Счастливый кокошник

      — Мужика тебе справного надо. Му-жи-ка! — пьяненькая Дарина махнула рукой, едва не расплескав по полу зеленое вино, выигранное в кости у лешего.       Хорошо ей было говорить — полнотелой, пышногрудой, крутобедрой, с алыми полными губами и очами синими, что небо летнее.       Рядом с ней Марьюшка сама себе казалась немочью бледной — белокожая, худенькая, востроносая, высокая, еще и перси маленькие! Оттого и изменил ей Кощей с деревенской девчонкой. А Марьюшка терпеть и не стала — косой своей черной, длинной, тяжелой махнула, глазами сверкнула, пальцами прищелкнула. Пока Кощей на новую полюбовницу отвлекся, Марьюшка ему перцу во все чистые портки сыпанула, кусочки мяса сырого по терему разложила, рыбу речную в тазу потолкла да в сапоги заморские залила. На коня волшебного вскочила и ходу домой, под защиту дядьки Горыныча, Соловья и Болотной ведьмы, родной бабки.       — Да не мужика ей надо, а дело свое! Я, вот, после лешака последнего бусы делать начала, сначала из ягод сушеных, а потом и из каменьев драгоценных, как жилу в горе нашла. И гляди — богачка теперь, мужики и вовсе не нужны! — Рыжеволосая и зеленоглазая Всеслава гордо показала подругам кокошник, густо и искусно расшитый алыми и зелеными бусинами. Из трех подружек она самая большая рукодельница была.       — Не грусти, Марья, найдешь свое счастье! — Дарина плеснула им всем еще вина, и посиделки потекли своим чередом.       О том, что пить надо меньше, Марьюшка задумалась уже посреди соседнего леса, хвойного, густого, и темного чужого леса. Кокошник Всеславы больно давил на голову, тяжелая коса тянула назад, зелено-красное платье подружки с кучей юбок и твердым шитьем стесняло движения. Чугунный казанок с кашей, врученный хлебосольной Дариной для возможного жениха, оттягивал руки.       Становилось холодно и жутко, даже несмотря на то, что Марьюшка и сама была навью. Слухи ходили среди нави, что тут самые жестокие и сильные оборотни живут, которые по силе с самим Горынычем сравниться могут.       На весеннем кусачем морозе вино зеленое Марьюшкину дурную голову быстро покинуло. Щеки стало пощипывать, руки совсем озябли, а губы задрожали от сдерживаемых слез из жалости к самой себе. Марьюшка подобрала пышные юбки, села в снег, открыла котелок и едва не закричала во всю глотку — отсюда хорошо стал виден кабан, устроившийся в дальних кустах. Бивни грязно-желтые с локоть Марьюшки, шерсть грязная, свалявшаяся. В холке выше нее в полтора раза, глаза злые и масляные, но умные, не звериные совсем. Как есть оборотень, не старый, но и не юнец.       Марьюшка медленно встала на дрожащие ноги, холодный воздух ртом глотнула, как воду ключевую — о Демьяне-вепре по всем окрестным лесам слухи дурные ходили. Что жесток без меры, груб с полюбовницами, любит больно делать, да смеяться с того. Марьюшка разом все вспомнила, сосредоточилась и к силе потянулась, подарочек бабкин на шее стиснула, чтоб отбиваться сподручнее было. Платье еще тяжелее показалось, назад тащило, да и юбки намокать начали. Не убежать в таком наряде далеко. Честь девичью, конечно, поздно беречь было, Кощей постарался, но с Демьяном ложиться ой как не хотелось.       — Здравствуй, красавица, что в лесах наших темных делаешь? — голос, раздавшийся из-за спины Марьи, был низким, раскатистым, словно рев дикого животного.       Марьюшка обернулась, едва не споткнувшись о юбки, и увидела медведя-шатуна, выходящего на заснеженную и залитую серебряным лунным светом полянку. Огромный, больше всех оборотней, что Марьюшка в своем лесу видела, кроме, почитай, Горыныча. Когти острые, лапы длинные, ростом с кабана, если не больше. А глаза ореховые, красивые, с зелеными крапинками в глубине.       Медведь вальяжно вышел вперед и потеснил Марьюшку к тому краю леса, из которого вышел. Девушка намек поняла, и спиной вперед отступать начала, не сводя глаз с двух оборотней, замерших в противостоянии.       — Не лезь в это, Лад, я первый девку увидал!       — Мало, что увидал, еще и заявить о себе надобно, — спокойно отозвался медведь, полностью загораживая собой испуганную Марьюшку. — Не по тебе такая краса, Демьян.       — Не тебе пасть вонючую на меня открывать! — рявкнул вепрь высоким обиженным голосом и напал первым.       Марьюшка котелок бросила и деру в лес. За деревьями ее молодая девка встретила, светленькая, худенькая, чистенькая, голубоглазая, как василек при дороге. И пахло от нее морозом и ветром зимним, лютым.       — Вот же дура-девка! И надо ж было тебе сей же час жениха искать. Демьян дурной и жестокий, а ты чуть на его землю не зашла. Там бы уже ни Лад, ни Искра, ни сам дядька Буран не огородили бы.       Девка скинула небольшой полушубок, зайцем подбитый, и на плечи Марьюшке накинула.       — Ты чего? Околеешь! — Марьюшка хотела вернуть одежку, но девка не дала.       — Я Снежанка, дочка Стужи младшая, не мерзну даже в самый лютый мороз. А ты?..       — Болотной ведьмы внучка единственная, — ответила Марья, грея руки в карманах полушубка.       — Марья Зловредная? Ты и правда она?       — И ничего я не Зловредная. Те селяне сами виноваты, нечего руки свои жадные куда не надо тянуть, — Марьюшка смутилась и взгляд отвела, невольно вспомнив, как у всей деревни из-за отравленного ею колодца понос приключился страшный.       — Невеста Кощеева бывшая. Как ты его, я бы не смогла! — девица задорно улыбнулась, перевела взгляд назад и загородила Марьюшку собой. Медведь закончил драку и теперь шел к ним, тяжело ступая и хромая на левую заднюю лапу. — Лад, она не хотела, не злись! Лад, ну не надо…       — Дура, — буркнул медведь в ее сторону, а Марьюшке поплохело, как кровь горячую на снегу увидела.       — Садись!       — Вот еще, — возмутился медведь, но Марьюшка уже видела дело, а потому отказов не принимала.       — Сел, сказала. У тебя лапа насквозь пробита.       — И что с того? Полечишь, что ли?       Марьюшка серьезно кивнула, вернулась к котелку, благо упал он на донышко, и каша выпасть не успела. Пошептала, руками поводила, бабкин медальон в руке сжала. Зашаталась от слабости, но стряхнула липкий морок и подошла к медведю, протягивая ему кашу на расписной деревянной ложке, что ей Дарина вместе с котелком отдала.       — Да не буду я это есть! Еще отравишь, небось.       — Ешь немедля, — приказала Марьюшка строго. Руки дрожали, и держать ложку становилось все труднее. Ноги подгибались, снег уже не казался таким холодным и мокрым. Медведь с сомнением покосился на ходящую ходуном Марьюшкину руку с ложкой, уселся и по здоровой лапе похлопал, мол, садись. Марьюшка и села.       Сразу в спину дуть перестало, да и на теплой лапе сидеть — совсем не то, что на промерзшей земле. Медведь меж тем кашу попробовал. Глаза расширились, из черного мокрого носа облачко пара вырвалось.       — С ума девка сошла! — рыкнул он недовольно. Марьюшка слабо улыбнулась, и новую ложку каши ему предложила.       — Лад? — дочка Стужи нахмурилась, подступая ближе.       — Она из воды в каше живую сделала, — помотал головой медведь, а Снежана удивленно охнула и поднесла ко рту маленькую ладошку.       — Ты настолько сильная?       — Да. Я и не такое могу, особливо если хорошо напугать. Только на меня не действует, — Марьюшка еще ближе к теплому и большому медведю прижалась. Рукой за лапу обхватила, в шерсть густую зарыла, отогреваясь. Но кормить не перестала, и постепенно кровь остановилась, а рана затянулась молодой кожицей.       — Сильна, ведьма, — улыбнулась Снежанка и пустой котелок забрала. Марьюшка сонно покивала и даже не дернулась, когда Лад на здание лапы встал, передними ее, как невесту, держа.       Мерный ход, тепло от шерсти, легкий запах псины да меда — разморило Марьюшку, заснула накрепко еще по дороге. А проснулась от громкого голоса, женского, визгливого, таким только на болотах и выть, лягушек пугать.       — Лад, сыночек, никак невестушку в дом привел? Ой, тощенькая какая, но это ничего, это мы откормим. Ой, а косы-то какие роскошные! А какого рода она? Нездешняя краса, сразу видать.       — Почему кровью пахнет? — прервал многословные причитания незнакомой женщины такой же незнакомый Марье мужик, но голос на Лада был похож, знать, отец или брат.       — Я эту дуреху у Демьяна отбил, — прогудел Лад и уложил Марьюшку на длинную и широкую лавку, прикрытую вышитым ковром.       — А рана где?       — Залечила. Это Марья, внучка Ведьмы болотной.       — Невеста Кощея?! — охнула женщина, и Марья с трудом разлепила глаза, в которые будто кто песка щедро сыпанул.       — Не невеста уже. Пусть свою Руту любит, пока чирей на заднице не выскочит, — от души пожелала Марьюшка, оглядываясь.       Горница была большая и светлая. Пара лучин по углам, печка, много лавок, два длинных стола. Все чистое, выметенное, убранное. Рушники на стенках расшитые, да так искусно, что и поверить нельзя, что то человек делал. Рядом стоял Лад, в человечьем облике оказавшийся высоким, широкоплечим и суровым мужиком, годам так к двадцати двум-двадцати четырем. Брови кустистые, черные, кудри вороные, лицо словно из дерева вырубленное. А глаза все те же — ореховые с зелеными крапинками. За его спиной топтался мужик пониже и лет на двадцать постарше, очень на него похожий, только бородатый и сероглазый. А еще в горнице женщина стояла, низенькая, Ладу по грудь, пышненькая вся, точно каравай. Коса длинная в венок затейливый на голове уложена, платок на плечах пуховый, серый, сапожки новые. А глаза совсем как у Лада. Женщина к Марьюшке подошла, лоб ей потрогала, точно мать родная. Улыбнулась светло, так что ямочки на щеках появились, и указала на себя:       — Здорова будь, Марья. Меня Радой Побегайло кличут, вон муж мой, Гордей, а это сынок наш второй, Ладислав.       — И вам здравия, — поздоровалась Марья, глядя на Лада с опаской и укором. Ей все еще невдомек было, зачем он ее к родителям привез, давно уже положено было молодцу свой дом иметь.       — Красивый у меня сынок, правда? Не смотри, что грубый снаружи, сердце у него доброе, руки золотые, все в доме и справит, да и за лесом хорошо следит. Гордость наша.       — Никак сватаете, тетка Рада? — попыталась отшутиться Марья и напоролась на внимательный взгляд женщины.       — А если и сватаю? Всяко получше Кощея-то, немочи бессмертной.       Марья еще раз с головы до пят Лада оглядела. И впрямь получше. Кощей худой, нескладный, острый весь, суетливый, вечно как струна натянутая. А Лад спокойный, надежный, здоровый. И теплый — живо Марья вспомнила, как быстро мех медвежий ее согрел.       — Не хочу замуж, — зажмурившись, поделилась она с Радой. — Муж в горнице запрет, заставит прясть и на стол готовить, а я не умею. Даже каша и то не моя была. И я некрасивая. Тощая вся, как жердь. И груди нет!       Руки Марьи накрыли теплые здоровенные ладони.       — А я и не тащу замуж. Погоди, мать, — Лад прервал уже открывшую рот Раду, подняв руку вверх. — Но и ты меня пойми. Я тебя у Демьяна отбил, на его земле, весной. Если мы с тобой ночь не проведем, он на меня войной пойдет. Я знаю, как сделать так, чтобы без уда. И боли не причиню. Решайся, Марья. Одна ночь.       Марья покосилась на их руки переплетенные — ее бледная ладошка в смуглой руке оборотня совсем детской казалась. Заглянула в глаза Ладу, а там целый мир из точек и загогулинок карих и полосочки зеленые, красивые. Как зачарованная кивнула. Незаметно вошедшая в горницу Снежанка взвизгнула и в ладошки счастливо захлопала. Лад подхватил Марьюшку на руки снова, из горницы вынес, они двор широченный пересекли, а после в другом доме оказались, поменьше.       — Я внучка ведьмы, сама ведьма. Ты за ночь со мной силой заплатишь, — Марья послушно отпустила плечи Лада, когда тот, как пушинку, усадил ее на печь. Теплая та печка была, уже затопленная, огонь трещал весело, и Марьюшка первая к полушубку потянулась.       Лад ее понял немного не так, и к губам прижался, порывисто да жадно. Марья сразу поплыла — давно у нее таких настойчивых да жарких не было. Сама с плеч могучих одежку потянула, и оборотень поддался, на ощупь раздеваясь. Марья с тугими завязками платья завозилась, очень стараясь на поцелуи долгие отвечать. Лад помог ей платье стянуть, но рубаху белую нижнюю снимать не стал, видать, чтоб не пугать. Только промеж ног руку положил, горячую, твердую, тяжеленную, ну точно лапа медвежья. Собой сверху накрыл, и Марье мигом душно стало — снизу печка грела, сверху — Лад. А тот времени даром не терял, от портков Марью освободил, ножки ей целовать стал, от косточки и выше. В руках погрел, прикусил легонько, и по телу девичьему волна жара расползлась.       — Косы распустишь, змейка?       Марья на прозвище и не обиделась совсем — сама знала, что тощая, длинная да с глазами хищными. К волосам потянулась, распустила тугие бублики за ушами, потрясла головой. Лад в волосы сразу пальцы запустил, как в шелк заморский. К шее губами прижался, позволил и Марье свое тело вдоволь потрогать да погладить. И медленно сполз вниз, задирая подол сорочки. Поцелуи — быстрые, чуть кусачие, острые — покрыли бледные бедра. Лад принюхивался к ней, точно зверь, и Марьюшка со стыдом подумала, что хорошо было бы до этого в баньку сходить, ну или подмыться как, но Лад, словно мысли ее прочитав, снова поцелуем отвлек, да пальцы аккуратно ввел.       — Какая жаркая… Змейки с холодной кровью, а ты тугая, узкая. И красивая, — прошептал он спускаясь к коленкам, и поочередно целуя каждую.       Марьюшка от ласк совсем расслабилась, и Лад наклонился, накрывая лоно губами и касаясь языком. Марья вскрикнула тонко, словно птичка, ноги шире сами по себе раздвинулись. Губы у Лада тоже были горячие, а язык — длинный, тонкий и умелый. Он ее и покусывал легонько, и посасывал, точно леденец с ярмарки, и круги выписывал. А под конец, когда Марья совсем расслабилась, да сама двумя руками в его кудри зарылась, голову лобастую к себе пригибая, чтоб отрываться не смел, Лад и вовсе быстро-быстро языком задвигал, да так справно, вместе с двумя пальцами внутри, что у Марьюшки в животе словно змей огненный крылья расправил. Марья снова застонала, долго да сладко, ловя остаточные искорки непривычной неги — Кощей ее так за неполный год всего пару разочков радовал, Марьюшка по дурости за двоих работала.       — Тише, змейка моя, тише, — Лад поднял голову и заглянул Марье в глаза, словно спрашивал, в порядке ли она.       Марья слабо кивнула и попыталась привстать.       — Лежи, краса, вороная коса, — Лад небольно щелкнул ее по лбу и уложил обратно. Сорочку опустил, одеялом стеганым накрыл.       — А ты?       — Я и сам с собой справлюсь, отдыхай, — Лад улыбнулся шало и вытер измазанное в слюне и соках Марьюшки лицо.       Девушка, впрочем, спокойно лежать не стала, все же села, в одеяло кутаясь, к стене растерявшегося оборотня толкнула, да руку храбро в его штаны запустила. И охнула глупо — куда уж там Кощею! Пальцы на чужом естестве еле сошлись, а Лад только цокнул языком, да взгляд за ресницами спрятал.       — Боишься? — тихо-тихо спросил, когда Марьюшка, самой себе не веря, с него штаны стянула, чтобы при свете лучины разглядеть все хорошенько.       — Ух ты! Здоровенный какой, — девушка погладила истекающую вязким предсеменем темно-красную, налитую кровью головку. — И не боюсь я вовсе. Он тебе не мешает? Ну, в штанах же такое тяжело носить, наверное.       — Тяжело, когда девки в ужасе от тебя бегут, стоит до дела дойти, — усмехнулся Лад, но как-то горько.       Марьюшка сочувственно погладила крепкий уд, понимая боль оборотня — с ее-то опытом тоже, коли желания любиться не было, то и Кощея с его отростком принимать тяжко было, а тут такое… счастье.       — Ничего. Я руками все смогу, ты не думай о плохом, — попросила Марьюшка, из раздумий выпав, да покрепче уцепилась, на пробу вверх и вниз кулаком проводя. Сама к губам потянулась, а потом и вовсе на колени к Ладу перелезла, за шею второй рукой оплела, ноготками острыми, длинными вцепилась, царапая. Лад выдохнул медленно, влажно, в поцелуй ее завлек, такой долгий и нежный, что Марья бы точно сомлела, если бы не сидела уже.       Лад язык ей в рот просунул, и Марьюшка, с такой лаской незнакомая, вся закаменела, а медведь, быстро опомнившись, отстранился недалеко, в глаза сверху вниз заглянул — даже в таком положении он над Марьюшкой возвышался немного, и спросил спокойно:       — Научить?       — Учи, — согласилась Марьюшка, и стала всем приказам подчиняться. И свой язык навстречу высунула, и робко чужие клыки им огладила, и переплела с языком Лада.       А тот дышал тяжело, целовал сладко, до дрожи в коленях. А затем, когда Марьюшка и сама почуяла, что он к краю близко подошел, Лад ее ручку нежную, маленькую, с себя скинул, сжал крепко, больно, пару раз двинул туда-сюда и выгнулся, гордо уязвимое подставляя. Марьюшка подумала, что сейчас бы ударить в то горло, да сбежать. Потом на тяжело дышащего оборотня посмотрела еще разок, да прижалась всем телом, греясь. Лад руку грязную о свои штаны вытер, выпутался из них, на печь рядом с Марьюшкой лег, ближе ко входу, чтоб ей даже в мелочи не поддувало.       — Ну и вкусная же ты, Марья, точно голубика, — Лад на спине вытянулся и руку отогнул, мол, ложись.       Марьюшка и легла, а ей вместо привычного храпа в ухо одеяло на плечи повыше натянули и в лоб поцеловали, так скромно и нежно, будто не они тут совсем недавно непотребствами разными не занимались. С медведем под боком жарко стало, а без одеяла холодно. Марьюшка повозилась, села, в лицо Ладу заглянула.       — Я сниму сорочку?       — Боюсь, если ты сорочку снимешь, краса моя, меня ни одна цепь не удержит, — хрипло проговорил оборотень, хмурясь.       Марьюшка вспомнила зелье, что ей Дарина от нежелательной тяжести перед уходом скормила, затем бархатную тяжесть уда в своей ладони, да улыбнулась шало, весело. Сорочка улетела с печки на пол, а голая Марьюшка поверх живота оборотня села. Поерзала всласть, заново и себя, и его возбудила, руками в грудь широкую уперлась и наклонилась, почти ложась поверх горячего, не хуже печки, тела. Одеяло по плечу скатилось, и Лад его сразу на место вернул.       — В спину холодно будет. Сможешь сама, краса моя, али помочь?       — И как же ты мне помогать будешь? — рассмеялась Марьюшка и осеклась, когда Лад ее приподнял за бока и напоказ туда-сюда подвигал. И так легко, словно Марья и правда пушинкой была.       — Помоги, — попросила девушка, тряхнула головой, и косы тяжелые по спине и плечам плащом рассыпались.       — Голубика моя, — проворчал Лад, но глаза были довольными, счастливыми. Марья с него привстала, руку вниз опустила, уд нащупывая, и потихоньку опустилась. Это оказалось тесно, почти до боли, но Лад не давал ей резко дергаться, сам двигал, размеренно и потихоньку, за бока обхватив. Бедрами даже не думал толкаться, ждал, пока полюбовница привыкнет.       Марья расслабилась, по заветам опытной Дарины, руками покрепче в плечи парня вцепилась и прогнулась, точно кошка. А когда она вволю напрыгалась, так что ноги устали, Лад ее придержал немного и руку вниз опустил, пальцы послюнив. Зажал отросточек маленький, что уже давно ныл сладко, потер, покрутил, поглубже толкнулся, и Марьюшка снова змея огненного внутри почувствовала. Лад дождался, пока она успокоится, вытащил себя медленно, без рывков, Марью на печь переложил и снова рукой себя наскоро ублажил. Марьюшка так вымоталась, что заснула сразу, едва медведь к ней под бок вернулся.       А через пару лун к дому Болотной ведьмы сваты пришли. Марья стояла себе в углу, печь колупала по старому обычаю, да все на кокошник Всеславин косилась, бусинами расшитый.       Счастливым оказался.