ли ты помощи.       — Свет? — внезапно севшим голосом переспросила Гермиона. — Я не понимаю…       Она метнула взгляд на Волдеморта в поисках подсказки и тут же испугалась своего неосознанного порыва. Не слишком ли быстро она записала его на свою сторону? Буквально четверть часа назад он грозился ее убить. А несколькими днями ранее и она сама исполнила задуманное. В груди на легкие и сердечную мышцу давила черная дыра. Гермиона больше не чувствовала в себе свет. Не после того, что совершила. И о какой помощи шла речь?       — Патронус, — процедил Волдеморт сквозь зубы, будто одно слово вызывало у него неприятный зуд.       Пожилая женщина кивнула, запрокинула голову и выдохнула очередное дымное кольцо.       Повисла тишина.       Где-то на стене мерно тикали часы. Гермиона сжала пальцы на коленях почти до хруста. Пожилая женщина медленно сняла очки и отложила на стол — ровно в середину. Белесые подернутые катарактой глаза вопреки слепоте, будто прожигали насквозь.       Гермиона силилась сказать, что не сможет вызвать счастливое воспоминание, что данная форма магии для нее потеряна навсегда, но вместо этого тихо и совсем неловко проронила:       — У меня нет палочки.       — Риддл, дай девочке палочку.       Пожилая женщина распоряжалась перед Темным Лордом, словно вовсе его не боялась. Гермиону восхитила ее храбрость или возможная безрассудность.       Сам Волдеморт казался удивительно спокойным, стойко проигнорировал неуважительное обращение, почти приказ, словно не только у Гермионы имелся приличный запас Умиротворяющего бальзама профессора Снейпа. Но вместе с тем у нее закралось нехорошее предчувствие, что отчего-то именно она временами вызывает в нем безумную несдержанность.       Волдеморт повторил позу женщины и склонил голову набок.       — Уж не решила ли ты, что я отдам ей свою?       «Мерлин упаси меня прикасаться к тисовому древку, пропустившему через себя столько зла и тьмы».       — Я бы ее и не взяла, — пробормотала Гермиона, и, только закончив фразу, поняла, что сказала это вслух, притянув к себе пылающий взгляд алых глаз.       Женщина рассмеялась. Хрипло и сухо. А затем закашлялась, отбросив тлеющую трубку на стол.       — Тогда помоги ей, — она ткнула скрюченным артритом пальцем в Волдеморта, и это прозвучало совсем не просьбой.       Воспоминание, покоящееся в глубинах памяти, прорвалось на поверхность, точно хвост селки вспорол черную гладь озера. Однажды они обсуждали это с Гарри. В одну из ночей в бегах, когда им обоим не спалось, а налетевшая на их укрытие снежная буря норовила похоронить их в своих холодных и бледных объятиях на скалистом утесе. Волдеморт, скорее всего, не мог создать патронус. Высшая светлая магия против расколотой, запятнанной тьмой души. Ничего бы точно не вышло.       Тогда они в шутку гадали, какую форму бы тот принял. Гермиона предположила самое очевидное и банальное — змею. Потом поправилась и отдала пальму первенства василиску. Но Гарри отчего-то надолго задумался, отстраненно потирая шрам на лбу. Его версия звучала неправдоподобно, но он был серьезен, и Гермионе не захотелось протестовать.       «Авгурей» — с нетипичной для него уверенностью сказал тогда Гарри.       Почему ему пришла на ум пугливая птица, по глупым поверьям предсказывающая смерть, так и осталось для нее загадкой.       В настоящем Гермиона замерла и, кажется, от волнения перестала дышать. Может, сейчас она узнает и не совсем нужный для победы секрет, но с чего-то следует начинать. Может ли такой сильный волшебник, как Волдеморт, создать патронус — чистое воплощение светлых эмоций — вопреки всем слухам об обратном? Или сама магия обратится против него?       Застывшая маска — все, что выражало бледное лицо Темного Лорда. Гермионе стало не хватать кислорода, и она шумно вдохнула, но даже это не привлекло его внимание. Его стеклянный, пугающий взгляд не отрывался от женщины, что посмела ему приказывать.       — Ах, Риддл, ты совсем не изменился, — улыбнулась та, обнажив пожелтевшие, неровные зубы. — Все такой же гордец. Но кое от чего тебе все равно придется рано или поздно отказаться. Лучше рано, чем поздно. И время возьмет свое.       Волдеморт медленно моргнул, будто с трудом пытался взять себя в руки. Гермиона прикусила губу, съедаемая недомолвками.       — Чтобы увидеть, я должна ее почувствовать. Магию, что течет в тебе, девочка, — переведя на нее слепые глаза, прямо к Гермионе обратилась женщина.       В ожидании ответа она зашарила рукой по столу. Дымящаяся трубка, и так опасно свисающая с края длинным концом с мундштуком из пожелтевшего рога, опрокинулась на ковер. Женщина грозно выругалась на каком-то неизвестном Гермионе языке.       — Баа, давай я.       Девушка, что встретила их на пороге дома, словно тень проскользнула в комнату, прижимая к груди пустой поднос.       С помощью магии она ловко избавилась от рассыпавшегося по полу табака и осторожно вложила трубку в руки женщины. Та поблагодарила ее, а затем произнесла несколько отрывистых фраз на том же неизвестном языке. Девушка мягко зашептала ей что-то на ухо в ответ.       — Ваше лицо, как открытая книга, — поведал Волдеморт, оказывается, все это время наблюдавший за Гермионой. — Раньше вы старались лучше.       Неужели он упрекнул ее в том, что она расслабилась? Да она была настолько взбудоражена, что только не дымилась, точно отправляющийся с платформы Хогвартс-экспресс.       — И что же вы там прочитали? — понизив голос, поинтересовалась Гермиона.       Ей и впрямь стало любопытно. Сама бы она охарактеризовала свое состояние как шок после чудесного спасения от удара молнии — полная дезориентированность в пространстве. Кровь в ней будто жила своей жизнью, то морозным покалыванием отливала от лица, то палящим пламенем приливала обратно.       — То, что лучше не показывать ни врагам, ни друзьям, — холодно пояснил он.       Гермиона отвернулась. Ее внутренний резерв стойкости давно исчерпал себя. А таким блестящим актерским талантом и хладнокровием, как Волдеморт, она никогда не обладала. Но его слова она приняла к сведению. Впредь ей стоило быть осмотрительнее.       После короткого разговора с хозяйкой дома девушка вытащила из рукава изящную, как ветвь ивы, палочку светлого дерева и неуверенно оглянулась на Гермиону, как будто сомневалась в предложенной затее. Затем положила древко на столик и удалилась.       — Бери, — велела пожилая женщина, — с моим проводником тебе все равно не сладить. А с вашими палками будет сподручнее.       Одновременно страх и азарт взвились в душе Гермионы. Но, вспоминая первые попытки справиться с чужими волшебными палочками, чтобы призвать патронус, она сникла. Вряд ли в таком душевном раздрае у нее что-нибудь выйдет. Да и счастливое воспоминание ощутимо потускнело.       — Возможно, такие сложные чары ей попросту не под силу, — язвительно заметил Волдеморт. — Не стоит ожидать от нее многого.       Лицо Гермионы точно вспыхнуло до корней волос. Она никогда не терпела принижения собственных способностей. Тем более касающихся магии. Наоборот, сомнения в ее знаниях и навыках подстегивали в ней соревновательный дух, и она всегда стремилась доказать ошибочность чужого суждения. А Волдеморт словно пальцем в небо ткнул именно в открытую кровоточащую рану. Она едва удержала себя от колкого ответа ему. Гермиона вовремя прикусила губу, и рот заполонил привкус металла и соли от крохотной ранки под острым резцом. Она все-таки забрала палочку со столика и отметила, что Волдеморт небрежно извлек свою.       Теплые, светлые, искрящиеся неподдельным счастьем, воспоминания о родителях, о волшебстве, о Хогвартсе, о друзьях разъело чернильным отчаянием. Гермиона никак не могла ухватиться за тонкую нить надежды, и та обрывалась в ее руках, как старая сгнившая бечевка. Чужая палочка тоже не откликалась на ее магию. Мертвая сухая деревяшка.       — Не могу, — рука Гермионы рухнула вниз, будто она пыталась удержать не едва ли дотягивающую до унции палочку, а увесистую гирю.       Женщина прицыкнула языком и покачала головой.       — Раздроблена, — сухо вынесла она вердикт. — Тогда дай взглянуть на твой путь.       Гермиона задержала задумчивый взгляд на светлом дереве в руке. Что-то внутри подсказывало, что не стоит сейчас совершать глупость. Она вернула палочку на столик, и, когда отходила, женщина внезапно вцепилась в ее запястье жесткими, как стальные пруты, пальцами.       — Дай мне то, что носишь всегда с собой.       Ледяная дрожь волной окатила все внутренности. Неужели она хочет кусочек маховика?       Женщина продолжила:       — Ты должна сделать подношение.       Гермиона была мало знакома с индейской культурой, какие-то обрывочные сведения из книг и фильмов, но ничего не знала про их магию и ритуалы. Пока она лихорадочно размышляла, как избежать извлечения осколка, заговорил Волдеморт:       — Памятную вещь. Ту, что имеет особый смысл.       Но сумочка сгорела в Адском пламени, и ничего личного Гермиона при себе не имела. Она растерянно опустила взгляд на запястье, что сжимали скрюченные, но сильные пальцы.       — Часы подойдут?       Серебряный замочек бряцнул об отполированный столик. Женщина отодвинула подальше все лишнее, извлекла из складок юбки увесистый кожаный мешочек и стала раскладывать рядом сушеные веточки, маленькие цветные флакончики с песком, а вокруг них кривые огарки толстых свечей.       Гермиона вернулась на диван и со все возрастающим сомнением наблюдала за приготовлениями. Еще в школе она невзлюбила прорицания и все с ними связанное. Не последнюю роль сыграла Трелони, отвечающая ей полной взаимностью. Гермиона верила фактам, доказанным научным гипотезам, математическим расчетам, что использовались в Арифмантике — ее любимом школьном предмете, но никак не в зыбкие фантазии чужого воспаленного мозга. И пусть женщина, к которой привел ее Волдеморт, подсознательно внушала ей уважение и даже долю иррационального страха — от нее исходила какая-то неизведанная в своей древности тягучая, как смола, магия, — и она совсем не выглядела как шарлатанка, со своим въевшимся под корку скептицизмом Гермиона никак не могла совладать.       И что еще больше удивляло Гермиону, это то, что Волдеморт первым делом привел ее именно сюда. Не в библиотеку, наполненную древнейшими знаниями и открытиями, где они могли бы поискать первопричину ее, а теперь и их общей проблемы, а в такое ненадежное место.       Тем временем женщина стукнула наконечником трости об пол, и обгоревшие огарки свечей вспыхнули и занялись ярким пламенем.       — Ты тоже, Риддл, — она небрежно махнула в его сторону рукой. — Оставь свой оберег.       На скулах Волдеморта заходили желваки. Он явно был недоволен таким развитием событий, но аккуратно положил в небольшой круг на столе тисовую палочку рядом с тонким браслетом часов.       Гермиона скрестила руки на груди. Рациональная часть ее натуры не позволяла ей верить в предсказания, но любопытная — никак не мешала наблюдать и запоминать новое. Она поймала себя на том, что с нетерпением ждет продолжения. Волдеморт бросил на нее странный, оценивающий взгляд.       — Не верите в прорицания?       «Пустая трата времени» — с легкостью ответила бы она несколько месяцев назад, не попади в петлю, которая крутилась вокруг непоколебимой веры двух великих волшебников в пустые загадки, выдаваемые за истину. Да и обижать провидицу в ее собственном доме не хотелось. Поэтому Гермиона лишь неопределенно пожала плечами.       Волдеморт погладил длинными пальцами в перчатке подлокотник кресла, словно разглаживал несуществующие морщинки.       — Скоро вы измените свое мнение.       Женщина откупорила флакончик с чем-то похожим на желтую пыльцу и щедро посыпала стол и предметы на нем. Огонь затрещал и заискрился.       Она вытянула руку над подношением, и пламя свечей задрожало, затанцевало под ее изогнутой от болезни ладонью, взвилось острыми пиками, а затем истончилось и потухло. Только сизый дым вопреки физическим законам застелился по столу, как туман над низиной. Лицо женщины застыло посмертной маской.       А потом она запела.       Незнакомый язык тягучей мелодией чего-то давно потерянного растекся по гостиной. Гермиона до этого не слышала ничего подобного, но песня показалась ей прекрасным и гармоничным гимном жизни. Под ледяным панцирем сердца зудела крохотная, как отбившийся от костра уголек, теплая точка. Что-то трогательно-постыдное ощущалось в этом позабытом подо льдами чувстве. Но к нему так тянуло вернуться.       Песня взмыла ввысь мощным крещендо, а затем оборвалась на самом пике так же внезапно, как человеческая жизнь обрывается по злому року судьбы. На языке проступила горечь.       Воцарившейся тишине вторили быстрые удары сердца.       — Смерть вас связала, — не в пример прекрасной песне, огрубевшим человеческим голосом промолвила женщина. Ее белесые глаза не мигали. — Время и смерть.       Она вдруг зажмурилась. Морщины, что бороздами разрезали смуглое лицо, стали глубже. Свечи вновь вспыхнули, но пламя их стало неровным, болезненным дрожанием.       — Громче, громче, громче, — шевеля одними губами, шептала провидица. — Позволь услышать тебя.       Гермиона ощущала неловкость. Словно стала случайным свидетелем откровения, не предназначенного для ее глаз.       Когда провидица вышла из транса, пламя свечей на миг полыхнуло алым и тут же потухло, словно невидимый сквозняк задул его.       Она долго молчала, и Гермиона отчего-то заволновалась, заерзала и спустилась на самый край дивана.       — Ты убила его, — не без удивления произнесла женщина, безошибочно найдя Гермиону слепыми глазами. Легкая улыбка скривила ее морщинистый рот, как будто она нашла это обстоятельство забавным. Но дальнейшие ее слова потонули в серьезности: — Нить тянется меж вами. Тонкая, но прочная. Время так просто не отпустит ни одного из вас.       — И? — Волдеморт два раза стукнул пальцем по подлокотнику и с нескрываемым раздражением слегка подался в кресле вперед.       — И все, — в голосе провидицы прорезался металл. — Ничего нового мне не открылось. Духи немы. А время мне неподвластно. Лишь всевидящие Мойры и Бог видят всю судьбу целиком и знают по какому пути идти.       По всей видимости, не такого ответа ожидал Волдеморт. Гермиона почувствовала, как накалился сам воздух, оконные стекла жалобно задрожали, задребезжали в рамах. Лампочка в абажуре на столе ослепительно полыхнула белым, высветив кривовато улыбающееся лицо женщины, сделав ее потусторонним духом за Завесой Смерти. Слепые глазницы блеснули ртутью.       — Не играй со мной. — Волдеморт поднялся одним текучим движением. Шипящие нотки пронизывали его голос подобно встревоженным змеям.— Твои прошлые заслуги уже ничего не значат. Не забывайся, старуха.       Женщина с видимым усилием выпрямилась в кресле и подняла к нему седую голову, тень улыбки на лице растворилась в небытии.       — Будущее мне неведомо. Ответ все тот же, Риддл. Терпение и время.       Волдеморт молниеносно приманил к себе тисовую палочку, несколько склянок с песком покатились по столу. Костяная рукоять затрещала от силы, с которой он сжал древко. Женщина продолжала сверлить его невидящим взглядом. Ее старческие кисти покоились на коленях без движения — словно она даже не помышляла взять в руки трость, которая играла для нее роль волшебной палочки. Недоумение Гермионы быстро сменилось острым беспокойством. Обстановка накалялась с каждой секундой.       — Мама зовет гостей к себе. Если вы закончили, — необычайно тихо и вместе с тем неожиданно громко прозвучал робкий девичий голос внутри застывшей в ожидании бури комнаты.       Девушка, возможно, внучка провидицы, своим появлением словно погасила зарождающийся торнадо. Гермиона мысленно поблагодарила ее. Похоже, этот разговор между провидицей и Волдемортом происходил уже не раз. И даже новая переменная в виде Гермионы не смогла изменить ответ духов и полностью удовлетворить Темного Лорда.       — Ступайте, — кивнула пожилая женщина и подцепила пальцами дужку очков со столика. — Я ничем не помогу.       Несмотря на то, как степенно, почти с надменной величественностью, покинул гостиную Волдеморт, не удостоив никого ни словом, ни легким кивком головы, в воздухе все еще вибрировала его взбешенная магия. Девушка застыла в коридоре, буквально слившись со стеной, неуверенно поглядывая на провидицу.       Гермиона прочистила горло. Она не знала, что следует сказать на прощание, когда начавшаяся вполне мирно беседа закончилась открытой враждебностью одного из гостей. Благодарность показалась ей неуместной, лживой, ведь не по ее инициативе они пришли сюда за ответами. Но и молчание выглядело по меньшей мере пренебрежительно. Она мысленно зацепилась за одну мучившую ее фразу.       — Зачем нужна была проверка?       — Она нужна была не мне, — загадочная улыбка вновь заиграла на губах провидицы.       Гермиона погрузилась в беспокойные мысли, где все смешалось, как в растревоженном дымом улье. Что могла решить ее смерть или… спасение? На долю секунды она подумала, что приблизилась к ответу, как женщина резко скомандовала:       — Оставь нас, Майя.       Трость женщины грузно ударилась об пол, и дверь в гостиную с громким хлопком закрылась, отрезав их от коридора и внимательных глаз девушки.       — Не забивай голову, девочка. Ты поймешь в нужный момент.       Она чуть склонила голову.       — Тонкое стекло отделяет тебя от яростного пламени. Один скол, и ты обожжешься. — Женщина замолчала, накренила трубку над рукой, и тлеющий табак осыпался на ладонь. Она даже не поморщилась. Гермиона невольно сглотнула. Последнее время огонь не приносил ей радости.       — Будь мудрее, — в голос проникли нравоучительные нотки. — Два гордеца не ищут выход. Каждый тянет дверь на себя. Но ручку кто-то всегда должен отпустить. Принести необходимую жертву, — веско закончила провидица.       Давящая пустота поселилась внутри. Гермиона замерла. Слова впились в грудь острее ножа. Жертв за свою короткую жизнь она и так принесла достаточно. Чего только стоило стереть память родителям и отправить их из страны на другой континент. Она словно наживую вырезала кусочек сердца. А потом пытки Лестрейндж, под которыми она не сломалась, но в ней что-то неуловимо сместилось — она уже не ощущала себя прежней. Потеря Гарри — названного брата, которого до Хогвартса у нее никогда не было. И не счесть тех жертв, что она принесла уже в прошлом, отринув навеки свое будущее, друзей и родных, помимо сердца, вырвав из себя и кусочек души.       — Тебе непросто, девочка, — словно с легкостью пробившись сквозь плотный щит окклюменции и прочитав ее мысли, сочувственно покачала головой провидица. — Но проще не будет. Иди наверх. Майя тебя проводит.       Гермиона кивнула, не сразу обретя голос.       — Спасибо…       Ледяной металл часов привычно холодил запястье, которое Гермиона машинально потирала, пока резкие зигзаги лестницы не вывели их в узкий коридор наверху. Майя молча указала Гермионе на ближайшую дверь, что оставалась полуприкрытой. Из комнаты доносился печальный и мелодичный голос:       — Просто подожди. Ты сам знаешь ценность времени и… терпения.       Ответа не последовало — Майя распахнула дверь шире.       В озаренной светом спальне на кровати в ворохе белоснежных подушек лежала черноволосая девушка. И только при пристальном рассмотрении Гермиона заметила лучики морщин у глаз и поняла, что поспешила с оценкой возраста незнакомки. Сухую пергаментную кожу испещряли розовые, недавно зажившие язвы — следы перенесенной болезни. С изможденного лица в потолок безразлично взирали черные, как агаты, глаза.       — Последствия драконьей оспы, — едва слышно пояснила Майя за спиной на невысказанный вопрос.       Гермионе стало не по себе от того, как бестактно она разглядывала человека. Сориентировавшись, она отошла подальше к стене с причудливыми амулетами из тонких нитей и пуховых перьев, отдаленно напоминающих ловцы снов, и замерла там, сцепив пальцы за спиной.       Волдеморт каменным изваянием стоял у окна, скрестив руки на груди. Гермиона не видела его лица.       Майя аккуратно взбила подушки на кровати и шепнула незнакомке что-то на ухо. Сухие губы вмиг тронула теплая улыбка и следы болезни отошли на задний план: женщина показалась Гермионе невероятно красивой — так преобразилось ее лицо.       — Не могу поприветствовать вас, как положено, — напевно прожурчал голос незнакомки, и черные глаза будто заглянули прямо в душу. — Простите мне мою слабость, Гермиона.       Кинув быстрый взгляд в спину Волдеморта и убедившись, что тот не проявляет никакого интереса к беседе, Гермиона заговорила:       — Я понимаю. Все в порядке. Но, к сожалению, мне вас не представили.       Она неожиданно сильно возжелала узнать имя незнакомки, что лично позвала к себе Волдеморта, и тот без возражений согласился.       Девушка, что хлопотала у кровати, забрала с тумбы поднос с кувшином и курильницей, из деревянных прорезей которой вытекал слабый дым, и скрылась за дверью.       — Майя немного застенчива, — уголки губ женщины приподнялись, и в глазах мелькнуло тепло. — И не любит компании. Не вините ее за бестактность.       Гермиона ждала продолжения, но приятный голос умолк и имя так и осталось неназванным. Второй раз попросить ее представиться Гермионе помешала вежливость и взращенные родителями с детства манеры. Но эта намеренная недомолвка еще больше распалила ее любопытство.       Они замерли в тишине светлой комнаты, расположившись, будто по углам треугольника, верхушкой которого была кровать с безымянной незнакомкой. Та перевела пустой взгляд в сторону окна и бесцветно попросила:       — Впусти воздух, Том.       Возможно, магловскую фамилию Волдеморт и спустил недавно провидице с рук, но ненавистное имя уж точно не могло остаться безнаказанным. Ноги сами понесли ее наперерез, несмотря на голос разума и затаенного страха, взывающего к ней и просящего остановиться, не вмешиваться, не лезть на рожон. Но не успела Гермиона сделать и пары шагов, как вместо ожидаемой вспышки гнева протяжно скрипнула оконная рама, и свежий ветер со свистом разогнал духоту, царившую в спальне.       Гермиона медленно моргнула. Взгляд красных глаз, пригвоздивший ее к месту, выражал предупреждение.       Звонкий смех разбил вдребезги натянутую тишину. Женщина радовалась прохладе, как ребенок рождественскому подарку: хлопнула в ладони, поерзала, приподнимаясь на пуховых подушках. Ее улыбка, ярче солнца, озарила комнату. От бурной реакции на свежий воздух с нее сползло стеганое одеяло, обнажив острые ключицы и что-то синюшно-черное на ребрах в вырезе хлопковой рубашки на груди.       Волдеморт не сводил с женщины глаз, будто загипнотизированный. И Гермиона задалась вопросом: что связывает этих двоих?       Неожиданно заливистый смех прервал хриплый надсадный кашель. Нечто похожее Гермиона слышала в детстве, когда отец возил ее к своей умирающей матери.       Бабушка постоянно болела, насколько Гермиона себя помнила, и на эти встречи ее брали не слишком охотно, чтобы не травмировать психику ребенка. Но уже в пятилетнем возрасте она умела быть упорной и твердой, так что отцу приходилось, скрыв белозубую улыбку за ладонью, соглашаться с дочерью и везти ее в гости. В доме бабушки всегда сладко пахло солодкой, едким хлором и пирогами с почками, что готовили для гостей. А еще там жил старый, пушистый рыжий кот, которого не допускали в комнату бабушки, но разрешали свободно разгуливать по остальному двухэтажному дому. Гермиона любила сидеть с ним на кухне и под бдительным взором желтых глаз, уминать еще теплый, с хрусткой корочкой пирог. И тогда со второго этажа доносился пугающий кашель: будто легкие не хотели оставаться внутри, а рвались наружу. Тогда становилось страшно, и Гермиона цеплялась промасленными пальцами за шерсть вырывающегося кота и беззвучно плакала, дрожа всем телом.       Теперь она впилась острыми ногтями в ладони и бессильно наблюдала, как страдает исхудавшая женщина на кровати. Она не знала, что следует предпринять во время приступа, а магия, чтобы облегчить ее участь, не могла вырваться из темницы ограничений без проводника. Лечебные заклинания не поддавались беспалочковой магии, как Гермиона ни старалась.       Волдеморт шагнул вперед и навис над кроватью, замер, словно что-то просчитывал. Гермиона помнила, с какой виртуозностью тот лечил ее раны и не понимала, отчего сейчас он медлит.       — Помогите ей, — слова, столь тихие, что она засомневалась, произнесла ли их наяву, сорвались с губ помимо воли.       Бледное лицо Волдеморта дернулось, точно от зубной боли. Он неторопливо вытянул тисовую палочку из складок мантии, покрутил рукоять, скрипнув перчаткой, провел пальцами другой руки по отполированному древку. От его нарочитого промедления кровь стыла в жилах. Женщина больше не кашляла в попытке исторгнуть легкие, а тяжело дышала, раздувая щеки. Синюшные пальцы судорожно сжимали скомканную простынь. Агатовые зрачки метались под полуприкрытыми веками, словно женщина провалилась в забытье и видела кошмар. Никто не явился, чтобы облегчить ее страдания, и Гермиона предположила, что на комнату наложены заглушающие чары.       — Подойдите, — велел Волдеморт.       Гермиона не шелохнулась. Не из противоречия, а оттого, что ноги внезапно налились свинцом.       — Если, конечно, желаете помочь, а не просто хотите остаться милосердной за чужой счет, — бросил он слова, подобно пощечине.       Она вздрогнула и неловко двинулась к нему.       Гермиона замерла в считанных дюймах перед кроватью, и Волдеморт поманил ее палочкой ближе к себе. Женщина провалилась в беспамятство, только черные ресницы трепетали над провалами глаз.       — Без глупостей, — шепнул он, заходя ей за спину. Тяжелая пола мантии коснулась ее ног. Волоски на шее зашевелились. — Возьмите рукоять, — произнес он невозможное, и перед ней возникла белая палочка. Почти обернувшись в неверии, Гермиона отрицательно качнула головой.       Ни за что она не возьмет добровольно в руки эту немыслимую мерзость. Столько раз она служила злой воле хозяина, столько раз обрывала жизни, истязала тело и ломала чужой дух. Орудие смерти, олицетворение потаенных страхов. Палочка мерещилась ей костью дьявола — коснешься, и лишишься всего человеческого, попав прямиком в услужение повелителю ада. Даже древко Беллатрисы не рождало в ней столько отторжения и противоречий. Добытое в бою, оно подчинялось, следовало за ее волей, невзирая на черную магию, пропитавшую дерево грецкого ореха без остатка. Тисовая же палочка не показалась ей столь покладистой, когда она впервые коснулась ее, чтобы защититься. Но сознательно взять орудие смерти в руки и пропустить сквозь него свою магию — несопоставимые понятия, по ее мнению.       Гермиона попятилась и врезалась лопатками прямо в застывшего за спиной Волдеморта. Он сжал ее плечо свободной рукой: удерживая, но не причиняя боли. Теплое дыхание обожгло макушку.       — Бояться нужно не оружия. А того, кто его держит. Коснитесь, она не ужалит.       Воздух жаром проник в легкие, когда Гермиона глубоко вздохнула. В ней сражались здравый смысл и любопытство. Но последнее чаще всего одерживало верх в этой нелегкой борьбе и здорово поднаторело в отстаивании своих позиций.       Пальцы тронули лишь самый кончик костяной рукояти, и кожа будто примерзла к ледяному металлу в декабрьскую стужу — ни отдернуть, ни сдвинуть. Волдеморт удерживал палочку поперек, не ослабляя хватки.       — Крепче, — скомандовал он, явно теряя терпение. — Магия не прощает трусости и половинчатости.       Гермиона с трудом согнула одеревеневшие пальцы вокруг рукояти, и ее пронзило стылой стужей, могильным холодом обреченных на вечное страдание душ. Ее прошиб озноб, и ладонь сразу стала влажной. Палочка, точно живое существо, противилась чужаку и отторгала ее магию.       Волдеморт вздохнул и прижался к ее спине сильнее, словно мало было того, что она переступила через себя, держала его пропитанную смертью палочку, а будто он желал еще и сплести их магию воедино. Его ладонь в грубой коже перчатки накрыла ее руку поверх рукояти и сдавила капканом.       — Расслабьтесь и следуйте за мной.       Как дирижер в оркестровой яме, перед невидимым оркестром, он плавно поднял ее кисть вверх, — дыхание замерло в груди, а затем их руки рухнули вниз — сердце отбило гулкий звук, словно громом застучали литавры, и тут же палочка описала плавную дугу, завершив половинку идеального круга. Симфония их дыхания сплелась воедино. Палочка, как будто почуяв хозяина, перестала противиться и мирно пульсировала чужеродной магией под ее липкими пальцами.       — А заклинание? — прошептала она и затаила дыхание, зачарованная их странными и мерными движениями.       Она поймала себя на том, что слегка покачивается корпусом, привстав на носочки, следуя за его твердой рукой, как змея перед дудочником.       — Только воля, только намерение, — ответил он тихо. — Что вы хотите сейчас больше всего? Представьте это. Яркая картина. Чистое желание.       Гермиона мысленно обратилась к прошлому. В детстве она мечтала о панацее, которая исцелила бы бабушку. О магии она ничего не ведала, а в Хогвартс попала спустя пять лет после ее смерти. Чуда не случилось тогда, но она способна сотворить его сейчас. Пусть и с помощью темного орудия и его темного хозяина. Зачем Волдеморту понадобилось вовлекать ее в исцеление, она не понимала, он и сам отменно справлялся в прошлые разы. Но это был ее шанс изучить чудодейственные чары и помочь страдающей женщине, тем самым немного очистив совесть от снедающей неделю вины.       Кровать и черноволосая незнакомка на ней подернулись мутной пеленой непролитых слез. Перед глазами, прямиком из отдающих горечью воспоминаний, предстала еще молодая женщина, казавшаяся Гермионе в детстве древней старицей: редкие шоколадные кудряшки на мокром и белом как мел лбу, синие вены на шее, змеями вздувающиеся под кожей, неестественно выгнутая грудная клетка и теплый взгляд на усталом лице. Лакричные конфеты, протянутые дрожащей рукой, и кислый запах смерти, пропитавший воздух спальни.       И тихое, но родное: «Ты подросла, Гермиона».       «Спасибо, бабушка».       Что-то горячее росло у нее внутри, как новорожденное солнце, как яркая звезда. Стремительно набирая объем, формируясь из ее магии, оно ширилось и билось о плоть, а потом лопнуло и прорвалось мягким теплом в холодную кость палочки.       Волдеморт ее рукой направил тепло прямо в синюшное пятно на груди женщины, и та вздрогнула, выгнулась дугой, что ребра почти вырвались наружу, а затем осела и распахнула агатовые глаза.       Она дышала легче. Неестественная, почти мертвецкая бледность медленно исчезала с острых скул.       — Спасибо, Гермиона, — уже не мелодичный, как колокольчики, из-за прорезавшейся хрипотцы, но все еще нежный голос, сорвался с губ женщины. — И, Том, — она перевела взгляд за плечо Гермионы и мягко улыбнулась.       Сердце кольнуло странное ощущение: то ли облегчение от успеха, то ли горечь от поражения. Ведь петля никуда не исчезла.       Волдеморт настойчиво потянул свою палочку из ее пальцев. Гермиона и забыла, как близко стояла к нему, как почти растворилась в гармонии их общей магии и силы. Щеки запекло. Она отдернула руку и отошла к изголовью кровати.       Осенний ветер, от которого ее до этого загораживал Волдеморт, лизнул мокрую от испарины шею.       Женщина потянула одеяло выше и потерла плечи. Гермиона осмелилась спросить:       — Может, закрыть окно?       — Ни в коем случае, — замотала она головой. — Когда я еще смогу вдохнуть свободы?! Чрезмерная опека душит сильнее золотых прутьев клетки. Но дорогие сердцу люди ведь хотят как лучше. Ты согласна, Гермиона?       Она кивнула, а потом, спохватившись, ответила:       — Наверное.       — Истинно так, — подтвердила женщина, отрывая взгляд от потолка. — И хоть у вас бесчисленное время мира, я в нем очень ограничена, — она тускло улыбнулась и посмотрела на Волдеморта. — Но распорядиться этим временем я сумею с умом.       Волдеморт сжал челюсть. Гермиона уловила неприкрытое напряжение в нем, словно он ждал чего-то, что ему претило, но отчего-то не вмешивался в происходящее.       — Баа, скорее всего, ничего не объяснила и, как всегда, нагнала тумана, — устало сказала женщина. — Но я попробую немного исправить положение. Присядь ко мне, Гермиона.       Она повиновалась и опустилась на мягкую, словно облако, перину. Женщина тут же нашла ее руку и сжала — в холодных пальцах совсем не осталось силы.       — Том не даст нам посекретничать.       Гермиона снова дернулась после произнесенного имени и искоса взглянула на того, кто его отринул: он безразлично взирал на бесстрашную женщину, словно и не слышал ее намеренной дерзости. А может, оттого что она и не пыталась его задеть, он молчал.       — Я бы о многом хотела тебя распросить, — с неподдельной искренностью сообщила женщина. Ее агатовые глаза заблестели интересом. — Твой случай уникальный. Петля времени. Кто бы мог подумать. Мне никогда не попадались книги, описывающие нечто столь удивительное.       — Уж не в своих ли песках ты хотела найти уникальные книги? — поддел ее Волдеморт. — Не припомню там библиотек.       От неожиданности Гермиона чуть не открыла рот. Подобное подтрунивание она могла ожидать от кого угодно, но только не от Темного Лорда, что одним именем вселял ужас в ряды волшебного сообщества. Но в этой комнате он был просто Том.       На бледном, как крахмал, лице женщины проступили едва заметные рваные, розовые пятна.       — Ты плохо искал, — она бросила острый взгляд за спину Гермионы.       После приступа жизнь возвращалась в измученное болезнью тело незнакомки по крупицам, мелким песчинкам, но во время гневной вспышки искра, что едва теплилась, разгорелась пламенем.       — Сомневаюсь, что там было что-то стоящее поисков, — равнодушно ответил он.       Скрип половиц возвестил, что Волдеморт снова вернулся к окну, будто потерял интерес к разговору или, возможно, дал им необходимое уединение.       Женщина привлекла ее внимание, погладив руку. Что-то маленькое, острое впилось в ладонь, и глаза Гермионы расширились. Она сомкнула кулак, и женщина одобрительно кивнула.       — Библиотека у нас и правда была, — с тоской вздохнула она, словно оправдываясь. — Конечно, не такая обширная, как библиотека Хогвартса или Национальная библиотека Великобритании. Но знания передавались из поколения в поколение, а это главное.       Гермиона не решилась ее перебить.       — Ты искала ответ в книгах, Гермиона? Конечно, искала. Все мы, — она сделала паузу, ее взгляд метнулся к окну, — ищем ответы. И ищем тех, кто может их дать. Моя бабушка умеет «слушать». Благодаря магии ее дар простирается дальше нашептывания ветра и дрожи земли. У вас ее называли бы оракулом или провидицей. Но и она не может слышать всего. Ваше будущее для нее — закрытая книга. Может быть, мешает само время. Может быть, что-то еще. Но духи принесли ей лишь шепот. Даже обереги не помогли пробить незримую завесу.       Она говорила о ритуале, словно сама присутствовала внизу.       — Вы тоже, — Гермиона замолчала, подбирая более подходящее слово, — провидица?       — И да, и нет. Мой дар не такой, как у бабушки. Я не могу услышать ответы с помощью ритуала. Они сами находят меня, когда им угодно. Это как вспышка. Мимолетно и ярко.       С женщиной оказалось очень легко. Гермиона чувствовала тепло от ее магии, и это тепло рождало в ней доверие. Еще совсем хрупкое, но она так давно его не испытывала, что сама потянулась к нему, как озябший путник к очагу.       — И вы видели?       Женщина отрицательно качнула головой.       Возможно, если бы Гермиона надеялась на эфемерное провидение, она бы ощутила горький привкус разочарования, но она, как собственную, почувствовала лишь печаль женщины от того, что она ничем не смогла помочь.       Они какое-то время молчали. И тишина не казалась неуютной.       — Какова длина твоей петли, Гермиона?       Она непонимающе моргнула.       — Сутки.       — Нет. Как давно тянутся эти сутки?       «Как будто всю жизнь».       — Я не считала. Может быть, пару месяцев.       Стоило ей сказать это, как она ощутила колючий взгляд, впившийся в затылок. Волдеморт внимательно слушал и наблюдал, ничего не упуская из вида.       — Ты мало ешь, — внезапно произнесла женщина, и этот укор показался Гермионе до ужаса неуместным — сама незнакомка была почти прозрачной на фоне ослепительно белой постели.       — Были трудные, — она тяжело сглотнула, — времена.       Словно достоверно зная, что подразумевала Гермиона, женщина серьезно кивнула.       — Позаботься о себе, — участливо заговорила она. — Hózhó можно восстановить. Не разрушай то, что осталось.       Гермиона нахмурилась.       — Что такое Hó-zhó?       — По-вашему, это ближе всего к гармонии, балансу. Стремление к целостности. — Она твердо взглянула ей в глаза. — Целостность души.       Кровь отхлынула от лица.       «Целостность души», — мысли, что точили ее разум день за днем.       Женщина без слов поняла терзания Гермионы и легонько потянула ее на себя, но этого было достаточно, чтобы панцирь на сердце дал трещину. Объятия пахли ладаном, горькими травами и потерянными надеждами. Глаза Гермионы оставались сухими, за нее плакала душа.       Нежный, как журчание ручья, шепот обволок ее:       — Ты справишься. Ты найдешь путь. Ты не одна.       Когда объятия разомкнулись, женщина не выпустила руки Гермионы.       — Когда будет невыносимо… Когда ты решишь, что солнце больше не взойдет, так черен станет твой мир, помни: ты не одна. И ты можешь прийти и найти помощь.       У Гермионы ком встал поперек горла, а дыхание потерялось где-то по пути из легких. Она не смогла выдавить из себя ни звука, но стиснула держащую ее ладонь с благодарностью невысказанных слов.       — А теперь самое важное. И это касается вас обоих. — Женщина зябко повела плечами и прокашлялась. — Будущее расплывчато. Мы не можем видеть всего, подобные силы выше нас. Наши духи слабы, они приносят лишь осколки видений. Крупицы снов, отголоски событий. Шепот ветра. Но они все твердят об одном: только рука об руку вы найдете ответ.       Глубокая складка залегла между бровями Гермионы. Хотя они и договорились действовать сообща, она плохо понимала, как воплотить это в жизнь. Их разделяла бездна: ложь, ненависть, боль, страх… смерть, и эта разверстая пропасть, порожденная их борьбой, не оставляла пути назад.       С тихим шорохом в комнату вернулась Майя с новой курильницей. Пахнуло сандалом, и в носу нестерпимо защипало.       — И вы не должны вредить друг другу, — женщина обращалась к ним обоим, но, не отрываясь, смотрела лишь на Волдеморта.       — Ты все такая же наивная идеалистка, — сухо отметил тот. — Тебя ничему не научило случившееся.       — Может быть, я наконец прозрела, — парировала она. — А вот ты, все еще слеп, Том.       Волдеморт оставил ее выпад без ответа.       — Маме нужно принимать лекарства, — вклинилась Майя в разговор, крепко сжимая в руке продолговатую мензурку красного стекла. — И ей нужен покой, — уверенно закончила та, строго посмотрев на Гермиону на кровати.       — Забота, как она прекрасна, — вздохнула женщина. — Моя свобода подошла к концу. До встречи, Гермиона. Прощай, Том.       Они покинули дом тихо, никто их не провожал, и провидица не звала к себе.       Перед трансгрессией Гермиона замешкалась, обернулась и посмотрела в приоткрытое окно на втором этаже. В тот же миг там появилась смутная тень и резко закрыла раму. Гермиона словно застопорилась на пороге нового знания, открывшего и одновременно захлопнувшего перед ней дверь в будущее.       Возможно ли — одна мысль об этом заставляла дрожать пальцы и цепенеть внутренности — что она застряла в петле навсегда?       Гермиона поникла. Невысказанное и горькое глодало душу.       — Как ее имя? — сглотнув ком в горле, выдавила она, не ожидая ответа.       Но он последовал, как легкое дуновение ветра:       — Сихасин. На языке навахо — надежда.