Хозяйка леса

      Девчонка была странная: хоть и дочка купца по виду, а не пугливая. Полушубок богатый, каменьями блестящими расшитый, лисья пушистая шкура на плечах, кокошник здоровенный, красно-зеленый, с бусинами да бисером, в тон остальной одежке. Лет восемнадцати на вид, губы полные, алые, нос остренький, брови коромыслом, румянец во всю щеку и глаза, что спелые вишни — большие, круглые, темно-карие. Девчонка заботливо накрыла рогожкой сомлевшую полнотелую няньку, с осуждением вздохнула вслед сбежавшим при виде лесного хозяина горе-охранникам, прихватила какой-то казанок чугунный и спрыгнула в снег, рядом с Ермолаем, ничуть не боясь медведя страшного, косолапого. Деловито потопала на месте подбитыми красными сапожками и звонким, задорным голосом выдала:       — Ну веди, дядька медведь!       Ермолай так растерялся, что и повел. К себе, в ухоронку — все же дело к закату шло, и морозец пощипывать даже сквозь толстую медвежью шкуру стал, а девчонка по виду, что цветок летний — нежная да прихотливая. Он даже впереди пошел, чтобы дорогу расчищать, купеческая дочка с ее низким росточком почти по колено проваливалась в снежные завалы.       До схрона Ермолая добрались еще засветло, девчонка оказалась бойкая и даже на тяжесть казанка своего не жаловалась. Спокойно зашла в лесную сторожку, потрусила сапожки в сенях, а Ермолай меж тем за домишком в человека обратился да к ней вернулся.       — Ой. Какой вы красивый и большой, — девчонка при виде Ермолая еще сильнее зарумянилась и скинула свой полушубок, оставаясь в плотном темно-зеленом платье. Кокошник тяжеленный скинула, а под ним — толстая, с ее кулачок коса, медно-рыжая, длинная, аж до пояса. Тоже тяжеленная небось, Ермолай даже представить себе побоялся, сколько эдакая краса весит. Рядом с этой писаной красавицей он сам себе косолапым неуклюжим медведем показался — здоровенный, сутулый, но широкоплечий, кулаки пудовые, а на лицо так и вовсе урод, глаза маленькие и темные, с навьим блеском зеленым в глубине, лобастый, весь рябой и косматый, ну как есть медведь.       — Меня Любавой кличут, а вас как звать, дядька медведь?       — Ермолай, — прогудел оборотень и махнул рукой на стол, мол, присаживайся.       А сам у печи засуетился, дичь, наловленную с вечера, разогревать начал, лишь бы на девчонку лишний раз не пялиться. Та осмотрелась быстренько, хотя не на что было: стены голые, одежда хоть и чистая, да совсем простая, пара лавок длинных, печка, сундуки по углам, грубо сколоченный стол посередке — вот и все убранство. Ермолай роскошничать не любил, хоть на снегу спать мог, а редкие русалки-полюбовницы надолго в его доме не задерживались, с рассветом уходили, как туман над рекой.       — Это ваш дом?       — Мой.       — Вы навь?       — Навь.       — Невесту ищете?       Ермолай чуть не пролил щи и осторожно поставил казанок на печь. Девчонка спрашивала не зря — у местных с лесной навью давний договор был, о невестах да женихах. Раз в чертову дюжину лет мог навий народец человека себе попросить, кто приглянулся. Да только из свободных лесных, почитай, только он один и остался. У лешака, скряги старого, уже три дюжины лет женка из людского племени была, сварливая, ревнивая, но красивая, с волосами цвета воронова крыла и глазами раскосыми, от природы зелеными, как чистый малахит. Ведьма Зоряна себе в прошлый уговор человеческого юношу увела, да тот здоровьем слабый был и помер быстро, не то от чахотки, не то от болотной хвори. Так с тех пор и куковала одна — навьи дети всего один раз в жизни крепко-накрепко любят, больше не дано. А Добронрава, вторая ведьма, что у западного края домик себе сколотила, утопленницу юную присмотрела, да так крепко у них сложилось, что даже госпожа Навь, что всем лесным заместо матери родной была, против того и слова не сказала.       Редко у нави свои дети рождались, и только от бывших людей. За них госпожа Навь каждого третьего путника из болотных топей выводила, детей почти не крала, если только сами в глубину не завалятся, да приют утопленницам исправно давала. И из года в год Ермолаю пеняла, чтобы невесту себе присматривал, а медведю и без того дел в лесу хватало — то нечисть расшалится, то ведьмы костры свои запалят, не спросив, то лесники с топорами молодые деревца порубят. Хрупок был мир меж двумя мирами, и мог еще хрупче стать, реши он увести себе невесту, да еще и из знатного или богатого рода.       — Ой, у меня же каша есть! Пшенная, вкусная, с маслом уже!       Девчонка подхватилась, суетливая, веселая, похожая на шуструю и бойкую белочку. Казанок свой на печь поставила, обернулась, улыбнулась приветливо, ярко, словно солнце летнее в одинокий дом заглянуло. Ермолай прикинул — она ему ровнехонько макушкой по грудь оказалась, ну совсем кроха, даже среди людей.       — Если уведу, ты навью станешь, как я. И я некрасивый. Старый. Рябой. И медведь, — попытался он убедить девчонку не совершать глупости, хотя в первый черед удерживать от них стоило себя. Ермолай уже сорок два лета отмерял, а купцовой дочке едва ли восемнадцать сравнялось, не по старому медведю такая краса.       — Тятя мне корчмаря Никона сватает. А он толстый, скупой и страшный. И хозяйство у него дурное, и слуги грубые, и изо рта воняет, хуже, чем в свинарнике. И к вину он куда чаще прикладывается, чем к воде. Можно я тут останусь, дядька медведь? Я шить умею, красиво, вот, сама вышивала, — Любава гордо показала расшитые мудреными узорами рукава платья. — И азбуке я обучена. И даже врачую чуть-чуть, меня бабка дворовая научила. И что навью стану, то не страшно. Лишь бы не к Никону.       Винить во всем стоило проклятую весну, Любавины глубокие, яркие и живые глаза да обыкновенную похоть. Сорвался Ермолай, как по щелчку. Девчонку на руки подхватил, на печь закинул, где потеплее, чтобы не замерзла невзначай. К своей рубахе потянулся и с удивлением заметил, как Любава покраснела и сама пуговки на платье расстегивать начала. А дальше Ермолай только и успевал, что на поцелуи робкие, несмелые еще отвечать, да из рубахи грубой выпутываться.       Девчонка оказалась и на вкус сочная и сладкая, как лесная земляника. Гладила толстую кожу Ермолая совсем без страха, по старым шрамам да родинкам нежными поцелуями прошлась, будто бабочка крыльями приласкала. За ухом почесала, как любимца домашнего, в спутанные космы темно-каштановые зарылась, распутывая и расправляя. Ермолай и не спорил — некогда было, он их обоих потихоньку раздевал, медленно, чтобы сокровище в своих руках не напугать.       Любава вся словно светилась изнутри. Грудь высокая и большая часто вздымалась, не то от похоти, не то от опаски, не то сразу от всего. Соски у нее оказались маленькие, светлые совсем, бедра жемчужные, крутые, а талия тоненькая. Настолько, что, когда Ермолай ее руками обхватил, непрерывное кольцо получилось. Оборотень поскорее накрыл девушку собой, чтобы не мерзла, а та только руками его за шею обняла, как крыльями. Видно было, что боялась, и мужика незнакомого, сильного, и медведя в нем, но смелой оказалась, пообвыкла немного и сама ласкаться полезла. Гладила по спине влажными горячими ладошками — а у Ермолая крупные мурахи по телу бегали. Обняла ногами за бедра — в очах помутилось. А уж когда портки из тонкого заморского сукна позволила стянуть, так и вовсе хорошо стало.       Руки медведя — грубые, чересчур большие, жесткие, как лопаты, странно смотрелись на белой коже девушки. А она и не думала сопротивляться, только вздыхала влажно, металась по полатям, так, что коса рыжая совсем распустилась, да пальчиками за плечи держалась, будто то ее опора единственная была.       Ермолай усилием воли вынырнул из медового дурмана похоти. Еще раз посмотрел на красу это первозданную, в его скромном да полупустом доме каким-то чудом оказавшуюся, да так и замер. Не место этой девке в лесной сторожке, ох, не место. И среди нави тоже — слишком живая, яркая, как огонек свечи, бойкая да упрямая. Нельзя ему было к ней прикасаться, да только тянуло что-то, словно в омут. И Ермолай решился — подхватил ладные бедра, раздвинул пошире, да по полатям ниже сполз, забиваясь в уголок. Любава голову удивленно приподняла, но спросить не успела, Ермолай наклонился и прижался губами к нетронутому розовому отросточку меж бедер, похожему на бутон.       Девушка застонала сладко, громко, снова запустив назойливых мурашей по грубой медвежьей шкуре, бедра сама еще шире развела, да проворные пальчики в космы Ермолая запустила, потягивая да поглаживая. Ермолай убедился, что все ей понравилось и наклонился обратно. Она даже тут пахла хорошо — немного горько и влажно. Поерзала, устраиваясь удобнее, и Ермолай послушно замер, позволяя ей лечь, как нравится.       Когда к ласкам вернулся, девчонка задрожала вся, покраснела еще сильнее, пальчики в волосах сжала до боли, но Ермолай на то даже не дернулся, слишком уж отрадно с ней было. Он ее любил, как в последний раз — страстно, терпеливо, долго. Девчонка первое время кривилась от неловкости, но порядком расслабилась, стоило Ермолаю вспомнить все полушутливые советы Добронравы. А уж ее стоило послушать — пара ее, русалка Древляна, каждый раз из домика ведьмы такая разнеженная и довольная выходила, ну точно кошка по весне.       Ермолай лизал, покусывал и поглаживал, и языком, и пальцами старался, лишь бы красавице своей угодить, благо навью был и не дышать мог довольно долгий срок. Любава зажалась, заметалась еще сильнее, молочные бедра приподнялись и затвердели, а дыхание совсем сбилось, стало частым и прерывистым. Она больно вцепилась в волосы оборотня, потянула, еще сильнее прижимая его губы к лону. Ермолай понятливо втянул влажные и покрасневшие от предыдущих стараний лепестки в рот, и Любава напряглась и выгнулась, как ивовый прутик.       — Ух ты, дядька медведь! А ты всегда так любишься или только в первый раз? — отдышавшись немного, девица Ермолая на себя потянула, на полати опрокинула и поверх него заползла, вытягиваясь, грелась так, видать.       — Только сегодня. А завтра ты к отцу вернешься. Нетронутая, — отрезал Ермолай сурово и тут же осекся, не зная, что делать с прозрачными слезинками, повисшими на темно-рыжих пушистых ресницах.       — Прогоняешь, да? Я не так сделала? Почему нельзя остаться? Я послушной буду, ты только не гони, дядька медведь. Я научусь!       В доказательство девчонка руку опустила и в портки одним махом залезла, а там все уже давно таким твердым было, что хоть дрова коли. Ермолай глухо охнул сквозь зубы, за руку ее ухватил, вытаскивая, рыкнул повелительно, чтоб смирно сидела, пытаясь отдышаться и удержать себя от дурных поступков. Хватка у девчонки оказалась что надо, крепкая, жесткая, почти мужская. Такая правильная, что зубы свело от желания присвоить ее и оставить в этой сторожке навсегда. А уж о том, какого ребенка она могла бы ему подарить, даже задумываться не хотелось — такая тоска за сердце хватала, что хоть вой.       — Нет, я сказал! Нельзя тебе. И мне нельзя. Сиди тихонько, — прикрикнул на нее, а у самого сердце сжалось. Чтобы грубость свою сгладить, накинул ей одеяло стеганое на плечи, заодно от соблазна себя оградил. Девчонка надулась, как мышь на крупу, к стенке отвернулась, только плечики точеные дрожали над одеялом.       — Зачем тогда увел с собой, если забирать не хотел?       — Там яму волчью лихие люди вырыли. Я отпугнуть хотел, — нехотя пояснил Ермолай и спрыгнул с полатей, чтобы проверить дичь в своем казанке. — А тебя по дурости увел. Растерялся.       — Отчего ж теряться? Ты — лесной хозяин, грозный да здоровый. Неужто девок никогда не видел? — Любава перестала обижаться и повернулась лицом, разглядывая его во все глазищи.       — Таких красивых — не видел, — так же нехотя ответил Ермолай и полез за запасной рубахой в один из сундуков. — Ночь уже почти, тут останешься, а утром к деревне тебя выведу. Щи и дичь на столе, я на улице переночую.       — Холодно ведь, — Любава прикрылась одеялом и полностью села, одними глазами умоляя Ермолая остаться.       — Я медведь, мне не холодно, — отрезал Ермолай и ушел во двор, дрова колоть да круги наматывать от бессилия и дурных, недостойных хозяина леса мыслей — бабы у него давненько не было, а такой красивой так и вовсе никогда.       Ермолай раз за разом опускал топор, а те колоды, что не получилось разрубить, руками рвал на части, применяя дикую, неукротимую навью силу. Правда, долго так не выдержал, заглянул в окошко, благо девчонка лучину не потушила. И спать она тоже не стала, нитки нашла, что Зоряна когда-то ради шутки подарила, и рубаху Ермолаю расшивать стала. Иголка так в умелых руках и порхала, а по личику бледному слезки одна за другой, точно жемчуг, катились.       Ермолай выругался грязно, как при девицах делать уж точно не подобает. В густую темноту леса покосился, но госпожа Навь советы не торопилась давать, оставляя выбор на его совести. В дом вернулся, громко и зло топая, рубаху, мокрую от пота, с себя сорвал, на девчонку притихшую строго глянул и спросил в лоб:       — Хорошо подумала? Со мной останешься — домой больше никогда не вернешься. Нечистью станешь, путников с пути сбивать будешь. За хозяйством моим смотреть. Госпоже Нави кланяться. Ребенка мне родишь, и он тоже навью станет.       Любава вскинула вверх зареванное личико с глазами-омутами, в которых плясали два отражения желто-красного огонька. Улыбнулась слабо, неверно, а затем и вовсе рассмеялась, и смех этот хрустальной капелью по дому прокатился, делая его живее и больше.       — Дурной ты, хоть и хозяин леса. Ну вернусь я домой, к тяте, ну отдаст он меня Никону, а деньги за то мачехе да сводным сестрам-мерзавкам на обновки пойдут. А я всю жизнь буду с постылым и страшным жить. Детей ему рожать, по ночам терпеть, сплетни соседские бесконечные и пустые выслушивать, перед гостями мужа в ножки кланяться, как рабыня простая, — девчонка головой тряхнула, подбородок упрямо вскинула, губы поджала. Откашлялась, чтобы голос не дрожал, и снова улыбнулась, даже взгляд потеплел: — А тут ты — целый хозяин лесной. Ласковый, добрый, обогрел, пожалел, обо мне больше отца родного позаботился. И ты не злой совсем, как ты хозяином тут стал, пропадают только глупые, пьяные или совсем больные, кого родители сами в лес умирать относят. Ты бы, если бы мной был, кого сам выбрал?       Ермолай тяжело вздохнул и подошел поближе, опускаясь перед Любавой на колени. Стер пальцами слезы девичьи, на рубаху свою покосился. А там красный петушок на отвороте, почти готовый. Ровненький, справный, как огонек крохотный, теплый. Домашний.       Больше Ермолай не думал — дотянулся до ножа на столе, прижал лезвие к указательному пальцу, и Любава испуганно охнула, завидев густую, почти черную навью кровь. Оборотень еще раз вздохнул, решаясь, и поднес палец к губам девушки.       — Пей. А на утро навью станешь.       Любава улыбнулась, светло и счастливо, потянулась к пальцу, губами послушно обхватила, и Ермолай почувствовал, как в паху снова потянуло, уж больно горячими да ласковыми были алые губки и юркий язычок. Он аккуратно вытащил из нежных рук шитье, затушил лучину, подхватил девушку на руки и понес к полатям — теперь сдерживать себя смысла не было. Любава притихла, как мышка. Снова сама платье сняла, портки в сторону отложила. Волосы распустила, будто чуяла, что Ермолаю так больше понравилось.       Снова испугалась его касаний, откровенных и горячих, но мужчина не дремал, позволяя привыкнуть к своему присутствию. Уложил ее на спину, начал шею лебединую гладить, губы поцелуями терзать, по лицу пальцами робко водить. Любава совсем разнежилась, замурчала довольно, что кошка домашняя, за плечо его игриво укусила. Ермолай вздрогнул, заглянул в глаза-вишни и выпалил на одном дыхании:       — Сама укусишь до крови, и тот след никогда не пройдет. А я другую жену себе взять не смогу, даже если ты умрешь.       Любава серьезно кивнула и пригнула его голову к своей груди, намекая. Ермолай усмехнулся, поправил ее под собой, чтобы не давить всем телом, и вернулся к ласкам, обхватывая губами твердый сосок. Много ей, чтобы распалиться, и не понадобилось. Ермолай сначала пальцами проверил, чтобы влажно да мягко было, предупредил глухим от похоти голосом, что будет немного больно — все же он не только ростом и силушкой молодецкой удался, но и в штанах имел приличное хозяйство. Вошел медленно, плавно, полностью замер, да поцелуями от боли отвлекал, пока дрожь не прошла. Затем двинулся осторожненько, по чуть-чуть, проверяя, покачиваясь, чтобы без рывков все было. И без того девчонка от боли зажалась резко, закаменела вся. И Любава отозвалась — расслабилась постепенно, пальцами в густые космы на затылке медведя зарылась, сама к губам потянулась. И кто такой был Ермолай, чтоб невесте своей отказать?       А под конец, когда толчки стали совсем частыми и беспорядочными, а удовольствие глаза сплошной пеленой застило, он руку вниз опустил и бугорок припухший и влажный легко меж пальцев потер. Любава тоненько вскрикнула, уже знакомо задрожала и пальцами в плечи Ермолая до отметин лиловых впилась, как хищница какая. В ней так туго стало, так горячо, так маетно, что Ермолай и сам не выдержал, простонал коротко в подставленную шейку, да выплеснул семя ей на живот, еле вытащить успел. Ребеночка до одури хотелось, но Ермолай придерживался старых обычаев и считал, что сначала сойтись покрепче нужно, а уж потом детей плодить, тем более, больше одного ребенка за всю жизнь у навьих быть не могло. Всему свой час.       — Понравилось, белочка? — Ермолай своими портками стер влажное пятно, улегся на полати и затащил Любаву поверх себя, водя руками по влажной узкой спинке.       — Понравилось. Мне больно будет? Ну, навью становиться?       — Нет. Заснешь человеком, а проснешься — навью. Не бойся, белочка, ты теперь — хозяйка леса.       Любава зафырчала, всласть потянулась, щекоча грудь Ермолая длинными распущенными локонами. Устроилась поудобнее и довольно улыбнулась, медведь то кожей на груди, прямо поверх сердца, почувствовал.       — Доброй ночи тогда, муж мой.       — И тебе, жена, — прошептал Ермолай в медную макушку и слабо помахал бледной, как сама смерть, госпоже Нави, скалящей свои длинные и острые зубы в окошко.       

***

      Утром проснулся Ермолай от острой боли в плече. Подхватился, чувствуя во всем теле удивительную легкость и безмятежность, уставился во все глаза на хихикающую рядом Любаву. Девчонка игриво подмигнула и слизала остатки темной крови из прокушенного медвежьего плеча. Губы у нее после вчерашних поцелуев были красные, как кровь, да опухшие, а глаза — шалые, темные, глубокие, точно омут, и отблеск на дне появился, знакомый такой, изумрудный, как трава по весне.       Охотники, с раннего утра отправившиеся на поиски пропавшей девицы, обнаружили на полянке возле сторожки довольную Любаву, кормящую бурого лесного медведя кашей с ложки. Сплюнули с досады, поругались вполголоса и вернулись к купцу ни с чем — оборотень в своем праве был невесту требовать, да и из нави человека обратно уже не сделаешь.       Девчонка улыбнулась им вслед, зубасто, широко, рукой помахала и приласкала медведя, как ручного зверька. А тот вместо того, чтобы выпрямиться гордо и руку чужую с себя стряхнуть, только выдохнул шумно и влажно, и в плечо Любаву боднул, играючи.       Всякая живность мелкая, да не очень, на поклон выстраивалась. В лесу появилась новая хозяйка.